В августе, уже после того, как Викторова дала согласие работать на КГБ, она в первый раз побывала в Москве. После работы ее встретил неприметный сотрудник, мельком показал удостоверение и отвез в аэропорт. У Татьяны не было с собой ни паспорта, чтобы купить билет и сесть на самолет, ни денег, чтобы жить в чужом городе. У нее в кошельке оказалось только около рубля мелочью, оставшейся после обеда в заводской столовой. Сопровождавший Викторову сотрудник летел в столицу по делам. В аэропорту он провел девушку мимо стойки регистрации пассажиров сразу к трапу самолета. Заботливая стюардесса предложила им занять любые свободные места. Самолет летел на запад, без промежуточных посадок, так что приземлился он в Москве в то же самое время, что взлетел из Сибири. В аэропорту «Домодедово» Викторовой занялся другой сотрудник, мужчина лет тридцати пяти, представившийся Анатолием. Несмотря на кажущуюся молодость, он был опытным психологом-установщиком, способным за непродолжительное время составить психологический портрет человека. Новый знакомый поселил Татьяну в гостиницу. Весь следующий день он возил гостью по Москве, показывал достопримечательности столицы. Ночью Анатолий напечатал отчет, в котором указал, что в Москве девушку удивили только две вещи: небольшие размеры Красной площади и огромнейшая очередь в Мавзолей.

— Это же самая большая очередь в Советском Союзе! — воскликнула Викторова. — Ни за что в жизни не стала бы весь день стоять, чтобы на Ленина посмотреть. Я его портреты с детства каждый день вижу. Даже на деньгах он есть.

Большой театр, куда сотрудник КГБ завел Татьяну на экскурсию со служебного входа перед спектаклем, ВДНХ и ГУМ на гостью столицы впечатления не произвели. На другой день с Викторовой работал психолог-настройщик, который утром изучил отчет коллеги и уже знал, как надо действовать. Настройщик повез Татьяну по магазинам, торговавшим женской одеждой из братских социалистических стран. Викторова была зачарована товарным изобилием. Она подолгу рассматривала платья и кофточки, некоторые примеряла и горестно вздыхала, что не может ничего купить даже за ту символическую цену, которая стояла на ценнике. Вечером Татьяну посадили в самолет, и она вылетела домой. Авиалайнер двигался на восток и прибыл в Сибирь только ночью. По пути Викторова, закрыв глаза, вспоминала странную поездку в Москву, во время которой ее никто не готовил к предстоящему заданию. Но это только так казалось! Психолог-настройщик знал свое дело. Не сказав ни одного лишнего слова, он подтолкнул Викторову к мысли о том, что она может начать жизнь заново и пользоваться благами, которые ей предоставит сотрудничество с могущественной организацией.

Деньги в СССР имели две стоимости: общую — для всех граждан страны — и повышенную — для избранных. Квалифицированный рабочий на заводе мог получать до 240 рублей в месяц. Импортные джинсы известных фирм-производителей стоили на рынке от 180 до 200 рублей. Сотрудник аппарата райкома партии получал в среднем 150 рублей. Фирменные джинсы он мог купить в спецотделе Центрального универмага за 120 рублей, то есть обычные советские рубли в его руках имели фактический номинал на 60 процентов выше, чем у рабочего. В СССР с начала 1970-х годов дефицитом было все: от продуктов питания до автомобилей. Кто мог достать дефицит по государственной цене, тот принадлежал к средним слоям общества, выше которых были только небожители: крупные партийные деятели, известные ученые, представители искусства, подпольные цеховики и нечистые на руку хозяйственники. Рашид Абдуррашидов принадлежал к элите общества, к ее высшему слою, но позиция его была шаткой. В случае смены власти в республике новый глава Узбекистана мог отправить его за решетку, и тогда Рашид в одночасье лишился бы всего: и дома, и состояния. Приветливый настройщик из КГБ при любой смене власти остался бы на своей должности и мог бы пользоваться всеми благами закрытых распределителей. Викторовой после поездки в Москву захотелось позабыть о своем порочном прошлом и начать жизнь заново, но уже на новых стартовых позициях, с допуском в «закрома Родины», открытые далеко не для всех.

«Я выполню все, что они мне скажут», — твердо решила она.

Игорь Моисеевич, прочитав отчет о пребывании Викторовой в Москве, остался доволен. Набросав некоторые свои соображения в спецблокнот, он пошел на доклад к полковнику.

— Московский настройщик уверяет, что Викторова была ошарашена возможностью вполне легально приобрести дефицитные вещи, и теперь станет работать не за страх, а за совесть. Вернее, за толстый кусок колбасы, которым мы ее поманим. Психологические выкладки наших коллег интереса не представляют. Я лично после первого общения с Викторовой убедился, что она умом не блещет, но для выполнения задания ей какие-то особые навыки не потребуются. Она поедет в Ташкент без специальной аппаратуры. Звукозаписывающая техника или фотоаппарат для скрытой съемки ей совершенно ни к чему.

— У нее при себе будет другое оружие! — весело согласился полковник. — Как у нее с памятью? Она запомнит весь тот поток информации, который обрушит на нее Абдуррашидов? Судя по записям, он как выпьет, так начинает болтать без умолку. Хвастун! Трепач. Папаша бы ему голову оторвал, если бы узнал, что он выдает какой-то проститутке семейные тайны.

— Специалисты из двенадцатого отдела заверили, что если Викторова забудет трудные узбекские имена, фамилии или географические наименования, то они вытащат из нее эту информацию под гипнозом. Московские коллеги уверены, что у Викторовой большой объем памяти, неиспользуемый для восприятия и хранения информации.

В самом конце августа Игорь Моисеевич дал Викторовой каталог женского импортного белья, который был на английском языке.

— Из всего журнала выбери три разных, но похожих между собой комплекта белья, — сказал он. — Через месяц выбранные тобой вещи привезут. Один комплект ты будешь носить, чтобы привыкнуть к нему, а два других оставишь для поездки в Ташкент. Перед нашим дорогим другом ты должна предстать во всей красе.

Викторова бегло полистала каталог и сказала:

— Я бы этот журнал за двадцать пять рублей в отделе кадров продала. У меня бы его с руками оторвали только для того, чтобы посмотреть, какая красота на свете есть.

— Даже не думай! Каталог вернешь мне с отметками около выбранных вещей. Кстати, как ты объяснила в общежитии свое отсутствие на выходных?

— Каменевой сказала, что провела все это время с новым любовником. Она поверила. Больше мое отсутствие никого не заинтересовало. Игорь Моисеевич! Вы можете переселить меня из Девичьего домика в другое место? Я не хочу больше жить с Каменевой в одной комнате. Она стала на меня смотреть исподлобья. Как бы чего не выдумала!

— Не получится! До твоего отъезда ты должна быть девушкой из женского общежития. Даже обычная рабочая общага не подойдет. Выполнишь задание — получишь отдельное жилье, а пока крепись, поменьше обращай внимания на соседок, особенно на Каменеву. Если вас не связывают взаимные клятвы или какая-то страшная тайна, то ничего она против тебя предпринимать не будет.

Взаимных клятв не было, а про обстоятельства смерти Алексеева Татьяна решила промолчать, чтобы ее не отстранили от выполнения задания. Поездку в Ташкент она рассматривала как пропуск в новую жизнь. Рисковать шансом сбросить старую змеиную кожу и появиться перед новыми людьми в совсем другом обличье она не могла.

Для Каменевой неожиданное исчезновение подруги было шоком. Все выходные она не находила себе места и не знала, что ей делать. Когда она утром в понедельник попыталась поговорить с Викторовой, то наткнулась на стену непонимания.

— В честь чего я должна перед тобой отчитываться, где была? — с нескрываемой неприязнью спросила Викторова. — Ты вроде не мать мне и не сестра, так что не спрашивай того, что тебя не касается.

«Это конец, — поняла Каменева. — Она нашла себе нового мужика, и скоро мне в общежитии даже поговорить не с кем будет».

У Каменевой была нелегкая судьба. В шестнадцать лет она влюбилась и уехала с пообещавшим жениться на ней мужчиной в другую область. Дома ее ничто не держало: родители превратились в алкоголиков, братья сидели в тюрьме. Друзей и подруг у нее не было, если не считать участников воровской шайки, возглавляемой одним из ее братьев. На новом месте жительства быстро выяснилось, что молодой семье жить не на что. Гуляя по городу, Каменева наметанным глазом заметила, что в одном из магазинов нет сигнализации. Она решила его обворовать и была поймана на месте совершения преступления. Пока Каменева сидела в следственном изоляторе, ее избранник нашел другую девушку и переехал на новое место жительства. Каменева получила условный срок, вышла на свободу из зала суда и встала перед выбором: что делать дальше? Оставаться в чужом городе она не хотела, возвращаться в поселок было стыдно да и незачем. Ее выбор пал на областной центр, где она устроилась на завод «Химволокно» вначале уборщицей, а потом, после окончания курсов, стала водителем электрокара. В общежитии она познакомилась с Викторовой, которая относилась к ней не как к мужеподобной некрасивой женщине, а как к обыкновенной девушке, с которой можно поддерживать дружеские отношения. Три года они жили в одной комнате, всякое между ними было, но все это время Викторова оставалась для Каменевой единственным близким человеком. Остальные девушки в общежитии сторонились ее, мужчины на работе не стеснялись при Каменевой обсуждать свои семейные дела, то есть за женщину ее не принимали.

Конец былому благоденствию наступил стремительно и внезапно. Вначале Викторова закрутила любовь с каким-то богатым нерусским мужиком, а потом нашла другого, с которым решила связать свою жизнь. Слова Викторовой «ты мне никто!» Каменева расценила как подлое предательство. Как она могла так сказать, когда именно Каменева не растерялась в трудную минуту и спрятала вещи Алексеева? Если бы не Каменева, то Татьяна сейчас бы не о мужиках думала, а в тюрьме сидела.

В последних числах августа Каменева, воспользовавшись тем, что осталась на весь день в комнате одна, тщательно обыскала вещи Викторовой. Вскрыть простенькие замочки на чемоданах для нее труда не составило. Суммы на сберкнижках повергли Каменеву в изумление. Еще больше поразил ее каталог женского нижнего белья.

«На нерусском языке написано, — отметила Каменева, листая журнал. — Крутого мужика она себе нашла, если он такие журналы ей подсовывает. Не сегодня, так завтра Татьяна из общежития съедет, и я останусь совсем одна. Словом перекинуться не с кем будет».

Каменева разложила вещи подруги так, как они лежали, и призадумалась. Ей вспомнился один давний разговор в курилке на заводе. Авторитетный слесарь Пахомыч, единственный человек, который по каким-то неуловимым признакам понял, что Каменева когда-то сидела в следственном изоляторе, сказал:

— Мне скоро шестьдесят лет, я много на своем веку повидал и могу дать тебе один совет: не майся дурью, роди ребеночка и стань такой же бабой, как все. Ребенок от тебя никогда не отречется, и тебе будет на кого в старости опереться.

В тот день Каменева сочла слова слесаря оскорблением и затаила на него злобу, потом почти забыла об этом разговоре, и вот теперь он всплыл как руководство к действию.

«Ребенка вынашивать я не хочу, — подумала она. — Мне даже подумать мерзко, что кто-то будет шевелиться внутри меня. Из детдома взять малышку — другое дело! Можно будет выбрать ребенка, похожего на меня, и он будет всю жизнь считать меня матерью».

Несколько дней Каменева обдумывала этот план. Викторова, понаблюдав за подругой, решила, что она впала в депрессию, но это было не так. Каменева решила круто поменять свою жизнь и раз за разом прокручивала в уме варианты, где ей взять отдельную комнату, в которой она сможет поселиться с усыновленным ребенком. Вопрос решился сам собой. В тот день Каменева работала во вторую смену. Днем она сбегала в магазин за сигаретами и, возвращаясь, заметила, что дверь в комнату Изместьевой открыта настежь. Сын Изместьевой стоял посреди комнаты, уставившись в коридор невидящим взглядом. Сама еще не зная зачем, Каменева посмотрела по сторонам и шагнула к ребенку, которого за ребенка не считала. Он для нее был биологическим браком, странным существом, живущим жизнью амебы, а не человека. Мать мальчика спала пьяная. В общежитии стояла тишина. Каменева открыла окно, посадила ребенка на подоконник и столкнула его вниз. Дело было сделано! После смерти сына Изместьеву должны были выселить из комнаты, а как в нее заселиться, Каменева уже продумала. Внезапно пришедший на ум преступный план удался бы ей, если бы не Свиридова, мелькнувшая около запасного выхода. Через два дня, когда страсти по выпавшему из окна мальчику улеглись, Свиридова предложила заплатить ей за молчание. Деньги пришлось вытрясти с Викторовой. Татьяна не хотела раскошеливаться, но Каменева пригрозила ей разоблачением, и бывшая подруга сняла первую сумму. Дальше было только хуже! Свиридова требовала денег еще и еще, и Каменева была вынуждена украсть у Викторовой перстень. Отдавая его вымогательнице, Каменева сказала:

— Еще хоть копейку потребуешь — я тебе шею сверну и никогда в жизни об этом не пожалею.

Свиридова угрозу восприняла реально и больше к Каменевой не подходила. Опасная ситуация вроде бы миновала, но тут Викторова обнаружила пропажу перстня и потребовала его вернуть.

— Где я тебе его возьму? — огрызнулась Каменева. — Еще заработаешь. Дурное дело нехитрое. Переспишь с парой узбеков и новый купишь.

Хамить Викторовой не стоило. Она вернулась после внезапной отлучки другим человеком — уверенным в себе и жестким.

— Или ты к концу месяца вернешь мой перстень, или… — Викторова многозначительно замолчала, давая подруге самой додумать, какие последствия ее ждут.

Каменева пошла на попятную. Она разрыдалась, стала объяснять, что хотела освободить комнату для них двоих и наплела еще много всякой сентиментальной чепухи, но Викторова была непреклонной.

— Перстень должен быть у меня! — отрезала Татьяна.

Сложившееся положение не было безвыходным. Каменева могла прикончить Викторову и обезопасить себя от разоблачения с ее стороны, а можно было заманить Свиридову на склад и одним махом убить двух зайцев: вернуть перстень и сэкономить деньги на его выкуп. Прикинув, как лучше сделать, Каменева встретила Свиридову и предложила за шестьсот рублей выкупить перстень. Свиридова охотно согласилась, но перстня у нее при себе не было!

Узнав о смерти Свиридовой, Викторова по-настоящему испугалась. Она не знала, что делать: попросить помощи у новых «друзей» или оставить все как есть, пока не вернется из Ташкента. Поразмыслив, она решила не настаивать на возвращении перстня, сделать вид, что смирилась с его утратой, а потом, когда уедет из общежития, послать в милицию анонимку и сообщить им, кто повинен в смерти двух человек. Или ничего не посылать, а просто навсегда забыть о Каменевой и о совершенных ею преступлениях.

Таблетки для выкидышей, действия Абызовой, Осиповой и Свиридовой, смерть Алексеева, убийства сына Изместьевой и Свиридовой были, подобно кордовой нити, тесно переплетены между собой. В какой-то момент в них вплелась новая нить, свитая сотрудниками КГБ. Эта нить нарушила целостность всей конструкции, и она перестала быть единой. Об этой тайной нити и о том, что она собой представляет, сотрудники Машиностроительного РОВД, за исключением Мустафина и Агафонова, так никогда и не узнали. Начальник милиции и его заместитель по оперативной работе не могли им рассказать о визите Игоря Моисеевича, так как были связаны по рукам и ногам подпиской о неразглашении тайны следствия. Да и что они могли рассказать! Кроме того, что Викторовой покровительствует КГБ, они и сами ничего не знали. Времена были не те. «Хлопковое дело» начнет раскручиваться только через пять лет, а во всеуслышание о нем заговорят лишь во времена перестройки.