Абрамов лежал на жесткой кровати в чужой квартире и рассматривал потолок.

«Я опускаюсь все ниже и ниже, — умиротворенно думал он. — Еще немного, и я стану таким, как все, отрекусь от своих идеалов и не буду ничем отличаться от коллег, у которых на уме не построение коммунизма в СССР и не борьба за мир во всем мире, а веселое времяпровождение или улучшение благосостояния семьи. Ну и черт с ним! Сегодняшнее утро было лучшим в моей жизни».

Неожиданно ему вспомнилась мать. Когда-то, очень давно, она в разговоре с соседкой сказала: «Кто свое не взял в молодости, тот потом наверстает».

«Вот я и наверстываю, — подумал он. — Никогда бы не подумал, что за каких-то пять месяцев я стану другим человеком».

В этот день все шло по плану. Иван пришел на конспиративную квартиру к десяти часам утра, открыл дверь свои ключом, сел на кухне, заварил чай, стал продумывать разговор с Журавлевой. Она появилась ровно в десять. Повесила курточку на вешалку, разулась, прошла в комнату, вернулась в прихожую.

— Я пошла в душ, — сказала Журавлева и скрылась за дверью.

Желание девушки принять душ было настолько неожиданным, а действия ее такими уверенными, что Иван не успел ни возразить, ни просто спросить, какого черта она решила принять водные процедуры в чужой квартире.

«Наверное, в Девичьем домике опять горячую воду отключили, — подумал Абрамов. — Ладно, пускай помоется. Жалко, что ли?»

Через секунду ему стало неловко перед хозяином квартиры, которого Иван никогда не видел и не знал.

«Мужик скоро вернется, а у него полотенце мокрое. Что он подумает?»

Иван посмотрел в глаза Иисуса Христа на иконе в углу кухни. Спаситель смотрел на него с холодным безразличным видом, с каким должен смотреть Сын Божий на атеиста, всю жизнь сомневавшегося в его существовании.

«Хозяин квартиры большую часть жизни провел в местах не столь отдаленных, — припомнил разговор с начальником Абрамов. — Интересно, он в зоне в бога уверовал, или икона для него — модное украшение, часть интерьера?»

Когда Журавлева вышла, Абрамов сидел на кухне за столом, пил чай. Иван взглянул на девушку и в тот же миг застыл, словно встретился взглядом с горгоной Медузой. На Журавлевой не было ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг талии. Вещи она держала в руках. Грудь была обнажена. Девушка улыбнулась ему и сказала:

— Я пошла. Не задерживайся, а то я замерзну.

В первый раз в жизни сознание Абрамова раздвоилось, и его мозг стал одновременно обрабатывать два потока информации. Первый поток был получен из внешнего мира, а второй был анализом происходящих и когда-то происходивших событий. Причем анализ этот произошел мгновенно, словно мельчайшие частички металлической стружки на столе одновременно прилипли к магниту и образовали понятную только физикам фигуру. Иван слышал, как Журавлева открыла шкаф в комнате, достала покрывало и расстелила его на кровати. Аналитический отдел мозга выдал ему обобщенную информацию о происходящем.

«Первое. Журавлева уже была в этой квартире, и была не один раз. Она не стала задерживаться в прихожей, а прошла в комнату, чтобы посмотреть, не изменилось ли что с момента ее последнего посещения этой квартиры, и только после этого пошла в душ. Она не стала в опорном пункте расспрашивать, что это за квартира, где находится и почему для делового разговора мы должны встретиться именно в ней. Как я сразу не догадался, что тут что-то не то?

Второе. Она уже принимала здесь душ и знала, что в совмещенной с туалетом ванной есть полотенце, в которое можно завернуться.

Третье. Она была здесь с Алексеевым. Больше не с кем. Следовательно, она была любовницей Алексеева.

Четвертое. Она ждет меня на кровати».

Решение, как дальше действовать, пришло само собой. Иван мог бы, конечно, поступить как праведник и сказать: «Гражданка Журавлева, что вы себе позволяете? Сейчас же оденьтесь. Я вас сюда не для баловства позвал». Это означало бы мгновенный и окончательный разрыв любых отношений с ней. Такую обиду она бы не простила. Второй вариант. В силу служебной необходимости, исключительно для установления доверительного контакта и получения в дальнейшем оперативной информации, нужно раздеться и лечь к ней в кровать. История милиции знает множество примеров, когда оперативные сотрудники жертвовали жизнью ради интересов службы, а тут всего-то надо было остаться самим собой, то есть молодым и здоровым мужчиной.

«Ничего не поделать, — мелькнула мысль, — придется пойти по скользкому пути Алексеева. Не я же это начал! Я-то вовсе не хотел никакого интима».

И тут же в ухо дьявол-соблазнитель зашептал:

«Сам себе-то не ври! Какие интересы службы ты приплел, что за чушь ты несешь? Настя Журавлева — красивая девушка. Это тебе не Абызова, у которой семь пятниц на неделе: то она сама тебя тащит в спальню, а то прикоснуться к себе не дает. Давай, не теряйся! Один раз живем».

Все эти мысли и нашептывания Князя Тьмы пронеслись в голове Абрамова за секунду, не больше. Время в критический момент растянулось, как пружинный эспандер, и вышло за отведенные ему бытием рамки.

Абрамов встал, посмотрел на икону. Христос смягчил взгляд. «Слаб человек!» — с пониманием посмотрел он на инспектора, собирающегося с головой окунуться в омут страстей и прелюбодеяния.

«Кто не грешит, тому каяться не в чем», — вспомнил Иван слова матери и пошел в комнату.

… Журавлева пошевелилась. После бурного секса она легла рядом с Иваном на живот и замерла, словно уснула на минуту. Абрамов погладил ее по обнаженной спине, полюбовался на округлые ягодицы девушки.

«Да! Молодость есть молодость! Сорокалетняя Абызова не идет ни в какое сравнение с Настей. Света, конечно же, держит себя в форме, но это уже не то. Лучшие ее годы позади и никогда не вернутся, сколько ни сиди на диете и ни втирай крем в уголки глаз».

Поглаживая нежную кожу Журавлевой, Иван мысленно поблагодарил Абызову за полученный сексуальный опыт. Если бы не она, то еще неизвестно, решился бы Иван на интим с новой знакомой или нет.

Ему вдруг вспомнилась первая брачная ночь. Он и жена были девственниками. Раздеться друг перед другом стеснялись. Их близость была неумелой и поспешной. Жена Ивана была разочарована такой «любовью». Она ждала чего-то большего, а чего, не знала сама.

«Мы с женой всегда занимаемся любовью под одеялом, а тут лежу обнаженный и не чувствую никакого стыда».

Журавлева прервала его размышления. Она оторвала лицо от подушки, приподнялась над кроватью. Абрамов посмотрел на нее и восхитился веснушками на переносице девушки. Почему-то в этот миг ее веснушки показались ему очень милыми, отчего их обладательница вызывала доверие.

— Как мне тебя теперь называть, на «ты» или на «вы»? — серьезно спросила девушка.

Вместо ответа Иван привлек ее голову к себе, поцеловал в волосы.

— Что про укус жене скажешь? — спросила Журавлева. — Он до вечера не пройдет.

— Скажу, что в дежурной части пьяный набросился и прокусил плечо через рубашку.

— Извини! Я честное слово не хотела. Так получилось. Не смогла сдержаться.

Вновь в одно мгновение в голове Ивана возникла классификация половых отношений между женщиной и мужчиной. «Заниматься любовью» означало исполнять супружеский долг, спокойно и размеренно, без заточки на какой-то определенный результат. «Интимные отношения» — это его прелюбодеяние с Абызовой, женщиной умелой, но без огонька, без всплеска страстей. То, что было между ним и Журавлевой, стоило назвать просто словом «секс». Иван никогда не верил, что женщина в кровати может потерять самоконтроль и предаться безоглядному буйству чувств. Журавлева во время близости выла и стонала, в момент сладострастия укусила его за плечо. Боли Иван не почувствовал — был настолько увлечен действом, что позабыл обо всем. После того как все закончилось, он испытал чувство глубочайшего удовлетворения. Наверное, в первый раз в жизни он довел женщину до настоящего, неподдельного экстаза и теперь витал в облаках, там, где небесные силы восхищались его мужской состоятельностью и напористостью.

— Сколько у нас осталось времени? — спросила Журавлева.

Абрамов посмотрел на часы. С того момента, как гостья перешагнула порог конспиративной квартиры, прошло всего сорок минут, растянувшихся по ощущениям на несколько часов.

— Через двадцать минут нам надо покинуть помещение, — сказал он.

— Фигня! — не задумываясь, возразила Журавлева. — Пока ты занавески на кухне не раздвинешь, хозяин квартиры не придет.

— Это тебе Алексеев рассказал? — недовольно спросил Иван.

— Он, кто же еще? Или ты думаешь, что я тут со всем вашим отделом переспала?

— Не обижайся! Я совсем не это хотел сказать.

Журавлева, нисколько не стесняясь мужчины на кровати, встала, стала искать нижнее белье в куче одежды, брошенной на кресло. Иван откровенно залюбовался ее фигурой.

— Скажи, — не поворачиваясь, проговорила Настя, — ты бы женился на мне, если бы был холостым?

— Конечно! — искренне признался Иван. — С тобой сегодня я был на верху блаженства.

— Не говори ерунды! Какое блаженство? Все было, как и должно быть. С Алексеевым у меня так никогда не получалось.

— Часто вы встречались?

— Где? В этой квартире? — уточнила Журавлева. — Раз в месяц точно виделись, иногда даже чаще. В последнее время он ко мне охладел, а я к нему никогда симпатии не испытывала, так что перед его последним посещением Девичьего домика мы недели три не виделись.

— Ты знаешь, что это за квартира? — с подозрением спросил Иван.

— Конечно, знаю! Это конспиративная квартира для встречи с агентами.

— О боже! — Абрамов хлопнул себя ладонью по лбу. — Каким же надо быть подонком, чтобы постороннему человеку оперативную информацию раскрывать!

— О чем ты, Ваня? — не поняла девушка. — Ты меня, часом, за дурочку не принимаешь? Как бы Алексеев объяснил мне, что у него есть ключи от этой квартиры? Мы встречались здесь, подстраиваясь под мой график. Когда у меня было свободное время, тогда мы приходили сюда. Что, по-твоему, он должен был мне сказать? Что это квартира его друга? Ага, я так бы и поверила! Он сразу объяснил назначение этой квартиры и предупредил, что если я про нее кому-нибудь разболтаю, то мне несдобровать.

— Ерунда! О тебе в его служебных бумагах нет ни слова, так что за разглашение секретных данных он бы тебя к ответственности не привлек.

— Какая ответственность? — рассердилась Журавлева. — Ты думаешь, я по доброй воле с ним спала? Ничего подобного! Потом расскажу, как это было, а сейчас нам и правда надо отсюда выметаться.

— Настя, ей-богу, я не пойму, как вы могли видеться в этой квартире так часто? Моя очередь получить ключи от нее наступит только в ноябре.

— Никакой очереди Алексеев не соблюдал. Он договорился с хозяином квартиры, и тот разрешил ему приходить, когда захочет. У Алексеева был свой ключ от двери. Если мы договаривались о встрече, то Алексеев бросал хозяину в почтовый ящик открытку с датой. В назначенное время квартира была свободна. Уходя, он оставлял на кухонном столе бутылку водки. Если мы встречались по графику, установленному в райотделе, и пользовались хозяйским покрывалом и полотенцем, то Алексеев оставлял бутылку портвейна в оплату за неудобства. Кстати, ты ничего с собой не принес? Естественно, нет! Откуда бы тебе было знать, как с хозяином рассчитываться. Ну ничего! Я знаю, как поступить. Оставь на столе три рубля. Хозяин поймет, что ты не успел купить бутылку, и жаловаться начальству на помятую кровать не станет.

— У меня нет трех рублей, — озадаченно сказал Абрамов. — У меня с собой только рубль с мелочью на обед.

— Ну и любовник из тебя, Ваня! — засмеялась Журавлева. — Пошел на свидание с девушкой и даже денег с собой не взял. Ты был уверен, что у нас даже с пустыми руками все получится? Ни шампанского, ни конфет. Пришел, увидел, победил! Так, что ли?

Иван возражать не стал. Если Журавлева считает, что он с самого начала мечтал о близости с ней и был уверен, что она ему не откажет, то пускай так думает. На слово «любовник» он не обиделся. Вещи надо называть своими именами. Любовник так любовник!

— Представляю, — продолжила куражиться Журавлева, — мы оставили хозяину рубль с мелочью и записку. Так, мол, и так, мы тут посчитали и решили, что за эксплуатацию кровати должны всего рубль, а остальное — за полотенце. Вот он обалдеет, когда прочтет!

Девушка, уже полностью одетая, достала из сумочки кошелек, вынула трешку, отнесла на кухню. Вернувшись в комнату, она сказала:

— Давай решим, мы будем еще встречаться?

Абрамов был готов ответить вопросом на вопрос: «А ты как думаешь?», но вместо этого сказал:

— Конечно, если тебя все устраивает.

— Алексеев, — продолжила Настя, — везде видел измену, никому не доверял. Он соглашался встречаться только здесь, так как был уверен, что тут нет записывающей аппаратуры и о его отношениях со мной никто не узнает. Меня же эта квартира нисколько не устраивала. Каждый раз, когда я захожу в подъезд, боюсь, что мне навстречу попадется кто-нибудь из жильцов и спросит: «Девушка, вы к кому?» Что я отвечу, если не знаю, кто в этой квартире живет? У меня есть другое место. Завтра я весь день свободна. Ты намек понял?

— Я приду туда, куда скажешь.

— Тогда договорились.

Журавлева подошла к зеркалу в прихожей, достала помаду. Абрамов пошел одеваться.

— Моя подруга, — продолжила Журавлева, осмотрев себя в зеркале, — живет одна в комнате гостиничного типа в семейном общежитии. Днем она работает. Ключи от ее комнаты у меня есть.

Абрамов подошел к девушке, от избытка чувств нежно поцеловал ее в лоб. Журавлева в гневе оттолкнула его.

— Ваня, ты дебил, что ли? В лоб только покойников целуют.

— У тебя губы накрашенные, а я помаду на дух не переношу. Мерзость какая-то! Как вы с накрашенными губами только ходите, противно же во рту должно быть.

— Если у тебя отвращение к помаде, то мог бы в щеку поцеловать. И вообще, Ваня, что за дела? Целовать меня надо было, когда я пришла, а не когда ухожу. Сидел на кухне как бирюк. Я в ванной подумала: не ошиблась ли в тебе? Вот бы комедия была, если бы ты мне одеться велел! Скажи честно, я тебе сразу понравилась? Ты уже в роще решил, что заманишь меня в эту квартиру? — Журавлева снизу вверх посмотрела в глаза любовнику. — По тебе половина Девичьего домика сохнет, — призналась она. — Если кто узнает, что я первая была с тобой, то меня от зависти со свету сживут.

— Ты… это… — растерялся от неожиданной постановки вопроса Иван.

— Значит, так! — подвела итог встречи Журавлева. — В любви мне признаваться не надо, меня и так устраивает. Из семьи я тебя уводить не собираюсь, о наших отношениях никому, даже самой близкой подруге, не расскажу.

Она встала на цыпочки, чмокнула Абрамова в щеку и выскользнула за дверь.