Участок, обслуживаемый Абрамовым, состоял, кроме Девичьего домика, из двух девятиэтажных семейных общежитий стандартной постройки, девятиэтажного одноподъездного кирпичного общежития, микрорайона Новая колония и микрорайона, не имеющего собственного названия. Работы хватало! Иван приходил домой не раньше восьми часов вечера, ужинал и ложился спать. Никакой личной жизни в будние дни, а в субботу, по изуверскому обычаю, инспекторы уголовного розыска выходили на службу и находились на рабочих местах до обеда. В круговерти ежедневных происшествий Абрамов находил время для Девичьего домика. Работу в нем он сосредоточил на двух направлениях. Первое, о котором знало его руководство, — это расследование несчастного случая с сыном Изместьевой. Второе, о котором он не докладывал ни Агафонову, ни Филину, — поиск таинственного распространителя таблеток, вызывающих выкидыш. Установление личности «фармацевта» требовало времени и новых «плодов» его труда, с выпавшим из окна ребенком было проще. Абрамов запросил данные с завода о том, кто из жительниц Девичьего домика работал третьего сентября в первую смену. Пока отдел кадров «Химволокна» готовил ему ответ, Абрамов занялся подготовкой к встрече с Журавлевой. Поговорив с ней на заводе, он решил, что для серьезного разговора с Журавлевой надо будет встретиться не в опорном пункте или где-то на улице, а на конспиративной квартире.

В уголовном розыске Машиностроительного РОВД было две конспиративные квартиры, где сыщики могли без посторонних глаз переговорить с ценными агентами. Одна квартира находилась в распоряжении начальника ОУР, второй могли пользоваться все инспекторы по утвержденному начальством графику. В этой квартире проживал некий старичок, которого инспекторам видеть не полагалось. В день встречи инспектор брал у начальника ОУР ключ от квартиры и шел на встречу с агентом. Где в это время находился хозяин, инспектора не касалось. После встречи он должен был раздвинуть занавески на кухне и уйти. Хозяином квартиры был бывший уголовник, давно завязавший с преступным миром. В доме напротив жила его дочь с детьми. В день встречи он уходил к дочери и из окна мог видеть, когда его квартира освобождалась. В оговоренный день Журавлева пришла в опорный пункт. Абрамов до мелочей продумал предстоящий разговор. Ему надо было как-то обосновать необходимость встречи с девушкой в уединенном месте, с первых слов убедить ее, что встретятся они исключительно по делу и ничего такого между ними не произойдет.

— Здесь, в опорном пункте, постоянно кто-то ходит, — сказал Абрамов, — в дверь заглядывает. Давай встретимся у моего приятеля дома. Он оставит мне ключи от квартиры.

Журавлева взяла записку с адресом квартиры, с невозмутимым видом прочитала ее и пообещала прийти в указанное время.

В середине недели по городу, подобно верховому пожару в тайге, пронесся слух о том, что на следующей неделе зарядят дожди, и если картошку не выкопать в эти выходные, то она вся сгниет. Предприятия и учреждения областного центра приостановили работу и организовали выезд сотрудников в поля на сбор урожая. Картошка в Сибири была в прямом смысле слова вторым хлебом. В рационе питания сибиряков она занимала львиную долю. За ней шли макаронные изделия и различные каши, но за лапшу или гречку надо было платить, а картофель можно было вырастить самому. Благо государство предоставляло для этого все условия. Весной, когда земля прогревалась, рабочие и служащие на автобусах выезжали в поля, где трактором уже были нарезаны борозды. Мешки с семенной картошкой им подвозили на арендованных или собственных грузовиках. Каждая семья готовила картофель для посадки заранее: кто-то резал клубни пополам, кто-то бросал их в землю целиком. Горловину мешка завязывали цветной ленточкой или подписывали мешок химическим карандашом. Путаница с семенами возникала очень редко и, как правило, решалась на месте. На семью из четырех человек на год хватало трех соток земли, засаженных картофелем. Дети в посадке картошки принимали активное участие, так как выезд в поле проходил в будний день и школьники могли на законных основаниях не ходить на занятия. После посадки картошки несколько семей объединялись, усаживались на травке в кружок, доставали привезенные из города продукты, обедали. Мужчины выпивали, дети, поев, бегали по полям, бросались друг в друга картофельной мелочью, оставшейся после посадки. Летом в поле было два выезда: на прополку картошки и на ее окучивание. Ездили, как правило, только взрослые. Школьники от летних работ под любым предлогом старались увильнуть, так как летом, в каникулы, каждый час на счету, а тут — поле, жара и тяпка, ничем принципиально не отличающаяся от мотыги древнеегипетского дехканина. Копка картофеля была всенародным делом, на которое мобилизовали даже школьников младших классов. Во время осенних полевых работ предприятия и учреждения в городе пустели. В отделах милиции оставались только дежурные группы. Все остальные, переодевшись в рабочую одежду или попросту в старые, заношенные до прорех штаны и куртки, уезжали в поля. После того как картошка была собрана и ссыпана в мешки, семьи садились обедать, но мужчины спиртным не увлекались, так как им предстояла дальнейшая работа: встретить грузовик с картошкой у погреба и засыпать ее на хранение до весны. Вечером в каждой квартире жарили картошку из нового урожая и поднимали стопки за удачное окончание полевых работ.

В Машиностроительном РОВД организованный выезд на картошку прошел в пятницу. Абрамов в этот день остался работать, так как картошку он сажал на огороде у матери, жившей в частном секторе. В субботу он со всей семьей поехал на полевые работы. Брат Аркадий, ловко уклонявшийся от повседневной помощи матери, от копки картофеля отвертеться даже не пытался. Но Аркадий не был бы самим собой, если бы перед началом сбора урожая не опрокинул стопку водки.

— Не могу я без допинга в земле копаться! — пояснил он.

Ни мать, ни Иван протестовать не стали.

В десять утра перед рядками с картошкой цепочкой выстроились Иван с вилами, его жена, сын и Аркадий с ведрами. Дочери Абрамова было семь лет. Отдельного ведра ей не полагалось.

— Ну, с богом! — сказал Иван и подкопнул первый куст картошки.

Работы в семействе были давно распределены. Физически самый крепкий из братьев подкапывал картошку вилами, а все остальные ее собирали и относили в кучи. Мать Ивана в начале работы принимала символическое участие, потом, охая и держась за спину, уходила в дом готовить обед на всех. К полудню две трети урожая были собраны. Мать позвала всех к столу. Аркадий за обедом выпил еще стопку и пошел полежать часок. Иван к спиртному не прикоснулся. После недолгого отдыха вновь взялись за работу. Когда урожай был собран, насыпан в кучи посреди огорода и прикрыт сверху ботвой, Аркаша устало сел на перевернутое ведро, закурил. Иван, воткнув вилы в землю, встал рядом.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он.

Аркадий понял, что дальше разговор примет неприятный оборот, и приготовился к любому развитию событий.

— Что тебе рассказать? Таблицу умножения? — с издевкой спросил он.

— Да нет, про ребеночка хотелось бы послушать.

— Про какого? — не понял Аркадий.

— Про твоего, — с угрозой сказал Иван. — Звать Гоша. Родился шесть лет назад.

— Ты, Ваня, вроде бы не пил с утра, а какую-то чушь несешь. Какого ты еще Гошу выдумал?

— Ах, так ты, сукин сын, даже не знаешь, про кого я говорю?

Иван схватил брата за грудки и рывком поставил на ноги.

— Твой сын выпал из окна третьего сентября и разбился насмерть, а ты даже про него не знаешь? Я его мертвым видел, а ты…

— Руки убери! — завопил Аркадий.

— Вы что делаете?! — закричала стоявшая у дома мать.

Она больше всего на свете боялась вспышек гнева у старшего сына. «Ох, если пойдет Ваня в отца, то всем вам даст прикурить!» — не раз и не два говорили ей соседки. Отец Ивана был двухметровый здоровяк, любитель выпить и подебоширить. После бурного возлияния он иногда гонял жену по всему поселку, а тому, кто пытался за нее заступиться, без разговора бил в челюсть. Погиб отец Ивана в пьяной драке у пивного ларька. Виновного в его смерти не нашли.

Стараясь не попасть ногой в лунки, мать бросилась к братьям, явно собиравшимся подраться. Она видела вилы рядом с Иваном и боялась, что хлипкий Аркаша схватится за них для самообороны.

— Хочешь, матери расскажу, как ее внук погиб? — сквозь зубы спросил Иван.

— Да пошел ты! — вырвался из его рук Аркадий. — Нет у меня сына, не выдумывай.

— У него даже в свидетельстве о рождении твое отчество указано.

— Ах, вот ты о ком! — догадался Аркадий. — Слышал я про этого ребенка, но видеть его никогда не видел. Вернее, видел и не видел одновременно.

— Вы что надумали? — спросила, подбежав, запыхавшаяся мать. — Ваня, ты что творишь? Что тебе Аркаша сделал?

Младший брат первым понял, как надо выйти из положения.

— Мама! — сказал он. — У нас мужские разговоры, и ты в них не вмешивайся! Принеси бутылку водки и закуску. Нам с Ваней поговорить надо.

— Дайте слово, что не будете драться, я вам что угодно принесу!

— Иди, мама! — успокоил мать Иван. — У нас тут было недоразумение, но мы его уладили. Иди, я тебе говорю! Принеси бутылку. Нам с Аркашей надо выпить на свежем воздухе, потолковать кое о чем.

Братья пошли к сараю, где хранились дрова на зиму, сели на лавочку. Старушка вынесла им водку, миску с солеными огурцами и нарезанным крупными ломтями хлебом.

— Рассказывай! — залпом выпив полную стопку, предложил Аркадий. — Что там с каким-то Гошей приключилось?

Выслушав брата, он сказал:

— Дело было так…

Аркадия неожиданно передернуло от выпитой водки, он перекрестился в знак того, что не соврет ни слова, закурил и продолжил:

— Гуляли мы у одного чувака на квартире. Народу было много, человек пятнадцать, наверное. Упились все в хлам. Была Изместьева с завода «Химволокно». Она сидела в углу, ни во что не вмешивалась, только водочку попивала да на мужиков посматривала. С кем она пришла, я уже не помню, но в нашу компанию она не входила. В тот день я здорово напился и лег спать на свободной кровати. Просыпаюсь среди ночи. Ба, вот так диво! Со мной рядом полуголая баба лежит. В комнате темно хоть глаз выколи. На соседней кровати хозяева спят, в другой комнате на полу на матрасе еще кто-то похрапывает. Я в каком-то полупьяном бреду стянул с себя штаны, согрешил с ней и снова уснул. Утром просыпаюсь, всмотрелся: а это Изместьева рядышком примостилась! Ты ее видел? Представь, какие чувства я испытал, когда ее в одной кровати с собой обнаружил. Ей-богу, если бы у меня ночью хоть капля разума осталась, я бы в другую комнату ушел, от греха подальше.

Аркадий затушил сигарету о лавку и продолжил:

— Короче, я поднялся и пошел блевать. Все утро, пока не опохмелился, меня так мутило и крутило, что думал: концы отдам. Изместьева ушла. Хозяева стали надо мной подшучивать. Говорят: «Вы специально вместе легли? Представь, кто у вас родится! Ты — кривой, она — пучеглазая, вот ребеночек-то будет, прости господи!» Я обругал их матом, заверил, что к Изместьевой не прикасался, и пошел домой. Проходит время. И что ты думаешь? Меня около работы встречает Изместьева и говорит, что она беременная от меня. Я ее даже не дослушал и говорю: «Запомни, между нами ничего не было, и от кого ты ребеночка нагуляла, меня не касается». Она сказала, что через суд добьется от меня алиментов, и ушла. Я помчался к знакомому юристу. Он заверил, что никакой суд не признает за мной отцовства, если я публично или письменно не обещал на Изместьевой жениться или вести совместное хозяйство. Прошло еще время. Она вновь встречает меня у работы с завернутым в одеяло ребенком и говорит: «Я принесла нашего сына, чтобы ты посмотрел на него. Он похож на тебя как две капли воды». Я послал ее подальше, сказал, что на ребенка смотреть не буду, и если она еще раз подкараулит меня у работы, то вызову милицию. Она не стала разворачивать одеяло и ушла. Буквально через неделю появляется вновь и тычет мне в нос свидетельством о рождении, где написано отчество «Аркадьевич». Я сказал ей, что, судя по отчеству, отцом ее ребенка является Аркадий Райкин. «Иди, — говорю, — с него алименты тряси. Я за чужого ребенка платить не буду». Она устроила истерику, вопила как ненормальная. Из мастерской выбежали коллеги, спрашивают, что случилось. Я им говорю, что какая-то психически больная женщина меня преследует, заставляет признать отцовство, а я понятия не имею, кто она такая и почему именно ко мне привязалась. Изместьева поняла, что ловить ей больше нечего, плюнула в мою сторону и ушла. Больше я ее не видел и о ее ребенке ничего не знал.

— Он на тебя похож был.

— Мало ли кто на кого похож! — огрызнулся Аркадий. — Перед законом я чист и платить ей не был обязан.

— Перед законом — да, а перед людьми?

— Плевал я на людей, понял? — с вызовом ответил Аркадий. — Надо мной всю жизнь из-за косоглазия издевались, так что я имею право послать вас всех куда подальше с вашими понятиями о порядочности и добре.

— Скажи, — немного подумав, произнес Иван, — если бы на месте Изместьевой была другая женщина, красивая, молодая, ты бы женился на ней, признал бы отцовство?

— Нет, конечно! Мне шесть лет назад было двадцать три года. Жизнь только начиналась. На фига мне все эти пеленки-распашонки? Я и сейчас-то жениться не собираюсь, а уж тогда!

— Сволочь же ты, Аркаша! — с сожалением сказал Иван, встал с лавочки и пошел в дом.

Аркадий усмехнулся и сказал ему в спину:

— На себя бы посмотрел, святоша!

Иван не обратил внимания на эту фразу, а зря.