Перед небольшим отрядом расстилался голубой ковер. Цветы сплошным потоком разливались на мили вокруг по невысоким холмам, поднимавшимся к горизонту, и там сливались с васильковым небом. Синтия свободно сидела на дряхлой вьючной лошади, которую отдал ей Странник. Ее ноги едва доставали до боков кобылы, а вокруг шеи по-прежнему была затянута петля, но она испытывала гордость от того, что сидит на собственной лошади. Боль в ее теле была не сильнее той, которую она испытывала дома, вернувшись вечером после тяжелой работы в поле.

Легкий ветер трепал ее волосы медового цвета и развевал редкий хвост лошади. Она была благодарна за момент спокойствия после пяти дней ужаса, даже если это было спокойствие перед бурей. Тем утром Жесточайший с тремя другими воинами уехал на северо-запад. За ним последовала другая группа, которая забрала Рэчел, Джейми и Джона. Теперь она осталась одна со Странником, Орлом, Большим Луком, одним из мальчишек-погонщиков по имени Хоуэа, Глубокая Вода, и рожденным в Мексике воином по имени Хи-су-саи-чес, которого все называли Испанец. Последним в группе был Бизонья Моча — вождь налетчиков.

Она скучала по Джону, хоть и была расстроена тем, как быстро он начал получать удовольствие от дикой индейской жизни. Казалось, предательство Орла, легко обменявшего мальчика на пару одеял, отрез ткани и чугунную сковородку, огорчило его куда больше, чем все те ужасы, свидетелем которых он стал.

В каком-то смысле расставание с другими пленниками сняло с плеч Синтии тяжкий груз. Ей было больно видеть, как ножки и ручки Джейми истончаются от недостатка еды. Она страдала, замечая, как Джон превращается в дикаря, мучилась оттого, что слышала каждую ночь стоны Рэчел и непристойные крики насилующих ее индейцев. Рэчел стала для Синтии живым упреком, заставляя чувствовать себя виноватой в том, что ей выпало меньше страданий. Ее присутствие постоянно напоминало девочке об увиденном зверстве и угрожающем ей ужасе.

Поводок натянулся. Пока другие воины обсуждали дальнейший путь, Странник на своем вороном коне развернулся к ней. Он вытащил из-за пояса небольшой мешочек и насыпал из него в левую ладонь немного черного порошка. Смешав его с водой из фляги, обмакнул пальцы в получившуюся пасту и начал наносить густую краску на открытые участки обгоревших плеч Синтии и на ее лицо. От первого прикосновения его рук она вздрогнула, ожидая удара. Но он пытался лишь защитить ее от солнца, и руки у него были нежными и твердыми.

Когда он начал втирать липкую черную краску в ее щеки, девочку поразило, как пристально он смотрел ей в глаза. Страх, появившийся из самых глубин существа, заставил ее пригнуть голову и отшатнуться. Нахмурившись, он притянул ее обратно, чтобы завершить свое дело. У всех в семье Синтии были яркие лазурные глаза — откуда ей было знать, как чарующе они действовали на индейца? Огромные поля голубых цветов, колыхавшиеся под ногами коней, подчеркивали цвет ее глаз под длинными желтыми ресницами, и казалось, что она сама — диковинный цветок, выросший в прерии.

Едкий запах паленых перьев висел над костром. Среди углей лежала почерневшая, похожая на огромный неровный кусок угля тушка индейки. Глубокая Вода, погонщик, палкой вытащил ее из огня и откинул в сторону, чтобы остыла. Свернувшись калачиком за сидящими у костра мужчинами, Синтия чувствовала на спине холодок ночного ветра и тепло огня на лице, груди и ногах. Высохшая черная краска на щеках и теле стягивала кожу. Девочка подцепляла ее пальцами и снимала целыми пластами. В животе у нее урчало от голода.

Глубокая Вода потянул кожу на шее птицы и стащил ее с тушки, словно перчатку, снимая обгоревшие перья и открывая сочное дымящееся белое мясо с древесно-пряным ароматом. Запах жареной индейки смешивался с дымом от горящего можжевельника, наполняя воздух дразнящим ароматом. Странник передал ей крылышко и пригоршню хрустящих корешков, по вкусу напоминавших каштаны. Она обтерла с них грязь и принялась медленно пережевывать, не зная, когда и что ей доведется есть в следующий раз. Индейку она оставила напоследок и съела с большим наслаждением.

Над головой наперегонки с облаками плыла ущербная луна. Высокие пеканы теснились вдоль берега тихой реки, раскинувшейся под ними черным бархатом. Темно-зеленая лента деревьев вдоль воды была похожа на оазис среди безбрежных низкорослых трав с редкими чахлыми дубами и кривыми мож-жевельниками. Равнина тянулась на многие мили во всех направлениях, пока не упиралась в невысокие плоские горы, еле видневшиеся вдали.

Их группа в тот день пересекла невидимую черту: девяносто восьмой меридиан остался позади, и теперь они были в Коман-черии — в своих владениях. Когда Жесточайший и Ужасный Снег, хозяин Рэчел, ушли, казалось, что с ними ушли напряжение и злоба. В тот вечер Странник засиделся допоздна: курил, беседовал и смеялся с другими мужчинами возле костра. Синтия заметила, как ловко он свернул сигарету: насыпал табак на лист тополя, плотно скрутил его и, облизнув, склеил края. Он зажег сигарету от горящей ветки и начал о чем-то добродушно спорить с Орлом, Большим Луком и Бизоньей Мочой.

Голова Синтии поникла и вскоре упала на грудь. Проснулась она только для того, чтобы убрать из-под себя гнилые прошлогодние орехи. Она лежала на боку, для тепла зажав руки между коленями, и едва осмеливалась дышать, опасаясь напомнить Страннику, что ее удерживает только петля на шее.

Когда через несколько часов она проснулась, луна почти зашла, а костер уже догорал. Ее ноги были укрыты уголком принадлежавшего Страннику одеяла из бизоньей шкуры, которое он расстелил, ложась спать. Она осторожно забралась чуть поглубже, двигаясь очень медленно, чтобы не разбудить его. Странник ничего не делал просто так. Он намеренно положил одеяло именно таким образом и знал, что Синтия не связана, но она понятия не имела, до каких пределов простирается эта его поразительная доброта и какую цену придется за нее заплатить. В этой новой игре правила были не только неписаными, но и невысказанными, и их изучение могло принести много боли, а то и закончиться смертью.

Она лежала, вслушиваясь в звуки ночных сверчков и упрямые трели пересмешника, певшего свою серенаду спящему миру. Не то от визгливого воя одинокого койота, не то от едва заметного проявления человечности Странника в ее глазах выступили слезы. Вскоре ручеек превратился в бурный поток, прорвавший дамбу, которой она ограждала себя от невероятных ужасов последних пяти дней. Осознание того, что она осталась совсем одинокой и беспомощной в жестоком, враждебном мире, накрыло ее, захлестнуло и понесло с бурным потоком чувств. Она тихо и судорожно всхлипывала, оплакивая утрату всего, что любила. Побег был невозможен. Со всех сторон ее окружали обширные, сухие и лишенные ориентиров равнины, где ее ждали волки, а еще медведи, змеи, голод, жажда и мучительная смерть. Даже если удастся спрятаться там, где нет никаких укрытий, куда ей бежать? Ее отец остался висеть на воротах форта. Его волнистые каштановые волосы, которыми она так любила играть, украшают щит какого-нибудь дикаря. Ее мать, брат и сестра тоже, скорее всего, погибли. Если мать попала к кому-нибудь в плен, она страдает, как Рэчел. От этой мысли девочка едва не вскрикнула. Нет! Только не это! Она так прикусила губу, что выступила капелька крови. Синтия крепко зажмурила глаза и сосредоточилась на том, чтобы прогнать от себя жуткую картину. Справиться с этим ей удалось лишь спустя несколько часов, когда все слезы были выплаканы.

Истошный вопль раздался совсем близко от Сантии, и воздух наполнился такой вонью, словно кто-то выплеснул целое корыто свежего коровьего навоза. Девочка вскочила. Ее сердце бешено колотилось. По другую сторону костра, тряся правой рукой и вереща от боли и страха, скакал Глубокая Вода. Со стороны казалось, что он отплясывает Танец Скальпа. Но, присмотревшись, Синтия заметила скунса — зверек раскачивался во все стороны, упрямо цепляясь острыми зубками за мясистое основание большого пальца мальчишки. Кровь хлестала во все стороны. Бизонья Моча ухватил скунса за хвост и, резким движением оторвав зверька, с размаху швырнул о ствол ближайшего дерева, раздробив ему череп.

До рассвета оставался еще час, но, пока Глубокая Вода занимался своей израненной рукой, Большой Лук снова развел костер. Бизонья Моча осторожно вырезал анальные железы скунса, обращаясь с ними так осторожно, словно они были сплетены из паутины. Он отрубил зверю лапы и голову, выпотрошил его и подержал над огнем, чтобы опалить шерсть. Потом срезал длинную зеленую ветку, заострил ее концы и нанизал на нее тушку. Воткнув ветку в землю, он наклонил ее над огнем. Пока мясо жарилось, мужчины готовились снова отправиться в дорогу.

Ладонь и предплечье Бизоньей Мочи позеленели от выделений скунса, но никто, похоже, не обращал внимания на запах, исходивший от него и от Глубокой Воды. Этот запах был так силен, что обжигал ноздри Синтии, и она старалась держаться от обоих как можно дальше. У нее теперь была такая возможность, потому что позорный поводок больше не стеснял движений. Она носила его так долго, что, когда Странник наконец его снял, на обожженной солнцем шее осталась белая полоска.

Желудок Синтии взбунтовался, когда она поняла, что будет на завтрак. Она с трудом поборола тошноту, увидев, как Странник протягивает ей небольшой кусок мяса. Что это — очередная жестокая шутка? Но, заметив, что остальные уплетают свои порции за обе щеки, она все-таки решилась попробовать мясо, понимая, что больше еды не будет до наступления ночи.

На вкус оно оказалось похоже на жареного молочного поросенка, и Синтия пожалела, что ей не достался кусок побольше.

Когда восходящее солнце слегка окрасило холмистую равнину в пастельные тона, отряд выехал из-под защиты деревьев навстречу вездесущему сухому ветру. Колышущееся море невысоких изогнутых колосков бизоньей травы раскинулось перед ними на тысячу квадратных миль. Бизонья трава была лучшим подножным кормом, и перед таким соблазном кони устоять не могли. Хитрые животные постепенно перешли на шаг и начали выхватывать пучки травы прямо на ходу. В конце концов Мрак притворился, что захромал, и отряд остановился, после чего лошади с рвением принялись щипать траву. Для людей этот бунт не стал неожиданностью, и они позволили лошадям пастись, пока те не наелись вдоволь. И хотя люди и лошади по-разному понимали слово «вдоволь», в этой борьбе характеров лошадям пришлось уступить.

Синтия с трудом сдержала улыбку, увидев, как Мрак стал хромать. Она не могла не признать, что это был чудесный конь, и ей захотелось самой дать ему немного травы, которую он так любил.

С течением дня холмы на равнине исчезли. Опунции здесь разрослись в смертоносные чащи высотой в человеческий рост, из травы торчали тонкие пальцы агав. Нахальный кролик — мелькнули только его лапы да уши — выпрыгнул из-под самых копыт лошадей и ошалело унесся, высоко подкидывая задние лапы.

На юге отдельные черные точки бизонов расплылись и слились в огромный, закрывший горизонт меховой ковер, шевелящийся и мерцающий в раскаленном воздухе. Длинноногие лошадки под высоким синим небом начали пригарцовывать на ходу. Даже неуклюжая старая вьючная лошадь Синтии ухитрилась судорожно подпрыгнуть, отчего сама, казалось, смутилась. Не в силах больше сдерживаться, Странник развернул своего вороного коня и заквохтал, словно индюк. Потом он что-то начал выкрикивать, и в этом слышались подзуживание и вызов. Бизонья Моча крикнул что-то Голубой Воде, и они понеслись вперед. Мальчишка с грозным видом начал собирать запасных лошадей, чтобы догнать воинов. Он настёгивал во все стороны хлыстом, а самых неторопливых лошадей бил луком.

— Об-бе-ма-э-ва! — рявкнул он на Синтию, хоть ей и не требовалось напоминать, что лучше убраться с дороги.

С самой его утренней стычки со скунсом она старалась держаться с наветренной стороны и как можно дальше. Во всяком случае, у него не было возможности подкрасться к ней и как-нибудь обидеть, пока Странник не видит.

Странник вырвался далеко вперед. Перекинув ногу через спину вороного, он сел задом наперед, лицом к остальным, и принялся строить рожи и поддразнивать отстающих. Когда Синтия и Глубокая Вода догнали остальных, те развлекались, придумывая новые и совершенно невозможные способы езды. Орел стоял на одной ноге на голой спине своего коня и скакал по кривой между мескитовыми деревьями. Ухая, словно обезьяна, Испанец висел вверх ногами под животом своей скачущей во весь опор лошади. Остальные соревновались, кто поднимет самый тяжелый булыжник на полном скаку.

Синтия растерянно наблюдала за ними. Где те убийцы и насильники, которыми они были неделю назад? Когда их мальчишеские игры превратились в смерть и пытки? Их странное поведение все больше озадачивало и беспокоило ее. Ей никогда не забыть, что они сделали с ее отцом, бабушкой и кузинами. Как бы безобидно они ни выглядели, в каждом из них таился Жесточайший. Игры их были такими же сумасшедшими и бессмысленными, как и их война.

Спиртного она не видела, но все они казались в стельку пьяными. Впрочем, так оно и было — их пьянила близость дома.

Рокот разносился по равнинам на многие мили. Недаром реку Колорадо команчи называли Говорящей Водой: быстрые, скачущие по каменистому дну стремнины заглушали голоса. Отряд проехал миль десять вдоль отвесного северного берега, нависавшего над узкой плодородной поймой. Ближе к вечеру они остановились у огромной кучи камней.

Бизонья Моча вновь взял на себя командование и отправил ворчащего Испанца на запад вдоль реки. Остальные спешились и принялись копаться в своих вьюках. С нарастающим ужасом Синтия смотрела, как они достают свое военное снаряжение. Неужели в этой ревущей пустоши есть поселение? Насколько она знала, форт ее деда служил укрытием последней группе белых к западу от Тринити. В Синтии боролись надежда и ужас. Может быть, ее сородичей здесь достаточно, чтобы ее спасти? Нет. Индейцы не станут нападать, если численное преимущество не на их стороне. Должно быть, это одинокая хижина беззащитных людей. Наверное, они занимаются своими делами, готовят ужин, доят коров, играют с собакой. Или, может быть, это ветхий запыленный фургон, такой крошечный в этих огромных просторах, и в нем едут усталые путники в поисках собственного рая. В любом случае, как только налетчики окажутся на расстоянии слышимости голоса, она закричит, чтобы предупредить их, и будет кричать, пока похитители не убьют ее.

Большой Лук что-то прогорланил и показал рукой на северо-восток. Сначала Синтия ничего не увидела. Потом на пустынном горизонте возникло облачко пыли. Кто бы это ни был, двигался он быстро. Облако росло прямо на глазах.

Воины продолжали одеваться, натягивая разукрашенные леггины, разглаживая складки на них и подвязывая их к набедренным повязкам. Они раскрашивали себя, смазывали жиром волосы и переплетали косы. Боевые щиты они аккуратно вынули из мягких кожаных чехлов и встряхнули, чтобы расправить окаймлявшие их перья. Странник подвязал хвост Мрака, словно готовя его для боя, и вплел в его гриву перья и колокольчики.

Пока они занимались своими делами, Синтия пыталась разглядеть какие-нибудь следы поселенцев. Если бы знать, где их искать, она непременно поскакала бы предупредить этих людей. И хотя образ Странника, сидящего на коне задом наперед, не оставлял ее, она чувствовала, что должна попытаться. Однако, словно прочитав ее мысли, Странник подъехал и снова накинул ей на шею петлю, привязав другой конец к своему запястью.

И тут она узнала того, кто скакал впереди приближавшейся четверки всадников. От страха у нее затряслись колени. Она вцепилась в подпругу старой лошади и уткнулась лицом в ее жесткую, вонючую шкуру.

«Господи, нет! Прошу тебя! Хватит убийств!»

Жесточайший был раскрашен для боя и летел на всех парах, колотя взмыленного пегого конька с безумными глазами и подгоняя его шпорами так, что на его боках кровь смешивалась с пеной. За ним скакали Ищущий Жену, Тощий Урод и самый шумный — Эса-йо-хобт, Желтый Волк. Они скакали с развевающимися лентами, держа копья наперевес. Их луки и колчаны были закреплены на спине. У каждого на левой руке висел щит.

Странник подхватил Синтию и посадил на лошадь, а остальные участники группы вскочили в седла и поскакали приветствовать вновь прибывших. Они быстро переговорили, а затем развернулись и поехали вдоль обрывистого речного берега, в сторону заката.

Внизу перед ними в лучах закатного солнца раскинулось какое-то селение. Но там жили не белые. Сотни приземистых конических шалашей-типи были рассеяны на берегу реки, среди высоких тополей. Только те, что стояли ближе к центру деревни, можно было разглядеть отчетливо. Там гудел костер, тени от которого скакали по мертвенно-бледным желтым изгибам ближайших жилищ. Остальные типи тонули во тьме, напоминая призрачную армию, расположившуюся среди деревьев.

Бизонья Моча издал громкий протяжный клич, который подхватили его воины. Снизу ему ответили сотни глоток, и широкий каньон наполнился гулом. Испанец предупредил Народ об их прибытии. Лошади понеслись к краю скалы и устремились вниз по крутому черному склону. Их настигала лавина камней и булыжников, с грохотом катящихся вниз и едва не задевавших копыта скакунов. Синтия отчаянно вцепилась в шею своей лошади, готовясь спрыгнуть, если та споткнется и полетит кувырком. На этот раз она была рада, что ей досталась такая медлительная лошадь. Странник отпустил ее повод, а сзади было еще несколько лошадей, которые могли затоптать ее при падении. Она вспомнила о густых зарослях опунции и съежилась при мысли, что может угодить в них.

Лошади почуяли дом. Они выскочили на ровное место и понеслись к деревне. Налетчики осадили их у крайних типи и медленным торжественным маршем поехали по узким улочкам. С песнями и криками их окружали родные и друзья. Позади них выстроилась ватага мальчишек, которые с гиканьем размахивали маленькими луками и копьями. Некоторые женщины звали воинов и протягивали руки, предлагая себя в качестве награды. Празднование становилось все безудержнее и готово было затянуться глубоко за полночь.

Синтия ощущала себя в круговороте одеял, накидок и кожаной бахромы. Оставленная на произвол толпы, она видела лишь живой лес рук, тянувшихся к ней, касавшихся, сжимавших и щипавших ее. Ей казалось, что руки растут прямо из этих круглых свирепых лиц. Молодые и старые, мужчины и женщины — все они были похожи и все казались злыми. Она сжалась, пытаясь прикрыть лицо.

Тут кто-то схватил ее за рубашку и оторвал клочок. Остальные засмеялись, заулюлюкали и начали рвать лохмотья, оставшиеся от ее одежды. И каждому хотелось заполучить на память прядь желтых волос. Когда ее начали драть за волосы, Синтия, замахав руками, стала кричать от злости, ужаса и слыла. Она намертво вцепилась в ближайшую гриву грубых, похожих на проволоку волос и продолжала тянуть за них и кричать, когда все вдруг рассеялись и над ней нависла чья-то гигантская фигура.

Подняв голову, она увидела живот. Складки, утесы и уступы землистой плоти уходили за ущелье набедренной повязки и нависали над ним, а затем появлялись ниже, переходя в две огромные гладкие колонны ног. Она не видела лица над этой махиной, но человек был так огромен, что она бы не удивилась, будь его плечи окутаны облаками. Нагнувшись, он легко поднял ее и сунул под мышку, точно мешок с мукой. Толпа расступилась перед ними, и великан с глухим топотом пошел по деревне.

Большая часть жилищ была темна и пуста, а силуэты их обитателей были хорошо видны на фоне костра. Пустота улиц и типи пугала Синтию почти так же, как и вопли индейцев. Внезапно девочку охватил дикий страх: ей показалось, что этот гигант собирается ее съесть. Она снова принялась пинаться, визжать и изворачиваться, но это беспокоило его не больше, чем рой летних слепней.

Рядом с одним из типи в тихой части поселка показался тусклый свет. Похититель Синтии отодвинул кожаный полог, закрывавший вход, и обратился к сидевшей внутри женщине:

— Ца-туа, Разбирающая Дом, Странник привел желтоволосую. Пришлось спасать Народ от нее, а то она сама начала собирать скальпы.

Его широкое плоское лицо расплылось в улыбке. Рядом с Синтией вдруг вырос Таббеиока, Рассвет, — короткостриженый мужчина важного вида. Он взял девочку и занес внутрь жилища. В кулаке она все еще сжимала чью-то прядь волос.

— Спасибо, Пахаюка, — тихо произнес Рассвет, протискиваясь мимо. — Разбирающей Дом она пригодится.

— Спасибо, Пахаюка, — донесся из типи женский голос.

Пахаюка, Вступивший в Связь с Теткой, нагнулся, чтобы заглянуть внутрь. Он заслонил собой не только весь вход, но даже края типи.

— Я тут ни при чем. — Его глубокий гортанный голос походил на рокот, доносящийся из-под ходящей ходуном земли. — Поблагодари Странника, когда увидишь, Ара, племянник мой. Поход был долгим. Может быть, ты захочешь сделать ему какой-нибудь подарок за труды.

— Конечно, — ответил Рассвет. — Я так и поступлю завтра, когда буду с ним расплачиваться. Мы боялись, что он не найдет то, что нам нужно.

— Эта вполне подойдет. Она сильная. Хорошая работница получится, — сказал Пахаюка.

Неразборчивые слова летали туда-сюда над головой Синтии, пока она стояла покачиваясь на утоптанной земле, там, куда ее поставил Рассвет. От спертого воздуха в типи и дикой мешанины запахов у нее закружилась голова. Уже почти теряя сознание, она старалась представить, на что будет похожа ее жизнь рабыни. Потом усталость взяла свое, и она без сил повалилась на землю.

Ей казалось, что она смотрела на себя из-под крыши типи, пока чьи-то руки подхватывали и укладывали ее. Что-то тяжелое закрыло тусклый свет и заглушило шум у костра. Она уснула слишком быстро, чтобы почувствовать шестиногих тварей, с которыми делила свое ложе.

Проснулась она поздним утром от криков и визга играющих детей.