Синтии почудился запах кофе — запах любви, семьи и дома. В предрассветной прохладе заливался петух. Она вместе с братьями, Джоном и младшим Сайласом, свернулась под синим одеялом, набитым гусиным пухом. Запах кофе все больше просачивался через щели между досками на крошечный чердак, служивший им спальней. И вот уже отец обнимает ее своими огромными ручищами, покачиваясь в кресле перед утренним очагом. Она перебирает пальцами густые черные волосы на тыльной стороне ладони, в которой он сжимает кружку горячего кофе. Ароматный дымок поднимается над горячими мисками кукурузной каши, сдобренной диким медом…

Но вдруг мир перевернулся. К любимому аромату кофе примешалась вонь свежего навоза и застарелого пота, прогорклого сала и едкий запах мочи, плещущей рядом с ее головой, прижатой к корню дерева на том самом месте, куда ее швырнули. Открыв глаза, она увидела индейца. Тот стряхнул последние капли и сонно поплелся к костру.

Рассвет еще не наступил. Было свежо. В воздухе разливался запах кофе, а вместе с ним — запах смерти, ужаса и жестокости. На завтрак ей досталась лишь грязь, на зубах скрипел песок.

— Джон?

Нет ответа. Джона рядом не было.

Кофе варился в новом медном чайнике миссис Уайт, теперь покрытом мелкой черной золой от костра. Вокруг огня на длинных заостренных палочках красными знаменами свисали куски бизоньего мяса. Пламя потрескивало и шипело, когда в него стекали капли сока. От густого аромата жареного мяса пустой желудок девочки свело. Налетчики сидели на корточках вокруг костра, вгрызаясь в обугленное мясо. Жир стекал по подбородкам и локтям, пока они негромко беседовали между собой на своем гортанном языке. Другие отправились готовить лошадей к дневному переходу.

Индейцы собирались в отдельные группы.

Тощие кэддо с индюшиными перьями за ухом, тонкими ногами, крючковатыми носами и короткими гребнями волос напоминали стаю потрепанных птиц. Их почти лишенные волос головы были разрисованы красными волнистыми линиями. В носах висели яркие оловянные кольца. Краска на лицах потрескалась и отпадала хлопьями, и в слабом предутреннем свете, пробивавшемся сквозь деревья, больше напоминала чешую.

Поперек крупа одной из их лошадей лежала полуголая Элизабет Келлогг. Она была без сознания. Ее руки и ноги были связаны веревкой, пропущенной под лошадиным животом. Женщина казалась мертвой, и ее голова раскачивалась из стороны в сторону, пока вся группа гуськом двигалась через лес. Этот путь увел их на север и прочь из жизни Синтии.

Кайова были статными и высокомерными и на земле выглядели изящнее, чем более коренастые команчи. Многие коман-чи не заплетали волосы в косы, а убирали их за уши.

Гул лагеря прорезал пронзительный детский крик: малыша Джейми Пламмера вытащили из холодной кроватки из листьев и веток и привязали к лошади. Мать с изможденным лицом следовала за ним, испуганно озираясь покрасневшими, глубоко запавшими глазами. Ее изодранная одежда колыхалась на ветру. Она шла медленно, так что Цетаркау, Ужасному Снегу, ее новому хозяину, приходилось тащить ее за собой. Круглолицый, с глазами навыкате, он шел перед ней вразвалку, балансируя на неестественно тонких ногах. Над узким шнуром набедренной повязки нависал живот, длинные руки заканчивались большими костлявыми ладонями, достающими почти до бугристых коленей. Низко опустив голову, Рэчел ковыляла за ним к лошадям сквозь толпу воинов, каждый из которых тянул к ней руки, чтобы ущипнуть или ударить.

Большой Лук, Бизонья Моча и другие вожди собрались возле костра, чтобы разделить сваленную грудами добычу. Гонцы разносили воинам присужденные вождями трофеи. Синтия видела возвышающуюся над остальными голову Странника, протискивавшегося к ней между группами индейцев. В отчаянии она твердила себе, что он не мог быть среди тех, кто мучил ее прошлой ночью. Она была готова молиться, чтобы это было так.

Наклонившись, он развязал ей ноги. Черная краска с его лица была смыта, и на мгновение оно показалось Синтии юным, невинным и смышленым, но тут он взял ее за волосы, откинул ее голову и набросил на шею петлю. У девочки потемнело в глазах, когда он поставил ее на ноги, резко дернув за обмотанную вокруг горла веревку. Она покачивалась и спотыкалась, холодные, занемевшие ноги словно были истыканы иголками. Ступни казались комками глины, прилепленными к щиколоткам. Каждый мускул болел. Спина, ноги и руки огрубели от покрывшей их корки из засохшей крови и грязи.

Что-то в глазах Странника показалось ей человеческим, дало повод надеяться хотя бы на чуточку доброты с его стороны и думать, что она может предсказать его поведение. А теперь она смотрела на гибкую, статную спину человека, который шагал впереди, ведя ее на поводке. И впервые в жизни она почувствовала себя глубоко и жестоко обманутой. С детской прямотой она винила его во всем, что случилось с ней и с теми, кого она любила. Все, чего ей хотелось теперь, — иметь свободные руки и длинный острый нож. Она бы воткнула его между смуглых гладких лопаток по самую рукоять и повисла бы на нем, чтобы нож разрезал тело вдоль всего позвоночника. Она хотела почувствовать его кровь на своих руках и увидеть, как он валится лицом в грязь. Она ненавидела его и знала, что всегда будет ненавидеть.

Возможно, именно ненависть и помогла ей сохранить рассудок во вторую ночь. Она думала только о том, как отомстит ему, когда сбежит, не очень понимая, каким образом сможет сбежать. Тугой кляп резал уголки рта и впитывал ту ничтожную влагу, которая еще оставалась. Лежа на спине, привязанная к кольям, с шеей, туго прижатой к земле ремнем, она не могла даже свернуться калачиком, чтобы согреться.

Она смотрела на звезды, льдинками сверкавшие в черном небе. Прохладный ночной ветер обдувал обожженную на солнце кожу девочки, пока она не затряслась от холода. За тридцать шесть часов, прошедших после налета, она ничего не ела и почти ничего не пила. Во рту словно образовалась грязная корка. Желудок, казалось, усох. Внутренние поверхности век стали шершавыми, как мелкая наждачная бумага. Джона она не видела, зато слышала шлепающие и хлюпающие звуки — воины снова насиловали Рэчел.

Они опять были на берегу Навасоты, на небольшой поляне, где днем раньше забирали лошадей. Зачем они вернулись? Чтобы снова напасть на форт? Неужели она обречена бесконечно видеть эти ужасы? Не может быть! Индейцев осталось всего пятнадцать, и помощь уже наверняка в пути. Ее семья и друзья, должно быть, уже ищут ее. Синтия в отчаянии потянула веревки. Если бы ей удалось сбежать, она смогла бы вернуться домой, пробираясь вдоль реки. Ночной кошмар ушел бы в прошлое, превратившись в историю, которой она станет пугать своих будущих детей. Отец оказался бы жив, а мать с радостью встретила бы блудное дитя. Но сыромятная кожа не поддавалась слабым пальцам. Оставив попытки, девочка горько заплакала от обиды и тут заметила, что за ней наблюдает Жесточайший. Казалось, он неотрывно следил за ней своими черными блестящими змеиными глазами, словно ожидая предлога, чтобы убить.

Откуда ей было знать, что в обширных владениях команчей крюк в сотню миль до назначенного места встречи не имел значения? Впрочем, они и сами были не рады вернуться к Навасоте. Не было ни костров, ни шума. Некоторые воины еще не спали и часто выходили к кромке деревьев, оглядывая залитые ярким лунным светом холмы. Другие разлеглись по всей поляне, укрывшись теплыми бизоньими шкурами, и их очертания теперь напоминали кочки.

Синтия чувствовала прикосновение крошечных лапок ночных пауков, обследовавших ее тело. Смутные мысли о змеях, которые могут подползти к ней в поисках тепла, держали ее в напряжении и долго не давали уснуть. Когда же сон наконец пришел, она больше ничего не слышала, даже мрачного, пугающего крика совы.

Проснулась она от звука спорящих голосов. Даже не понимая ни слова, она сразу догадалась, что речь шла о ней и что она может умереть. Жесточайший говорил тихо, но свирепо тыкал в ее направлении костлявым пальцем. Остальные сидели на корточках или стояли и внимательно слушали, но их лица в тусклом свете оставались бесстрастными и непроницаемыми. Следующим заговорил Странник, но его голос был еле слышен. Как только он замолк, все с ворчанием отправились седлать коней.

Странник подошел к ней и присел. Он долго рассматривал ее, словно котенка, которого собирался утопить. Она молча уставилась на него, и ее голубые глаза под копной спутанных соломенных волос казались огромными. Из уголка глаза выступила слеза и покатилась по щеке, но лицо ее оставалось неподвижным. Он был слишком молод, чтобы быть убийцей. Едва ли старше Роберта Фроста.

Странник вытащил скальпировочный нож из кожаных ножен, привязанных к голому бедру. Синтия закрыла глаза, напряглась и попыталась вспомнить молитвы, которым когда-то давным-давно учила ее мать. Но молитв не осталось — только реки крови, искалеченные конечности, нагие женщины и дети с головами, расколотыми, словно тыквы.

Она почувствовала слабый рывок возле шеи — это индеец кончиком ножа ослаблял узлы на сыромятной коже. Освободив шею, он вынул из ее рта кляп. Он прижал лезвие плоской стороной к ее губам, затем легким движением кончика ножа провел от впадины за ее левым ухом к подбородку и дальше к другому уху. Она поняла, что он имел в виду, и кивнула, полагая, в свою очередь, что он поймет, что означает ее кивок. Ее жизнь больше ей не принадлежала — теперь она была в руках Странника.

— Знаешь, а он не такой и плохой…

— Джон! Как ты можешь так говорить?!

Шел второй день с тех пор, как они покинули берега Тринити. Солнце разогнало утреннюю дымку и теперь обдавало горячим дыханием невысокие холмы. Комары прозрачным облаком роились вокруг лиц детей, привязанных к старому пекану, грубая морщинистая кора которого больно впивалась в ушибы и ссадины, густой сетью покрывавшие их спины. Дети трясли головами, пытаясь волосами отогнать крылатых мучителей, которые постоянно норовили залезть то в рот, то в нос.

Перед ними несла свои воды река Бразос, разбухшая от весенних дождей, прошедших где-то далеко на севере. Команчи называли ее Тохопт Па-э-хона — Река с Голубой Водой. Ее коварные сапфировые водовороты и покрытые пеной омуты едва не стали для них всех могилой, когда они переправлялись вплавь вместе с лошадями. Но теперь последние капли воды, пропитавшей одежду, стремительно высыхали, уменьшая островки прохлады на телах.

— Ну, больше он меня не бил, а сегодня утром мы вместе с ним ускользнули из лагеря, и он показал мне, как добывать мед. Он и мне немного оставил. Его конь быстрее, чем у всех остальных, кроме Странника. Его имя означает «орел», и он учит меня языку жестов. Ты знаешь, что на их языке мед — пена?

Синтии уже было не девять лет — за эти три дня она постарела на целую жизнь. А теперь ее младший брат готов продать все за толику меда, приняв его от убийцы.

— Послушай, Джон, — она понизила голос до шепота, — разве ты не помнишь, что они сделали?

— Орел никого не убивал. Это сделали другие. — Его маленький рот вытянулся в тонкую линию, и на этом спор был окончен.

Возможно, он не замечал густых, волнистых каштановых волос отца, свисавших со стоящего рядом боевого копья. Возможно, и не понимал, что происходит с кузиной Рэчел. Ее мелодичный, нежный голос доносился до них со стороны тополя, у корней которого она кормила грудью Джейми. Стыд обволакивал ее, словно облако комаров. Она не поднимала глаз, не разговаривала ни с кем, если не считать той чепухи, которую вполголоса нашептывала своему ребенку. Она стала такой же чужой, как и индейцы. А теперь еще и Джон переметнулся. Ощущение старости и одиночества охватило Синтию, но она попыталась снова:

— Ты не скучаешь по маме, по младшему Сайласу, по Орлене?

— Конечно. Может быть, сегодня удастся сбежать… Или нас найдут рейнджеры…

Их шепот насторожил Жесточайшего. Он пристально смотрел на них из кружка воинов, изучавших палки с зарубками, по которым они ориентировались на чужой территории. Его взгляд заставил детей замолчать.

Весь этот и следующий день они ехали по землям, которые становились все ровнее и пустыннее. Синтия тем временем методично наблюдала за происходящим в течение дня, стараясь найти хоть какой-нибудь признак небрежности, которая позволит ей с Джоном ускользнуть. По мере того как они отдалялись от холмов и уходили дальше в равнины, ориентиры попадались все реже и реже. Небо над ними стало выше, а горизонт растянулся в бесконечность. Перед Синтией разверзлась бездна отчаяния, в которую она начала погружаться. Но гибель в пустоши была бы все же лучше, чем то, что происходило с Рэчел. Даже смотреть на этот кошмар было невозможно.

Рэчел понимала, что ей никогда не очиститься. Для этого не хватило бы и целого океана воды и целого материка мыла. Никакой щеткой не оттереть с кожи рыбный запах высохшего семени. С тихим, почти беззвучным плачем, напоминавшим больше писк летнего комара, она провела пальцем по руке, оставляя след на покрывавшей все ее тело пленке бобрового жира, нанесенной телами индейцев.

Рассеянно она мяла и теребила изорванную в клочья юбку. Ткань вокруг бедер затвердела и почернела от жира, грязи и пота. Руки ее, когда не были связаны, постоянно двигались вверх и вниз вдоль бедер, обтирая и разминая ладони. Возможно Лютер, ее муж, жив и ищет ее. А вдруг найдет? Что тогда? Он больше даже не прикоснется к ней. И никто не прикоснется. Она сама с отвращением касалась себя. Она представила себя снова среди цивилизованных людей и услышала перешептывание, смолкавшее перед ней и тут же начинавшееся снова за ее спиной, стоило ей пройти мимо. Смерть дразнила ее, словно мираж оазиса посреди жаркой пустыни. Умереть и оставить Джейми на дикаря, который небрежно подвесил его в кожаном мешке к седлу вьючной лошади вместе с прочей добычей. Который кормил его, швыряя перед ним миску грязной, слипшейся кукурузы и заставляя ребенка питаться лишь тем, что ему удавалось подцепить крохотными неловкими пальцами.

По крайней мере, время от времени ей давали понянчиться с ним, не зная, что молоко иссякает, сворачивается в ее груди. Несколько минут, когда можно подержать его, прижав к груди… Только это и поддерживало в ней жизнь. И еще необходимость убить Синтию. Рэчел не знала, как это сделать, но понимала, что когда-нибудь это станет неизбежно. Рано или поздно невинная, хрупкая красота девочки привлечет их внимание. Рэчел решила, что постарается быть к этому готовой. Постоянный голод грыз внутренности, ослабляя ее и сбивая с толку. На четвертую ночь хозяин связал ей руки за спиной и прислонил к колючему чахлому можжевельнику, там, куда едва доходило тепло от костра. Наслаждаясь едой, налетчики время от времени швыряли скворчащие куски бизоньего мяса на ее голые бедра. Они смеялись, наблюдая, как она кричит от боли и пытается съесть эти маленькие кусочки, пока они не упали в грязь.

В ту ночь они изобрели новое развлечение. Когда насильники закончили свое дело и позволили ей забыться сном, двое из них подползли к ней, держа зелеными ветками тлеющий уголек. Жесточайший засунул горячий уголь ей в левую ноздрю. Пока она визжала и корчилась и, натягивая путы, мотала головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от боли, он с Ужасным Снегом стоял рядом и хихикал. Она все не прекращала кричать, и тогда Жесточайший сунул ей в рот свою ногу, обутую в грязный мокасин, и, наклонившись, приставил к горлу нож. Рэчел перестала кричать, но всякий раз, когда той бесконечной ночью Синтия просыпалась от тревожного сна, она слышала тихие всхлипывания кузины.