Дэвид Фолкенберри и Джеймс Паркер решили вернуться в форт ближе к вечеру того же дня. Они понимали, что кто-то должен поискать раненых и собрать припасы для беглецов, укрывшихся в зарослях у реки. Из кустов у подножия холма они осматривали склон, ведущий к задней стене форта.

Джеймс положил ладонь на руку Дэвида.

— Что там? — прошептал Дэвид.

Джеймс ткнул пальцем в сторону склона. Приподнявшись на локтях, Дэвид выглянул из кустов. Примерно в трех четвертях пути от задней стены частокола до того места у подножия холма, где они лежали, трава заколыхалась, словно сквозь нее пробиралось какое-то крупное животное. Что бы это ни было, передвигалось оно медленно и у самой земли. Наблюдая за его движением, Дэвид вслушивался в веселое предзакатное пение весенних сверчков. Черные стервятники, словно ангелы смерти, молча кружили над зубчатыми стенами, резко выделявшимися на фоне розово-золотого неба. Нужно было торопиться — до темноты оставалось не больше часа.

— Сейчас попробую достать его пулей, — стиснув зубы пробормотал Джеймс.

— Нет, подожди немного. Что бы там ни было, скоро оно выйдет вон на тот каменистый участок. — Дэвид взял карабин на изготовку, отслеживая перемещение зверя.

Минуты тянулись медленно. Вдруг из густой травы показались скрюченные пальцы, за ними — тонкая рука, покрытая коркой засохшей крови. Грязные пальцы нащупали рытвину в каменистой земле и потянули за собой тело, словно взбирающееся по отвесной скале. По светлому известняку рассыпались жесткие седые волосы бабушки Паркер. Пропитанная кровью тряпка, обмотанная вокруг плеча, облепила зияющую рану. Немощное тело было покрыто ушибами и испещрено порезами и царапинами.

Позабыв об осторожности, мужчины бросились вверх по склону. Когда Дэвид взял старуху на руки, она застонала.

Он поднял ее легко, словно прозрачную кожу старой женщины наполняли перья, а не мясо и кости. Дэвид отнес ее к деревьям, где Джеймс расчистил местечко, и уложил в кустах, спрятав от посторонних глаз. Он стянул с себя рубашку и накинул на бабушку Паркер, почти полностью укрыв ее. Джеймс принес в своей кожаной шляпе воды.

— Мы вернемся, матушка, — прошептал ей на ухо Джеймс.

Она не видела его слез, а Дэвид не обращал на них внимания. Старуха слабо кивнула, не открывая глаз. Растрескавшиеся и воспаленные губы чуть изогнулись, словно в улыбке. Дэвид и Джеймс устало поплелись вверх по холму, переполненные дурными предчувствиями.

Дэвид смотрел в пустые глазницы пресвитера Джона, облепленные блестящими мухами. Вороны уже принялись пировать на телах погибших, начав с самых лакомых кусочков — с глаз. Времени копать могилы не было, а когда из форта Хьюстон прибудет помощь, едва ли останется что хоронить. Но ни при каких обстоятельствах он не допустил бы никого из Паркеров сюда для похорон. Хотя бы от этого ужаса он мог их избавить.

По двору форта ползли тени, но Фолкенберри продолжал смотреть на пресвитера Джона, чьи густые, стального цвета волосы и борода стали теперь снежно-белыми. Ему было за восемьдесят, но он оставался высоким и крепким. Его внешность всегда соответствовала той роли главы религиозной общины, которую он так долго исполнял. Теперь его нагое искалеченное, обескровленное тело казалось сморщенным и старым. От жужжания мух у Дэвида загудело в ушах. На своем веку он повидал немало войн и смертей, но никогда не видел ничего подобного.

— Прости, что бранил тебя, Джон. Если ты и ошибся, то заплатил за это более высокую цену, чем можно было бы требовать от любого смертного.

Дэвид стоял, опершись одной рукой на бревно ограды и склонив голову. Его мутило. Рядом, не отрывая глаз от тела своего отца, застыл Джеймс.

— Похоже, живых здесь не осталось, — сказал Дэвид, понимая, что никакими словами Джеймса сейчас не утешить. — Люси Паркер говорит, что Рэчел и малыша Джейми похитили. Она думает, что Элизабет тоже у них. Но это еще нужно проверить. Осмотри хижины с того конца, а я начну отсюда.

Сгустки тьмы собирались в рытвинах и среди мусора, усеивавшего двор. Они обволакивали ноги мужчин, обшаривавших разгромленный, пустынный форт, еще недавно служивший домом трем десяткам человек. Дэвид обогнул сломанные лезвия косы, торчащие, словно длинные цепкие когти. Потревоженные вороны злобно закаркали, рассевшись по крышам хижин и бревнам частокола. На темной земле виднелось снежно-белое пятно — в жажде разрушения налетчики рассыпали муку. Повсюду валялась разломанная самодельная мебель. Маленькая фарфоровая кукла с раздавленной лошадиным копытом головой напоминала труп эльфа. Дэвид знал, что не найдет ни металла, ни оружия: ничего, что способно послужить индейцам для их любимого занятия — войны.

Они с Джеймсом молча прошли мимо Сайласа Паркера, одинокого стража, висевшего на воротах. Его брат Бенджамин по-прежнему лежал там, где его настигла смерть. Нужно было поспешить к подножию холма, пока не стало слишком темно, чтобы найти бабушку и дорогу к реке. Дэвид обернулся в последний раз, чтобы взглянуть на форт, который мрачными очертаниями на фоне безбрежного неба напоминал брошенный в пустынном океане корабль. Каждое бревно здесь требовало нескольких дней работы — топоры поселенцев просто отскакивали от твердой древесины. Все их жизни были связаны с фортом, посвящены ему. Он задумался — вернутся ли они? Смогут ли похоронить мертвых, привести все в порядок и начать жизнь заново? Он был уверен, что вернутся. Если не они сами, то кто-то другой.

Он вздрагивал всякий раз, когда прохладный вечерний ветер касался его голых плеч, и по спине и рукам бежали мурашки. Вокруг все не затихал хор сверчков — такой же беспокойный, как и его мысли. Они с Джеймсом отнесут бабушку Паркер туда, где прячутся остальные. Она отчаянно нуждалась в заботе и в воде, но проявляла поразительную стойкость. Как и все они.

Завтра он пойдет с кем-нибудь из мужчин, чтобы забрать еду и одежду из хижин, принадлежавших ему, Ланну и Бейтсам. Если, конечно, не надумают вернуться индейцы. Одного человека он отправит вперед на самой быстрой лошади, скорее всего — на Серой. На других погрузят тяжелораненых. Остальным придется пройти полсотни миль до ближайшего поселения на своих двоих. Такая перспектива его не радовала. А к завтрашнему утру могут умереть две раненые женщины — новые смерти и страдания для живых. О Рэчел, Элизабет и Синтии Энн он даже и думать не мог. Для них все испытания только начинались.

Боже, как же тяжек груз тревог и горестей! Но все же он продолжал методично строить планы на следующий день. Выжившие могли спрятаться и отдохнуть у реки, а в конце дня снова пуститься в путь. Луна взойдет вскоре после наступления темноты. Она будет полная и яркая — хоть читай при ее свете. Говорят, как раз в такие ночи команчи и предпочитают устраивать налеты. Людей он поведет далеко в обход форта — вид стервятников еще сильнее расстроит женщин, да и кто знает, как далеко невинный ветерок разнесет запах смерти.

Руки Рэчел Пламмер были привязаны к округлой луке седла, час за часом натиравшей ее кожу. Внутренние поверхности бедер воспалились и кровоточили. Темная кровь стекала по волоскам на ее ногах, но кровотечение было несильным. Петля из сыромятной кожи душила ее, то ослабевая, то натягиваясь, когда лошадь отставала от всадника, державшего конец ремня. Затягиваясь, петля начинала душить ее так, что рот наполнялся кислым привкусом желчи. Потом боль в шее отдавалась в грудину, вызывая спазм, сковывавший параличом ее руки, отчего начинало пощипывать кончики пальцев.

Изо всех сил она старалась удержать равновесие, хоть ее ноги и были туго стянуты веревкой из конского волоса, пропущенной под животом животного. Грубая черная веревка оставила ярко-красные круги на щиколотках. По босым опухшим ступням бежали ручейки крови. Плечи сводило судорогой, а мышцы болели от постоянного напряжения в борьбе с силой, тянувшей за руки, ноги и шею, пока ее лошадь безудержно неслась вслед за остальными.

Когда она отставала, слишком сильно натягивая поводок, приземистый плотный индеец на другом конце ремня оборачивался, чтобы хлестнуть ее кнутом или ударить луком. От этого рубашка Рэчел висела клочьями на плечах, а спина была изборождена длинными багровыми рубцами. Спутанные темные волосы торчали во все стороны и лезли в глаза, ослепляя ее. Голова раскалывалась от боли, во рту пересохло. Тяжелый, распухший и неповоротливый язык прилипал к губам, которые она пыталась облизывать, чтобы хоть немного смочить. Яркое солнце обжигало израненную спину, а от постоянной скачки, казалось, сотрясались все внутренности. Ее нерожденному ребенку такого ни за что не пережить. Пульсирующая боль проникала сквозь поры, растекалась под кожей, обволакивая все внутри, и Рэчел казалось, что эта боль была всегда и что с утреннего налета нрощли долгие годы.

Скачка под высоким палящим солнцем продолжалась уже пять часов, когда два десятка воинов-команчей въехали в прохладную тень пеканов и платанов у берега Навасоты к северу от форта Паркера. Здесь они перед налетом спрятали запасных и вьючных лошадей. Лишь негромкое ржание выдавало присутствие в густом кустарнике двух дюжин животных. Из-за деревьев показались два парня лет четырнадцати. Ни слова не говоря, они начали выводить вьючных лошадей и свежих скакунов на поляну у края рощицы.

В пугающей тишине, среди глубоких теней сильные грубые пальцы ловко снимали награбленное с покрытых потом боевых коней, перегружая добычу на свежих животных. Чтобы заглушить звон, котелки, инструменты и прочие металлические предметы были замотаны в тряпье и шкуры. Мелкие предметы исчезали в пузатых кожаных сумках, тяжело свисавших с покрытых пятнами пота подпруг.

Худой, жилистый девятнадцатилетний Мо-чо-рук, Жесточайший, втиснул большую черную Библию пресвитера Джона в квадратную сумку из оленьей кожи, висевшую у него на боку. Он походил бы на озорного школьника, собирающегося на занятия, если бы одна половина его лица не была покрыта красной краской, а другая — черной. Голая грудь, выпирающая вперед, словно у голубя, тоже была раскрашена. Его тонкий рот походил на разрез, а большие черные глаза пылали злобой.

Пока Странник развязывал узлы на истертых щиколотках пленницы, Мрак повернул короткую лоснящуюся шею и прихватил плечо друга бархатистыми губами. Странник рассеянно шлепнул его и вернулся к узлам. Мрак обиженно фыркнул и отвернулся к стоявшей рядом пегой лошади. Синтия сидела молча, стараясь казаться как можно меньше. Ее разум и тело оцепенели. Она догадывалась, что если причинит какие-то хлопоты, то убить ее могут с такой же легкостью, с какой ее мать давила ногтями пойманную вошь.

Мысль о возможной смерти вытеснила из головы все прочие мысли. Как это будет? Она слышала, что индейцы хватали младенцев за ноги и разбивали им головы о деревья или камни. Достаточно ли она весит, чтобы избежать такой участи? Ей представился пестрый кремово-коричневый ствол платана, забрызганный ее собственными мозгами и кровью, словно дощатый пол во время забоя свиней. А может быть, они едят детей? Вдруг ее зажарят живьем? Почему никто не попытался спасти ее? Где мама?

Странник грубо стащил ее с лошади, заставив очнуться. Знаками он показал, что нужду ей придется справлять прямо здесь. Она натянула длинный подол рубашки и присела у его ног, словно собака. Чтобы побороть стыд, Синтия неподвижно уставилась на блестящие медные конусы, подвешенные к бахроме его леггинов. Потом он посадил ее на другого коня — в рыжих пятнах, с дикими глазами, которые, казалось, все время косились на девочку. Словно почуяв резкий и неприятный ему запах, конь поднял покрытую пятнами верхнюю губу, обнажив длинные желтые зубы. Прижав острые уши, он изогнулся и привстал на дыбы, но Странник осадил его и снова привязал Синтию.

Один из мальчишек принес воды в круглой кожаной фляге, походившей на желудок какого-то большого животного. Странник приложился к фляге, а мальчишка увел Мрака, чтобы тот и другие лошади могли хоть немного напиться. Синтия жадно смотрела на капли, стекавшие по подбородку Странника. Забывшись, она облизнула сухие губы.

Впервые с момента пленения она смотрела в глубоко посаженные холодные глаза высокого воина, казавшиеся больше из-за того, что были обведены черной краски. Она старалась выглядеть спокойной, опасаясь его разозлить неправильным выражением лица. Он огляделся, словно проверяя, что его никто не видит, и протянул ей воду. Она едва успела смочить губы, как он отобрал флягу и передал ее своему другу, который вез Джона. С тех пор как Орел едва не выбил из мальчика дух, дети больше не пытались разговаривать. Видимо, Джон снова чем-то прогневал Орла — под глазом у мальчика наливался синяк, а рот распух и был весь в крови.

Индейцы разбились на мелкие группы, разделив пленников. Не прошло и получаса, как все они вскочили на коней и направились на восток, навстречу ночи, в сторону реки Тринити. К тому времени, когда совсем стемнело, Синтия ощущала только боль во всем теле, ритмичные движения лошади и непрерывный стук ее копыт. Она по-прежнему сидела за спиной Странника, и оба они взмокли от пота. Ее лицо обгорело и раскраснелось от колючего ветра и солнца. Люди и лошади казались призраками, демонами — ни одно смертное существо не способно вот так часами нестись под палящим солнцем прерий. Они скакали не переставая, переходя с быстрого шага на легкий галоп, а потом — на сотрясающую внутренности рысь. Синтии казалось, что внутри нее все разрывается от боли.

Вскоре после заката над холмами взошла яркая полная луна, и ее свет, переливаясь через округлые вершины, стекал вниз, в долины. Травяное море, колышимое ветром, искрилось серебром. Подобно мотылькам перед свечкой, проносились на фоне яркого лика луны ночные птицы. Где-то вдали раздался тоскливый вой волка. Синтия дрожала не столько от этого одинокого воя, сколько от холодящего влажную кожу ветра. И всего этого таинственного пейзажа, раскинувшегося вокруг, она не замечала, а видела лишь бронзовую гладкую спину перед собой. Ей казалось, что она навсегда запомнит цепочку позвонков и длинный рубец шрама, извивавшийся под левой лопаткой.

Луна поднялась высоко, отмечая полночный час, когда всадники приблизились к высоким деревьям. Один за другим пробирались они между массивными стволами, уворачиваясь от шипастых ветвей, тянувшихся к их ногам. Луна по-приятельски следовала за ними и как будто подмигивала сквозь просветы в густой листве. Наконец между деревьями блеснул огонь, казалось, что там, впереди, пылает лес. Но люди не свернули со своего пути и продолжили двигаться прямо на огонь. И чем дальше они углублялись в лес, тем громче становились леденящие душу вой и стоны.

По обе стороны виднелись смутные очертания сотен привязанных лошадей, объедающих листья, кору и редкую траву на полянах. Костер был такой большой, что треск горящих бревен заглушал крики и вой. Выглянув из-за спины Странника, Синтия поняла, что пресвитер Джон был прав. И в то же время он ошибался. Ад существовал, и выглядел он точь-в-точь, как описывал старик. Но было вовсе не обязательно умирать, чтобы попасть туда.

Огромные стволы деревьев, нависавших над поляной, поднимались на восемьдесят футов, превращая ее в подобие языческого храма. Черная мгла, сгущавшаяся за внутренним кольцом деревьев, еще больше подчеркивала огненное безумие, охватившее поляну. Реальность казалась призрачной, словно прыгающие и извивающиеся языки пламени, заставлявшие колебаться и приплясывать даже окружающие деревья и кусты. Раскрашенные лица, при дневном свете казавшиеся просто грязными, превратились в уродливые бесовские маски. Отблески света трепетали на блестящих красных скулах, а на месте глаз зияли черные провалы теней. Десятки налетчиков прыгали, кружились и размахивали окровавленными скальпами, празднуя удачу.

Странник соскользнул с коня и размял ноги, изящно приподнявшись на цыпочках. Небрежным шагом он направился к кругу зрителей, обращаясь к некоторым из покачивающихся и поющих товарищей. Холод коснулся живота и груди Синтии, к которым перестала прижиматься его теплая спина. Она прикусила губу, чтобы не крикнуть ему вслед, попросить его остаться. Каким бы негодяем он ни был, другой защиты она не имела.

Несколько человек из круга подошли к ней. Привязанная, она тщетно пыталась изворачиваться и молотить маленькими кулаками, пока их руки крепко держали ее за щиколотки, в то время как другие развязывали узлы. Воспоминание о бабушке привело ее в ужас. Она отбивалась, но индейцы стащили ее головой вперед с коня и бросили на землю.

От ужаса она не сдержалась, и моча обожгла истертые ноги. Она извивалась, словно выброшенная на берег рыба, но ее уложили на живот и связали запястья и щиколотки. Задыхающуюся от запаха потревоженного лесного перегноя, ее поволокли за волосы в кольцо танцоров.

Синтию бросили рядом с распростертыми телами Джона, кузины и тети. Проходя мимо, воины пинали скрючившиеся тела и били их луками. Она видела и чувствовала только их мокасины, с глухим звуком ударявшие по животу и ребрам, и с горечью думала о том, что одна пара среди них могла принадлежать ее похитителю. Огонь был так близко, что она боялась, как бы не загорелась от такого жара ее одежда. Гром барабанов не прекращался, а монотонное пение перемежалось с визгом, от которого закладывало уши.

С того места, где она лежала, были видны Джон и тетя Элизабет. Их спины и ноги были окровавлены и изранены. Чувствуя теплую липкую влагу на собственном теле, она понимала, что выглядит точно так же. Каждый удар разносил по телу новую волну острой боли. Она плакала, и слезы превращали черную землю на ее лице в грязь.

Казалось, это длилось долгие часы, но вот танцоры устали от этой забавы. Двое из них вытащили ее и Джона из круга и швырнули к стволу дерева, словно вынесли мусор из лагеря. Ударившись головой об узловатый корень кривого старого дуба, она легко провалилась в мягкую черноту беспамятства.

Кто-то резал свиней и делал это очень неумело. Пронзительный визг означал, что забойщик не попал по вене и животное бьется и извивается, пытаясь вырваться. Синтия ненавидела время забоя свиней и всегда старалась убежать и спрятаться. Что-то острое впилось ей в щеку. Она попыталась отмахнуться, но оказалось, что ее руки парализованы. Нет — связаны. Сон отступил, и начался кошмар. Пронзительный визг не прекращался. Кузина Рэчел и тетя Элизабет были рядом с костром, свет которого окрашивал их тела в желтый цвет. Привязанные к кольям, вбитым в мягкую землю, они были обнажены и распростерты. Бесстыдство их наготы поразило Синтию едва ли не больше, чем убийства и пытки, которые ей довелось видеть.

Несколько индейцев все еще судорожно дергались перед костром в состоянии, напоминавшем транс, но большинство стояли или сидели на корточках вокруг женщин. Не обращая внимания на их крики и стоны, они смеялись и перешучивались в ожидании своей очереди. Те, кто уже закончил, отходили в сторону, чтобы поспать несколько часов до начала долгого дня. Остальные не спешили. Их было много, а женщин — всего две, но у них впереди была целая ночь. А пока они вспоминали об утренних подвигах и рассуждали о том, как вожди поделят среди своих воинов награбленное. Да, славный выдался денек!