Изумительный аромат кофе перебивал все прочие запахи. Армейские повара мешками сыпали на железные противни зеленые бобы, а потом обжаривали и мололи их. И вот уже на берегу ручья Медисин-Лодж кофе кипел в трех десятках чугунных котлов по двадцать галлонов. Почти готовый кофе был таким густым, что его, казалось, можно было резать. Люди стекались к котлам, чтобы зачерпнуть напиток жестяными кружками или кубками, сделанными из рогов или оленьих копыт.

Даже в октябре на юге Канзаса солнце продолжало немилосердно жарить. Под навесами из веток вспотевшие повара, ругаясь на чем свет стоит, раздавали хлеб, бобы и солонину сотням индейцев, понятия не имевших о том, что такое очередь. Накладывая порции бобов, повара стучали жестяными черпаками по жестяным тарелкам. За скопищем обозных и санитарных телег громко ревели быки — их забивали на ужин. Повсюду жужжали полчища мух.

Полевые кухни работали днем и ночью. Так было нужно — они должны были обеспечить пищей четыре тысячи индейских воинов с семьями и тысячу солдат, сопровождавших делегацию из Вашингтона.

Была осень тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, и на переговоры собралась самая многочисленная группа представителей народов южных прерий. Здесь были кайова, кайова-апачи, южные шайены, арапахо и команчи. Сэм Хьюстон сказал как-то об индейцах: «Или накормите их, или убейте. Даже оставив в стороне соображения гуманности, накормить выйдет дешевле». Конгрессмены с ним согласились. Комитет, назначенный для изучения индейского вопроса, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году доложил, что убийство одного индейца обходится в миллион долларов. Поэтому-то и было принято решение организовать эту встречу.

Зрелище было непривычным как для глаз, так и для ушей. Повсюду раздавались крики и боевые кличи, топот копыт, стук барабанов и звуки горка, громкие команды сержантов. Тут проходили скачки и строевые упражнения. Повсюду было множество лент из фланели и ситца, знамен, трепетали перья, сверкали сабли. Стройные ряды островерхих армейских палаток с тщательно выровненными трубами походных печей были окружены желтоватыми коническими типи, разбросанными по зеленым холмам. Многие типи, особенно у шайенов, были ярко раскрашены сценами охоты и геометрическими орнаментами. Повсюду было множество животных: приземистые индейские лошадки, мулы, крупные кавалерийские лошади, волы и быки паслись на многие мили во все стороны. Собаки возбужденно носились целыми стаями вместе с мальчишками.

Пенатека прибыли накануне вечером из резервации на Территории Оклахома, что на юге. Здесь же были ямпарика и квахади. Пришли и нокони, хотя народ Странника так больше никто не называл. Из уважения к погибшему вождю они сменили название на дерт-санау-юка — Те, Кто Часто Меняет Место. Или, как их нередко называли другие, Бродяги.

Обязанности гражданского вождя племени, когда-то основанного Странником, взял на себя Хромая Лошадь. Он усыновил Куану и Пекана, а когда Пекан умер от холеры, оплакивал его как родного сына. Но как бы тепло ни относился Куана к старому другу отца, он часто с ним не соглашался. Спорили они и на этот раз:

— Дядя, как ты мог даже подумать о том, чтобы подписать бумагу белых?! Эти бумаги всегда врут!

Куане исполнилось двадцать два, и у него были все задатки для того, чтобы стать вождем. Решение Хромой Лошади присоединиться к другим вождям на мирных переговорах было для него оскорблением памяти Странника. К тому же оно угрожало будущему Куаны как воина.

— Мы не можем противостоять переменам, сынок. Даже твой отец говорил, что за время жизни человека все изменяется. Нельзя убить перемены так же, как убивают гризли или юта.

— Ничто не могло изменить моего отца. Он никогда не отдал бы землю, которую мы любим!

— Мы ничего не отдаем. Нельзя отдать землю. Черные значки на бумаге не значат ничего. Белые дают обещания, и мы даем обещания. Они свои никогда не выполняют. Так с чего нам выполнять свои? Одеяла, которые они пообещали нам два года назад, оказались такими хлипкими, что разваливались под нашими седлами. Мы даже не стали возвращаться за остальными. А большую часть обещанного и вовсе до нас не довозят. Но здесь они раздают подарки. У них есть седла и уздечки, сахар и кофе, табак и краска и множество прочих вещей.

— Но только не оружие и боеприпасы, — напомнил Куана.

— Нет. Это нам придется добывать самим или покупать у Хо-сея и его людей…

Хромая Лошадь согнулся в приступе кашля, терзавшего его изнутри. Сплюнув, он увидел капельки крови. В то утро он заметил их впервые. «Да, старость — молчаливый враг, — подумал он, изучая красные пятнышки. — Подкралась ко мне, точно паук к добыче, и завесила мне глаза паутиной».

Но взамен возраст наделил его четким внутренним зрением. Он знал, каким будет будущее. Он видел, на что способны белые. Он жалел о тех временах, когда был так же ослеплен оптимизмом и высокомерием юности, как сын его любимого друга. В молодости жизнь была намного проще и полна перспектив.

К группе воинов, сидевших вместе с Куаной и Хромой Лошадью, подошел высокий, худой, чуть сутулящийся человек. Филип Мак-Каскер был официальным переводчиком на переговорах. Его любили и уважали все племена. Он был вторым мужем Ласки, дочери Ищущей Добра. Он женился на ней после того, как ее первый муж погиб на охоте. Он понимал Народ так, как мало кто из белых.

Он сел рядом с Куаной и принял переданную ему трубку. Густые вислые усы обвили мундштук. Сделав затяжку, он передал трубку дальше. Филип Мак-Каскер вежливо осведомился у каждого о семье, обсудил погоду и похвалил новые винтовки «Ремингтон» с качающимся затвором, которые стали появляться на фронтире. Потом он тихо шепнул Куане:

— Можем поговорить наедине?

Куана кивнул и встал. Вместе они поднялись на заросший травой холм, возвышавшийся над огромным лагерем.

— О чем ты хотел поговорить, Ма-кас-ка?

— У меня вести о твоей матери.

— Она жива? — Куана схватил Мак-Каскера за руку, словно собираясь вытрясти информацию из него.

— Нет, брат, — ответил Мак-Каскер. — Мои вести ранят острее ножа. Я не хочу вонзать их в сердце брата, но должен.

Он умолк.

— Они убили ее? Пытали? — Куана был готов в одиночку сразиться со всей белой расой.

— Нет. К ней были добры. С ней обращались как со своей. Но она отказалась стать белой. Она всегда была одной из Народа. Она умерла от разбитого сердца.

— Когда?

— Три или четыре года назад. Ей устроили хорошие похороны и проводили с почетом. Женщины оплакивали ее и оставили цветы на могиле.

— Ты знаешь, где она похоронена?

— Я могу выяснить. Но тебе туда нельзя, Куана. Они так боятся команчей, что убьют тебя.

— А моя сестра?

— Умерла от лихорадки. Ей было пять. Все любили ее.

Куана вдруг ощутил полное одиночество. Его матери не было в живых уже три или четыре года. А что делал он, когда жизнь оставила ее? Ел, спал, лежал с женщинами, может быть, даже играл, пока она страдала? Почему он не почувствовал ее ухода? Должно же было быть хоть какое-то послание от ее духа, какое-то отклонение в повседневном порядке вещей, какое-то прощание. Каково ей было жить среди чужаков, бывших ей семьей? У него было так много вопросов, но он понимал, что на большинство из них у Мак-Каскера, скорее всего, нет ответа. Он попробовал начать с простого.

— Белая родня моей матери — что они за люди? Мак-Каскер поразмыслил над ответом и сказал:

— Они хорошие люди. Очень уважаемые среди белых.

И очень религиозные.

— Религия белых… — презрительно фыркнул Куана.

— Религия остается религией. Ты не можешь не признать, что белые обладают сильной магией.

— Плохой магией. Их оружием служат болезни и разрушение Матери-Земли.

— Паркеры живут далеко от земли команчей. Она им не нужна. И они не приносят болезней.

— Пау-керы?

— Паркер. Это имя народ твоей матери использует для всей семьи. Они ставят его после личного имени.

В серых глазах Куаны загорелся странный огонек — предвестник идеи, ранее его не посещавшей. Он вдруг увидел перед собой прекрасные синие глаза матери. Ребенком он обожал эти глаза за их свет, за их смех и нежность, а не за странный цвет. Это были глаза белого человека. Его вдруг озарило: он не был один! У него были родственники, которых он никогда прежде не видел и может никогда не увидеть. Белые родственники.

— Семья моей матери — моя семья. Я тоже Паркер.

— Да, верно. Самый настоящий.

— Куана Паркер! — Ему понравилось, как это звучит.

— Приятно познакомиться, мистер Паркер, — рассмеялся Мак-Каскер и протянул костлявую ладонь.

Куана энергично пожал ее.

— Ма-кас-ка…

— Да?

— Но это ничего не меняет. Белоглазые все еще мои враги, и я буду воевать с ними до самой смерти. Они убили всю мою семью и уничтожают племя моего отца. Скоро Те, Кто Часто Меняет Место, станут таким же посмешищем для воинов, как и пенатека.

У их ног тысячи людей пришли в движение. Глашатаи разных племен разъехались по своим лагерям, стуча в бубны и созывая воинов к открытию переговоров. Большинство из них готовились все утро. Каждый тщательно раскрасил себя и надел лучшую одежду. Рубахи и леггины были богато украшены. Кони были увешаны лентами, перьями и колокольчиками и густо покрыты краской. Постепенно суета становилась более упорядоченной — всадники начали стекаться на равнину к тому месту, откуда они должны будут выехать. Вожди племен уже решили, каким будет их парадный выход.

— Пойдешь с ними, Куана?

— Нет. Я отсюда посмотрю.

— А я должен идти. Им понадобится переводчик.

Куана обнял Мак-Каскера. Обхватив его плечи, он посмотрел ему прямо в глаза. Оба мужчины были выше шести футов.

— Друг, — сказал Куана, — ты принес печальные вести, но я перед тобой в долгу за то, что узнал о судьбе матери и сестры.

— Моя жена и ее семья очень любили твоих родителей.

— Скажи Ищущей Добра и Ласке, что мое сердце скорбит вместе с ним о смерти Пахаюки. Я слышал, что он умер, но не знаю как.

— Холера. Этим летом она особенно разгулялась.

— Скоро стариков не останется. Их типи опустеют, а костры остынут. Кто их заменит?

— Вожди команчей должны измениться, Куана. Остановить белых вы не в силах так же, как не в силах остановить ветер или повернуть вспять реки. И одним из этих вождей будешь ты. Ты должен сделать выбор. Продолжишь упрямо держаться старых обычаев — станешь как бизон, слепо бредущий к обрыву. Но теперь я должен спешить. Белые будут меня искать.

Мужчины распрощались, и Мак-Каскер побежал вниз по склону, широко расставив для равновесия руки. Куана стоял и смотрел на разворачивающееся перед ним представление. Кавалерия выстроилась в длинную колонну по четыре. Во главе колонны ехали четыре гражданских представителя и три генерала. Индейцы построились огромным треугольником, напоминавшим наконечник стрелы, направленный на солдат. Возникла долгая пауза. Живописная темная масса вооруженных всадников покачивалась на фоне желтой травы, покрывавшей склон. Вдруг клин пришел в движение. Воины пришпорили лошадей и понеслись во весь опор.

Когда они достигли края огромной равнины, острие клина развернулось и понеслось по кругу. Всадники отделялись от него ровными рядами, пока не образовали пять концентрических колец, каждое из которых неслось во всю прыть. Огромные кольца двинулись в сторону белых, смещаясь к ним по мере того, как ближайшие к солдатам всадники описывали все более широкие дуги, а дальние — подходили все ближе.

Примерно в полусотне ярдов от колонны настороженных солдат колесо вдруг остановилось так же резко, как и пришло в движение. Раздался дикий переливистый клич нескольких тысяч глоток. Черный Котел от шайенов, Сатанта от кайова, Десять Медведей от команчей-ямпарика и Хромая Лошадь от дерт-санау-юка медленно выехали вперед. Каждый из них сопровождал к колесу по паре уполномоченных.

Воины расступились, открыв аккуратный проход через пять кругов. Вожди вели уполномоченных между рядами воинов в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом перьев на щитах и копьях да перезвоном колокольчиков на рубашках и леггинах. В центре их ожидал молодой воин с изысканно украшенной трехфутовой трубкой, чаша которой была изготовлена из гладкого полированного красного катлинита. Он осторожно держал трубку на вытянутых руках. Покрытый резьбой мундштук был украшен пучками орлиных перьев, полосками белого горностаевого меха и подвеской, искусно расшитой бисером. После церемонии курения трубки начались переговоры.

Куана остался с квахади, отказавшимися от участия в переговорах. В конце каждого дня, за ужином из жареного мяса, мула Большой Лук докладывал о ходе переговоров. Свет костров мерцал на темных холмах и был виден на многие мили во всех направлениях. Ночной воздух холодил кожу, словно черный атлас. Издалека доносился приглушенный шум многолюдного лагеря. До усыпанного звездами неба, казалось, можно было достать рукой.

— Как идут переговоры? Чего требуют белые? — спросил Куана.

— Как всегда. Мы должны пойти другим путем или будем страдать и умирать. Белые хотят помочь нам.

— Ну тут они хотя бы не врут. Они хотят нам помочь страдать и умирать, — вставил словечко Глубокая Вода.

Большой Лук терпеливо продолжил:

— Они говорят, что отведут часть лучших земель исключительно для нас, пока их все не разобрали белые поселенцы.

— Пусть только попробуют! — злобно бросил Бизонья Моча.

— Они оставят нам землю, на которой и нескольким семьям не прокормиться. — Имя Солнца из племени ямпарика, с годами округлившийся, но все еще отличавшийся могучим телосложением, обвел окружающих хмурым взглядом. — Я сказал им, что лучше останусь в прерии и буду жрать навоз, чем позволю запереть себя в резервации.

— Тебе не придется есть навоз, брат. Бизоны никуда не денутся, — сказал Куана. — Вот когда те, кто в резервации, станут жить лучше, чем мы на Столбовой равнине, тогда и придет наше время туда пойти.

— Что сказали вожди Народа, Большой Лук? — спросил Бизонья Моча.

— Десять Медведей говорил дольше всех. Он сказал: «Вы хотите отправить нас в резервацию, построить нам дома и устроить типи для больных. Мне они не нужны. Я родился в прерии, где ветер дует свободно и ничто не заслоняет свет солнца. Я хочу умереть там, а не в окружении стен. Когда я был в Ва-син-тоне, Великий Белый Отец сказал мне, что вся земля команчей — наша, и что никто не должен мешать нам жить на ней. Так зачем вы просите нас отказаться от рек, солнца и ветра ради жизни в домах? Если бы техасцы держались подальше от моих земель, мир был бы возможен. Но те земли, на которых, по вашим словам, мы должны жить, слишком малы. Техасцы забрали лучшие места с самой густой травой и лучшими лесами. Если бы все это у нас оставалось, мы могли бы согласиться с тем, о чем вы просите. Но теперь поздно. Белые отобрали землю, которую мы любим, и теперь мы хотим лишь кочевать по прерии до самой смерти». Он еще много говорил, но это было самое важное, — подытожил Большой Лук. — Когда стемнело, я пошарил по фургонам, — со странной озорной улыбкой продолжил он. — Там и в самом деле много подарков. Один фургон полностью набит котелками, сковородками и ведрами. В другом — зеркальца, коробки с киноварью и бусы. Мои женщины будут в восторге, да. — На приятном гладком лице Большого Лука возникло блаженное сладострастное выражение. — Как же они будут любить меня, когда я принесу им столько чудесных вещей…

— Большой Лук! — Куана был потрясен. — Ты не подпишешь бумагу!

— Нет, конечно. Но подарки возьму. Для них все индейцы на одно лицо.

— А какие еще подарки там есть? — спросил Бизонья Моча, и разговор затянулся на всю ночь.

Когда последний день переговоров завершился, уполномоченные, устроившись на парусиновых табуретах возле своих палаток, слушали раздававшиеся вокруг бой барабанов, пение и смех. С ними, широко расставив ноги, опершись локтями на колени и положив подбородок на ладони, сидел Филип Мак-Каскер. Он неотрывно смотрел на костер, пока остальные курили и поздравляли друг друга с успешным окончанием дела. Мак-Каскер не обращал на них внимания и думал о недавней поездке в Вашингтон. Заставить вождей поставить подписи под договором было пустяком в сравнении с тем, чтобы заставить конгресс утвердить этот договор, а потом соблюдать обещания.

Вашингтон… Само слово нагоняло на Мак-Каскера тоску. Он был рад вернуться на запад. В городе все еще царил беспорядок после пяти лет сражений. В парках по-прежнему стояли временные лазареты. Булыжные мостовые были разбиты окованными железом колесами тяжелых орудий и зарядных ящиков. Почти все деревья вырубили — они пошли на дрова для костров. Потомак был завален нечистотами и мусором. Он просто вонял. Весь город вонял.

И посреди всего этого бардака люди пытались руководить расколотой на два лагеря страной. Мак-Каскер не мог винить конгресс за то, что тот уделяет индейскому вопросу меньше внимания, чем следовало бы. В сравнении с проблемами реконструкции Юга эта казалась сущим пустяком. За прошлый год триста восемьдесят четыре человека были убиты собратьями-техасцами, в то время как индейцы убили двадцать шесть.

В Вашингтоне люди цинично винили в проблемах с индейцами мстительных белых, искателей легкой наживы, нечистых на руку обозников, подрядчиков и железнодорожников, снабжавших армию. Они тыкали пальцами в федеральную администрацию по делам индейцев, которая, безусловно, прогнила насквозь. Они обвиняли побежденных техасских сторонников Конфедерации в преувеличении ущерба от налетов индейцев. Погони за индейцами давали федеральным оккупационным войскам хоть какое-то занятие, отвлекавшее их от нападок на техасцев.

Положение было совершенно невыносимое. Мак-Каскер отчетливо представлял себе, что произойдет, когда уполномоченные вернутся в Вашингтон. Конгресс утопит договор в бесконечных обсуждениях, а то и вовсе положит его под сукно. Индейцы потеряют терпение, разочаруются и снова начнут нападать. Одни политики были людьми благонамеренными, но понятия не имели о сложности проблемы. Другим не было дела до индейцев после того, как удалось заполучить их земли.

Мак-Каскер видел войну, которая продолжалась годами и уже обошлась в миллионы долларов и тысячи жизней. Пока есть молодые люди, подобные Куане Паркеру, она не закончится.

И это будет война самого страшного типа, в которой жертвами станут женщины и дети. Мак-Каскер тряхнул головой, чтобы отогнать видение. Он ощутил необходимость уйти подальше от белых с их разговорами об убийстве ради развлечения и обсуждениями индейских скво. Мак-Каскера тошнило от их чопорного самодовольства. Он встал и пожелал всем спокойной ночи. Забрав скатанный тюфяк из палатки, он отправился на поиски Куаны и квахади.

На следующее утро его разбудила ужасная какофония. Воины вокруг при свете тлеющих углей вскакивали и хватались за оружие.

Мак-Каскер рассмеялся.

— В чем дело, Ма-кас-ка? — спросил Куана.

— Горны! Господи, я совсем забыл! В одном из этих фургонов было три тысячи горнов из армейских излишков. Эти кретины, похоже, раздали их вместе с остальными побрякушками, а индейцы явились за подарками с первыми петухами. Все, парни, не видеть нам теперь покоя! Вперед и с песней! А от того мула что-нибудь осталось? Что-то я проголодался.

Они не спеша поели и собрали вещи, после чего медленно двинулись через основной лагерь, презрительно глядя на толчею вокруг обозных фургонов. Индейцы с полными руками разбегались во все стороны.

— Только поглядите на Лягающегося Орла! — воскликнул Мак-Каскер.

Упомянутый достойный вождь кайова был одет в мокасины, набедренную повязку и высокий черный цилиндр, украшенный длинными красными лентами. Четыре ленты свисали вдоль его спины почти до самой земли.

— Что будешь делать дальше, Куана? — спросил переводчик.

— Я могу тебе доверять, Ма-кас-ка?

— Да, брат. Мое дело — переводить, а не разносить сплетни или выдавать тайны.

— Мы будем нападать на новые тропы, по которым гонят скот. Белые люди стали гонять большие стада на север через Техас. Мы будем угонять их скот и продавать Хо-сею Тафойе возле Китаке.

— Да уж, — усмехнулся Мак-Каскер. — Кроткие могут унаследовать землю, но скотом им не владеть никогда. Значит, ты вернешься в Техас.

— Конечно. Это мой дом. Я останусь на Столбовой равнине с квахади и буду нападать оттуда.

— Значит, ты даже думать не станешь о том, чтобы сдаться и получать выплаты в резервации? Они будут платить каждый год. — Мак-Каскер знал ответ заранее.

— Нам не нужны их подарки. Мы будем брать то, что нам нужно. Скажи белым вождям, что квахади — воины. Мы сдадимся, когда желтоногие явятся на Столбовую равнину и побьют нас. — Куана поднял копье, приветствуя Мак-Каскера и поехал вслед за квахади.

— Прощай, Ма-кас-ка! — крикнул он, обернувшись. — Не забывай Куану Паркера! Может быть, ты еще услышишь мое имя в Техасе! — Куана улыбнулся.

Мак-Каскер помахал рукой ему в ответ. «Наверняка услышу, мистер Паркер».