Полная осенняя луна ярко блестела на черном бархате неба, выныривая из-за подсвеченных перламутрово-серых облаков и тут же снова скрываясь за ними. В ее свете заброшенный форт казался обиталищем призраков. В частоколе зияли дыры, повсюду виднелись заросли лиан. Большей части одной из стен не было — лишь обугленные пеньки остались на том месте, где разгулялся непотушенный костер. Хижины внутри форта за прошедшие годы разобрали, чтобы построить новые дома. Двор за прогнившими и упавшими воротами по грудь зарос травой.

Странник уже час сидел верхом на Вороне, разглядывая форт Паркер возле реки Навасота. Рядом терпеливо ждал Куана, а вот Хромая Лошадь начал терять терпение.

— Нужно ехать, брат. Здесь нам делать нечего. Эти стены ничего нам не расскажут и не подскажут, где ее искать. А белых вокруг больше, чем москитов вокруг застоявшегося пруда.

— Скоро поедем.

— Это здесь ты встретил маму? — спросил Куана.

— Да. На этом самом склоне. Она тогда была совсем девочкой. Голубоглазой и златовласой девочкой.

— А как нам снова ее найти?

— Не знаю. Я был уверен, что они снова привезут ее сюда, в это место. — Он не мог поверить, что ее здесь нет.

— Тут на сотни миль разбросаны сотни жилищ белых, — сказал Хромая Лошадь. — Не можем же мы объехать их все и расспрашивать, где ее искать! Мы не можем проверить каждый дом, не можем собрать людей и напасть. Их здесь слишком много. Ее вообще может не быть в этих местах.

Хромой Лошади не по душе была такая прямота, но это нужно было сказать. Он был готов следовать за Странником повсюду. Он был готов сразиться с любым врагом бок о бок с ним. Но он не мог позволить ему дурачить самого себя.

Хромая Лошадь понял, чем все закончится, еще тогда, когда обнаружил первые скопления домов на месте одиноких хижин. Остальные воины большого боевого отряда нокони разделились и отправились в набеги, но Странник упрямо продолжал двигаться на восток. Его друг и сын последовали за ним. Наконец они оказались в опасном лабиринте троп и дорог, полей и заборов, вырубленных деревьев. На холмах путеводными маяками светились далекие окна.

Здесь не было и следов кэддо или уичита, тонкава, кичива или каранкава. Как будто и не было их никогда. Как будто магия белых способна была стереть даже память о них. Если бы Странник не смотрел сейчас на форт, он бы тоже решил, что это был сон. Земля казалась совсем другой: леса были вырублены, дикие травы сменились аккуратными рядами полей.

«Ты ошибался, отец», — подумал он, вспомнив, как Железная Рубашка сказал когда-то: «Мы стареем и умираем, но земля не меняется никогда». Белоглазые изменили и землю. Как много они разрушили всего за двадцать пять лет! Еще через двадцать пять лет Страннику исполнится шестьдесят семь, как сейчас Пахаюке. Какие изменения увидит он, если проживет так долго? Вдруг он отчетливо представил свое будущее, увидев себя чужаком на собственной земле. Дрожь охватила его, и эта дрожь была вызвана не холодным осенним ветром. Если он не может найти свою золотоволосую жену, он должен искать смерти в бою.

Впервые Странник признал, что может ее не отыскать. Он знал, что Хромая Лошадь прав. Никогда он еще не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. Он был готов нестись на лошади неизвестно куца, выкрикивая ее имя. Он был готов врываться в каждое приземистое квадратное жилище и требовать, чтобы ее вернули. От отчаяния он запрокинул голову и издал громкий волчий вой. Когда насмешливое эхо замолкло вдали, он подождал ответа. Он знал, что Надуа узнает его зов. Если она была поблизости, она должна была ответить. Но в ответ из темноты донесся лишь заливистый лай собак с чьего-то двора.

— Теперь ты вернешься, Странник?

— Еще нет.

— Тогда мы останемся с тобой.

— Нет. Вам двоим лучше вернуться к остальным. Мне будет трудно прятаться здесь, а втроем это будет еще сложнее.

— Ее может не быть в Техасе.

— Она здесь. Я это знаю. Я еще не могу отступить, Хромая Лошадь.

— Я останусь с тобой, отец.

— Нет.

— Она — моя мать. Я тоже ее люблю!

Куана никогда не спорил с отцом — он понимал, чем это грозит. Но в этот раз он должен был попытаться. Странник, кажется, это понял.

— Нет, — ответил он тихим и спокойным голосом.

Куана и Хромая Лошадь развернули коней и вскоре скрылись в темноте.

Осенью тысяча восемьсот шестьдесят первого года, когда Странник разыскивал Надуа вокруг старого форта Паркеров, она была от него в сотне миль. Ее дядя Айзек построил свой маленький каркасный дом возле форта Берд двадцать лет назад. Бердвиль стал первым постоянным поселением в верховьях Тринити, но так и не разросся. Столицей графства недавно выбрали деревню к юго-востоку — Форт-Уэрт.

Дом Айзека и Бесс Паркер стоял фасадом на запад, словно азартный игрок, садящийся так, чтобы видеть дверь. Запад был дикой, непредсказуемой стороной. Именно оттуда совершали набеги команчи. Каждый вечер после захода солнца, когда Надуа заканчивала дневные дела, она садилась на жесткий стул с прямой спинкой, стоявший на покосившемся деревянном крыльце. Лицо ее всегда казалось отстраненным, но в такие моменты она была еще дальше. Ее взгляд отказывался сосредоточиваться на розовых кустах, обрамлявших крыльцо, или на высоких деревьях и небольших холмах, возвышавшихся вокруг дома. Она смотрела на далекий горизонт, к которому стремилась всю свою жизнь. Она привыкла к бескрайним просторам и большим расстояниям, которые манили ее свободой и каждодневными переменами. Дядя Айзек называл это «взглядом прерии».

Ее внимание сосредоточивалось на происходящем вокруг лишь тогда, когда она играла с дочерью или занималась домашним хозяйством. Она безропотно рубила дрова и таскала воду. Она научилась прясть, и ей это, похоже, нравилось. Нередко по вечерам она чесала шерсть, складывая аккуратные пряди в корзину возле стула.

Бесс Паркер наблюдала за неподвижно сидевшей Надуа. Они все наблюдали за ней, постоянно. За первые два месяца жизни у них она пыталась сбежать девять раз. Им пришлось продать ее лошадь. Буланая едва не унесла ее за пределы досягаемости во время первого побега. Поймать ее удалось только благодаря тому, что с ней была малышка Цветочек.

К тому же привольная жизнь и изобилие овса окончательно испортили характер буланой. Она подпускала к себе только Надуа. Чем больше ее баловали, чем лучше с ней обращались, тем несноснее она становилась. Дошло до того, что она укусила Айзека Паркера за руку. Надуа не проронила ни слова, когда ее уводили. Лишь две слезы скатились по ее щекам. Пришлось поселить ее в комнате без окон и с дверью, запиравшейся снаружи на засов.

— Как думаешь, о чем она размышляет, Паркер?

Любимое кресло Бесс, как обычно, стояло возле переднего окна, чтобы она могла шить при дневном свете и одновременно наблюдать за племянницей. Муж сидел рядом.

— Не знаю, матушка. — Айзек отложил тонкую газету, которую читал, снял очки и потер глаза. — С ней так трудно разговаривать.

— Было бы легче, если бы она выучила христианский язык. Она не глупа, но более упрямых людей я в жизни не видела.

— Сразу видно, что она из Паркеров.

— Только снаружи.

— Она очень опечалена, матушка. Она хочет видеть своих детей. Я обещал ей это. Сказал, что помогу.

— Я знаю. Тебя беспокоит, что ты не можешь сдержать это обещание.

— Я даже не могу объяснить ей, почему я не способен его сдержать. Я пытался рассказать ей о войне, о том, что все мужчины или ушли, или нужны здесь на случай прихода янки. С ней некому пойти. А команчи и кайова снова стали нападать на нас. Они всегда знают, когда наша оборона ослаблена. А она смотрит на меня таким взглядом — обиженным, гордым и печальным одновременно. Иногда я задумываюсь, правильно ли я поступил, привезя ее сюда.

— А что еще ты мог сделать, Паркер? Оставить ее с дикарями? Конечно, ты поступил правильно. Они же язычники. Боюсь, Паркер, что и ее душа будет проклята, если мы не достучимся до нее. Я наконец-то выкинула эту ее ужасную сумку из кроличьей шкуры. Чего в ней только не было! Страшно сказать… Засушенная мышь, кроличья лапа, куски сушеных внутренностей, когти и зубы, вонючие корни и листья и куча таких вещей, о дьявольском предназначении которых я боюсь даже и думать! Как же она разозлилась, когда обнаружила пропажу! Я впервые видела ее такой. У нее всегда был такой отсутствующий вид. А тут она сказала больше, чем за все время после своего приезда, и я рада, что не поняла ни слова. Она разбила хороший кувшин. Просто швырнула его о стену.

— Мы купим новый. Не думаю, что она хотела тебе навредить.

— Я тоже так не думаю, раз уж она снова стала прежней молчуньей. Да и кувшин — это пустяки. Это всего лишь вещь. Но она перепугала меня до смерти. Она такая хорошая помощница, так ухаживает за ребенком. И я привыкла к дикому выражению ее глаз — она не имеет в виду ничего плохого. А еще я взяла остатки ее индейской одежды и закопала ее. Хватит уже и того, что она сидит, завернувшись в одеяло, словно скво. Мне не важно, что думают соседи, но я устала от людей, которые приходят просто поглазеть, как будто это какое-то шоу уродов, бродячий цирк. А она ведет себя так, будто и не замечает их!

— Думаю, она и в самом деле их не замечает, матушка.

Большой Лук сразу же заметил перемену во взгляде Странника. Он спросил об этом Хромую Лошадь, ехавшего рядом.

— Нет, — ответил Хромая Лошадь. — Гнев его не оставляет. Смех исчез. Я не видел и не слышал его смеющимся с тех самых пор, как почти два года назад белые забрали его женщину.

— Есть и другие женщины. Я готов поделиться любой из моих.

— Для него других женщин не существует. У него никого не было с тех пор. Он даже говорить об этом отказывается. Но что-то похожее на радость я впервые заметил в его взгляде после твоего предложения совершить этот налет.

— Я так и знал, что нападение на лагерь Пласидо его заинтересует. Шауни и кэддо правы: пора объединить силы и бороться с белыми и их союзниками. А тонкава стало просто отыскать с тех пор, как они перебрались в резервацию.

Отряд шел по холмистой равнине. Трава колыхалась вокруг ног коней. Насколько хватало плаз, вокруг не было ничего, кроме травы. Они двигались вдоль реки Уошита на Территорию Оклахома, где поселился Пласидо.

Странник дал команду остановиться, чтобы осмотреть обрушившуюся хижину. Дом был построен на склоне холма, служившем заодно и задней стеной. Другие три стены были сложены из двух рядов больших торфяных кирпичей. Трава и цветы густым ковром покрывали обвалившуюся крышу. Жилище было уже давно заброшено. Покосившаяся парусиновая дверь все еще болталась на сломанной жерди, служившей притолокой. Кто-то вывел углем на грязной серой парусине:

Почта — 250 миль.

Лес —100 миль.

Вода — 20 миль.

Ад — 6 дюймов.

Куана нырнул в дом и осмотрелся. Со стропил свисали потрепанные и запыленные полосы мешковины. Ткань была натянута, чтобы грязь меньше осыпалась внутрь дома. В углу валялся старый соломенный матрас. Большую часть соломы из него уже растащили по своим гнездам мыши и крысы. На полу он нашел сломанный трехногий табурет и ржавую форму для изготовления свечей. В воздухе сильно пахло пылью, пометом и дохлыми насекомыми. Куана с облегчением выбрался наружу и снова вскочил на коня.

Чуть дальше они обнаружили три доски, сколоченные вместе наподобие оружейной пирамиды. Они так и не пришли к единому мнению, что это такое, но были точно уверены — это дело рук белых. Откуда им было знать, что это — «жучок», метка на границе владений какого-то поселенца. Не знали они и о том, что пятью месяцами ранее президент Линкольн подписал закон, даровавший сто шестьдесят акров земли любому, кто может возделывать их. Вскоре равнины будут усеяны новыми метками и новыми хижинами. Странник и его воины понятия не имели, что новый стальной плуг позволяет разрезать плотный ковер из корней бизоньей травы, выворачивая на поверхность длинные черные полосы плодородной почвы. Они также не знали, что шум этих плугов, напоминающий звук рвущейся ткани, вскоре заменит токование тетеревов и долгий протяжный свист одиноких ястребов. Но они знали то, чего не знали ни поселенцы, ни правительство Соединенных Штатов: что в этих засушливых землях ста шестидесяти акров недостаточно, чтобы прокормить человека.

— Странник, — окликнул товарища Большой Лук, — у твоих воинов отличные винтовки.

— Да, — с гордостью ответил тот. — Нам их продал Тафойя. Война между белыми помогла его торговле скотом. Синие куртки хорошо платят ему за техасский скот. А он хорошо платит нам.

— Отец, приближается Бизонья Моча со своими пенатека.

К семнадцати годам Куана стал почти шестифутовой копией своего отца. У него был тонкий ястребиный нос и высокие скулы на смуглом овальном лице. Его глаза были серые, с голубым отблеском. Обычно они были полуприкрыты и задумчивы, точь-в-точь как у его двоюродного деда Дэниэла. Рот его был похож на рот матери — такой же широкий и полногубый. Густые черные волосы были распущены и зачесаны за уши.

Странник выехал вперед, чтобы встретить Бизонью Мочу и обнять его. Какими бы ни были их разногласия в прошлом, теперь Странник считал Бизонью Мочу своим товарищем. Он был из тех, кто понимал, что значит жить без вмешательства белых, без их предательства и болезней. Вместе они поехали к основному лагерю, куда стекались отряды. Больше трех сотен воинов — шауни, делаваров, кэддо, кайова и команчей — в этот вечер пасли своих коней вместе. Их одеяла и аккуратные кучки оружия и седельных сумок группировались согласно племенной принадлежности владельца. Но у костров они сидели все вместе, бахвалясь и поддразнивая друг друга. Их вожди разместились в центре, среди разбросанного в беспорядке снаряжения и боевых коней.

Это было хрупкое перемирие, особенно если речь шла о делаварах. Однако солдаты в резервации были конфедератами, а делавары были в союзе с северянами. К тому же среди них было много смешанных браков с шауни, которые и затеяли этот удар возмездия. Остальным не было дела до того, кто с кем воюет в войне белых. Они знали только, что эта война оттягивает от фронтира солдат и боеспособных мужчин, оставляя его без защиты.

В лагере было тихо. Даже мальчишки, присматривавшие за конями, сновали от табуна к табуну молча. Чтобы разузнать, как дела у других племен и народов, они переговаривались, используя язык жестов. Не было громкого пения или стука барабанов. Игроки тоже вели себя тихо, из-за чего азартные игры проходили спокойнее обычного. И все же, несмотря на тишину, это был самый большой отряд, собиравшийся так близко к форту, с тех пор, как семь лет назад кавалерия начала патрулирование.

Когда около полуночи совет завершился, Странник направился за пределы лагеря. Он пошел мимо спящих фигур, мимо воинов, куривших небольшими группами. Огоньки их трубок напоминали маленькие мерцающие звезды. Он осторожно пробирался в темноте, обходя кучки свежего лошадиного навоза, присутствие которых угадывал по запаху. Этот запах навевал воспоминания о жарких днях, проведенных на пастбище с Ветром и той девочкой, которая потом стала его женой. Боль в сердце была такой же сильной, как от той раны на животе, которую она залечила. Он потер пальцами длинный шрам. Ночь будет полна воспоминаний.

Он вспомнил ее глаза, прекрасные, словно ясное летнее небо. Она была такой серьезной девочкой. Трудно было не улыбнуться, когда она сосредоточенно морщила лоб, чтобы запомнить, чему он ее учил. Странник шагал сквозь ночную мглу, сжав кулаки. Как ему хотелось протянуть руку и коснуться ее, коснуться ее густых волос цвета меда! Как хотелось видеть ее рядом, чувствовать ее запах, когда она ездила, ходила или спала рядом с ним. Он страстно желал еще хоть раз почувствовать тепло ее нагого тела.

Он сел, скрестив ноги, на холодный влажный песок у реки. Слабый плеск воды, всегда такой разный и такой одинаковый, заглушал прочие звуки и помогал сосредоточиться. Его народ не умел писать. Они запоминали то, что нужно было знать. А у Странника запоминать выходило лучше, чем у многих других. Он начал с воспоминаний о самом первом дне, о том набеге, когда он подхватил ее и закинул на Мрака позади себя. Вспомнил, как она крепко обхватила его пояс тонкими ручками. Для него она была всего лишь ребенком. Он взял ее только потому, что обещал Пахаюке найти девочку для Рассвета и Разбирающей Дом. Он не пинал ни ее, ни других во время плясок отряда в ту первую ночь. Но только потому, что он вообще никогда этого не делал, а не потому, что она что-то для него значила.

Когда же она стала для него чем-то большим, чем пленный ребенок? Он день за днем перебирал в памяти возвращение в лагерь Пахаюки. Все случилось в то утро, когда он наклонился, чтобы разрезать ремень, стягивавший ее горло, и она посмотрела ему в глаза. Когда она решила, что он собирается ее убить. Тогда она и перестала быть его пленницей и сама пленила его. Он вспомнил, как наблюдал за ее играми с другими детьми в лагере Пахаюки и как ее длинные светлые волосы развевались на бегу.

Когда боль стала невыносимой, он закрыл глаза и позволил слезам катиться по щекам, пока не успокоился снова. Потом он вернулся к воспоминаниям. Так, путешествуя в свое прошлое, он просидел в полной неподвижности всю ночь в окружении видений и голосов. Незадолго до того, как первые розоватые отблески рассвета появились на горизонте, он занимался с ней любовью в последний раз. Он делал это медленно, осторожно и с величайшей нежностью. Когда все закончилось, он легонько поцеловал ее на прощание и навсегда запомнил спокойное лицо спящей любимой женщины.

Он почти завершил свою магическую песнь и молитву, когда услышал топот копыт на крутом берегу.

— Отец?

— Я здесь.

Пора было идти. Он встал и пошел туда, где его ждали Куана и Хорек. Он легко запрыгнул на спину коня и сел позади сына. Они поехали обратно в лагерь. Когда они приблизились к нему, до них донесся шум приглушенных разговоров, звон металла, фырчанье коней и стук копыт. В этот день Страннику предстояло встретиться с двумя своими старыми врагами — Пласидо и смертью. И он был готов к это встрече.

Отряд разделился на две части и ворвался в спящее агентство. Одна половина в поисках добычи атаковала административное здание, склад и лавку. Остальных Странник повел галопом к лагерю тонкава, находившемуся в пяти милях. При их приближении женщины, набиравшие воду в мятые жестяные ведра, подняли крик. Но было слишком поздно. Воины налетели на деревню, стреляя в любого, кто выбегал из хижин, сооруженных из веток и полотна. Женщины и дети, старики и те немногие воины, кто не уехал на охоту, пытались отбиваться. Но они ничего не могли поделать против новых многозарядных ружей Генри с патронами бокового огня, которыми были вооружены команчи. Странник приобрел у Тафойи и раздал своим воинам две дюжины таких ружей, которые еще были редкостью даже в армии Соединенных Штатов. В тысяча восемьсот шестьдесят первом и тысяча восемьсот шестьдесят втором годах фирмой «Винчестер» было выпущено совсем немного ружей Генри, и значительная часть из них попала к команчам. Странник и знать не желал, кто среди белых оказался изменником, продавшим Тафойе армейское оружие. Ему не было дела до этого.

Он выехал в центр деревни и спешился посреди визжащих от ужаса и разбегающихся тонкава. С винтовкой в руках, луком и стрелами за спиной и револьвером за поясом, он кричал, перекрывая шум:

— Пласидо!

С каждым выкриком он стрелял из винтовки, пока ствол не перегрелся, а магазин на пятнадцать патронов не опустел. Некоторые из подстреленных им только успели выскочить голышом из своих постелей. Теперь, пытаясь в пыли добраться до безопасного убежища, они напоминали Страннику огромных слизней, медленно ползущих по земле. Он не стал тратить патроны, чтобы добить их. Кто-нибудь сделает это за него, пустив в ход нож. Снимать скальпы он тоже не стал — ку ему хватало на всю оставшуюся жизнь. Пусть их возьмет теперь какой-нибудь молодой воин.

Тут он увидел Пласидо, идущего навстречу сквозь облака дыма и пыли. Странник отбросил разряженную винтовку и снял один мокасин. Засунув в него большой камень, он раскрутил мокасин над головой и зашвырнул его подальше. Потом он повернулся к Ворону, терпеливо ожидавшему, чтобы унести его прочь. Он крикнул на коня и взмахнул руками. Ворон отбежал на несколько шагов и снова остановился в ожидании. Пласидо ускорил шаг, он быстро приближался. Странник вынул из-за пояса кольт и прицелился Ворону в голову.

— Встретимся в раю, брат, — только и успел сказать он.

Грянул выстрел, и конь упал, взбрыкнув в последний раз длинными ногами. Странник отбросил револьвер. Теперь он был привязан к этому месту. Он не мог ни убежать, ни уехать. С ножом наготове он повернулся лицом к Пласидо.

Пласидо тоже держал в расслабленной руке длинный охотничий нож. Он был старше Странника больше чем на десять лет, выше ростом, и руки у него были длиннее. И он по-прежнему пребывал в отличной форме. Воины принялись ходить кругами, не сводя глаз друг с друга. Мышцы на их плечах и руках поигрывали под загорелой кожей. Странник отскочил назад, когда Пласидо завершил ложный выпад, широко взмахнув ножом по дуге и оставив красную черту чуть выше шрама на его животе.

Странник понимал, что должен подобраться к противнику поближе, иначе длиннорукий Пласидо победит. Он бросился вперед и схватил старого вождя на замахе за запястье. Они сцепились и стояли, раскачиваясь, изо всех сил стараясь достать друг друга ножами. Они оба понимали, что поединок нужно закончить как можно быстрее. Вокруг бушевала битва. Странник боялся погибнуть до того, как сможет отомстить, или, что еще хуже, если кто-нибудь из его собственных воинов или союзников-шауни убьет Пласидо, лишив его этой возможности.

Странник вывернул свое запястье, вырвав его из железной хватки Пласидо. Использовав инерцию, он нанес удар снизу вверх, вскрыв старику горло. Когда на него хлынула теплая кровь, Странник снова почувствовал себя пятнадцатилетним юнцом, только что убившим своего первого гризли. Пласидо растянулся на земле. Странник, тяжело дыша, ногой перевернул мертвое тело на спину.

Он вскрыл грудь и брюшину Пласидо от шеи до пупка и сделал диагональные надрезы на его туловище, руках и ногах, чтобы Пласидо попал в рай покалеченным и изуродованным. Потом он сорвал с убитого набедренную повязку и отрезал пенис и яички. Раздвинув ножом челюсти Пласидо, он запихнул гениталии в рот убитого вождя. В загробной жизни Пласидо будет лишен любых удовольствий.

Странник постоял немного с закрытыми глазами. Его руки, голова и грудь были залиты кровью. Он был истощен, но истощение было не физическим, а эмоциональным. Он много лет ждал этого момента, и теперь все было кончено. Даже увечья, нанесенные трупу, не принесли ему удовлетворения. Пласидо был уже мертв, поэтому в другой жизни эти увечья будут не столь значимы. Больше он ничего не мог сделать и поэтому чувствовал себя обманутым. На то, чтобы заставить Пласидо страдать, просто не было времени.

— Отец!

Два выстрела грянули почти одновременно, но все же шестнадцатилетняя жена Пласидо оказалась быстрее Куана. Странник почувствовал удар пули в голову. Она распорола кожу и вырвала кусок кости из черепа. Когда он упал, Куана и Хромая Лошадь бросились на помощь. Они подхватили его на полном скаку и забросили на спину Хорька позади Куаны, после чего галопом пошали коней в безопасное место.

Вместе с другими воинами нокони они три дня ехали на запад, привязав Странника к запасной лошади. Они были уверены, что солдаты бросятся в погоню. Даже в разгар гражданской войны белые не могли допустить безнаказанного нападения на государственный объект. Странник большую часть времени был без сознания, и Куана, как сумел, перевязал ему голову. Но когда Странник пришел в себя, он сорвал повязку, обнажая страшную рану с зазубренными краями, из которой хлестала кровь.

— Дай нам Помочь тебе! — в отчаянии крикнул Куана.

— Нет! Не трогай!

— Мухи отложат в рану яйца. Будет заражение.

— Я знаю… — И Странник снова потерял сознание.

К тому времени, когда они добрались до стоянки племени, кожа вокруг раны стала болезненной и опухла. Она дурно пахла и была холодной на ощупь. А еще в ней копошились маленькие белые личинки, прогрызавшие путь к мозгу. Воины внесли Странника в типи и уложили на одеяла. Куана и Хромая Лошадь сели рядом. Большинство остальных членов племени в ожидании сгрудилось снаружи.

— Где Пекан? — шепотом спросил Странник.

— Не знаю, — ответил Куана.

Странник попытался приподняться, но силы его оставили. Он смог лишь ненадолго приоткрыть глаза.

— Ты бросил своего брата?

— Мы пытались спасти твою драную шкуру, — ответил Хромая Лошадь. — Пекан, скорее всего, с Жесточайшим. Он присматривал за лошадьми. С ним все будет хорошо. И еще, брат… — Хромая Лошадь нагнулся ниже, сообщая хорошую новость: — Мы взяли больше сотни скальпов. Народ Пласидо уже никогда не оправится от этого налета.

Странник расслабился. Его рот, по-прежнему плотно сжатый от боли, чуть изогнулся. Куана понял, что его отец решил умереть, но попытался спасти его:

— Позволь мне позвать Изнашивающую Мокасины. Она поможет тебе.

— Нет. Если твоя мать не может помочь, то помощь мне не нужна. — Его голос перешел в шепот, и Куана нагнулся, чтобы лучше слышать. — Сын мой…

— Да, отец?

— Борись с ними. Никогда не становись красно-белым, как кофейные вожди. Белые люди работают, а работающий человек не может мечтать. Но только мечты открывают нам путь к мудрости.

Голос его пресекся. Свою предсмертную песнь он пропел неслышно, лишь шевеля губами. Его сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.

Каждый день на протяжении трех лет Надуа спрашивала дядю Айзека, когда они отправятся искать Странника и ее сыновей.

— Скоро, — всегда отвечал тот. — Как только закончится война.

Но война все не кончалась. Белые люди не прекращали набегов в плохую погоду или когда было выгодно заключить перемирие с врагами. Они все сражались и сражались год за годом.

— Синтия Энн, уже темно и холодно. Вы с девочкой замерзнете, — позвала из дверей Бесс и, втянув голову, шепнула мужу: — Девочка и так больна. Ей надо лежать в постели, а не сидеть на холоде среди ночи.

— Постель ей уже не поможет, матушка. Оставь их в покое, — ответил Айзек Паркер.

«Они боятся, — решила Надуа. — Боятся ночи и полной луны. Боятся Народа, Странника». Команчи нападали на поселения все ближе и ближе. Дороги были переполнены людьми, бежавшими на восток. Тетя и дядя Надуа собрали все, что могли увезти в старом фургоне. К задней доске они привязали корову, а по бокам повесили клетки с квохчущими курами. Созвав собак, они закрыли окна ставнями и отправились сюда, в дом Сайласа, младшего брата Надуа, и его жены Амелии. Надуа оказалась еще на сотню миль дальше от земель нокони.

Каждый день она молилась о набеге, которого так боялась ее семья и их соседи. Она молила духов, если они были, прислать воинов к этому дому, к этой милой тюрьме с белым штакетником забора и длинной просторной галереей под пологом вьюнка. Она защитит жителей этого дома, попросит сохранить им жизнь. Но она уедет со Странником и его отрядом.

— Синтия Энн, иди в дом!

Надуа медленно встала и поставила колыбельку Цветочка в углу у очага. Девочка тихонько всхлипнула от боли, словно понимала, что плакать бесполезно. Ее суставы покраснели, опухли и стали болезненными на ощупь.

Ревматизм — так это называла Бесс.

Три дня Цветочек изрыгала все, чем ее кормили. Она ослабла и зачахла. Взяв ее на руки, Надуа тихонько напевала колыбельную команчей:

Девочке было пять лет. Она говорила на языке белых. Языком команчей она пользовалась лишь тогда, когда оставалась наедине с матерью. Они часами сидели по вечерам на крыльце, пока холод или москиты не становились совсем невыносимыми. Только тогда они садились на стул возле очага.

Тетя Бесс пыталась требовать, чтобы Надуа говорила с девочкой по-английски, но та в ответ лишь молча смотрела на нее с упрямым видом, и Бесс уступала. Так каждую ночь Надуа рассказывала дочери истории о Народе. Иногда воспоминания начинали душить ее, и тогда приходилось останавливаться.

Зимой она рассказывала сказки о Старом Койоте. Летом — о купании в реке и о детских играх или описывала поездки по равнинам на лошади, летевшей, словно ветер. А еще она рассказывала Цветочку об отце, которого та не знала. Надуа понимала, что для ребенка все рассказы звучат одинаково. Сказки были для нее так же реальны, как и рассказы матери о детстве. Отец был мифическим героем, вроде Старого Койота.

Надуа убрала длинные черные волосы с сухого лба Цветочка. Она почувствовала ладонью жар. Тетя Бесс вызвала для нее белого доктора. Тот осмотрел ее горло, заглянул под веки, а потом ушел, покачав головой. В его глазах Надуа прочитала бессилие.

Надуа сделала для дочери все, что смогла. Но ее сумка с целебными кореньями и травами исчезла. Ей позволили собрать лишь некоторые травы, известные белым, а многие из тех, которыми пользовалась Знахарка, в этих местах и вовсе не росли. Силы ее тоже оставили. С течением времени Надуа чувствовала, как они иссякают, словно река в засуху. Духи избегали этих мест, где земля была искалечена плугами, деревья вырублены, а пни сожжены.

Наконец Цветочек впервые за два дня уснула. Надуа прижала ее покрепче и пожелала ей выздоровления. Через два слоя ткани она чувствовала жар ее тела. Рука начала неметь, но она не решалась пошевелиться, боясь, что дочь проснется и снова будет страдать от боли.

Паркеры, казалось, все понимали. Они задули те свечи, которые не унесли с собой, и тихо разошлись по спальням. Миссис Паркер вернулась с одеялом и осторожно укрыла Надуа и ее дочь. Надуа взглянула на нее, в ее глазах стояли слезы.

— Бедная малышка… У тебя ведь, кроме нее, никого нет? — пробормотала миссис Паркер, погладила Надуа по голове и положила прохладную ладонь на горячечный лоб девочки. — Бедная заблудшая душа…

Она отправилась спать, шелестя длинной юбкой по дощатому полу. Ее свеча отбрасывала огромные колышущиеся тени. После ее ухода остался только огонь в очаге, теплый, мерцающий и успокаивающий своим потрескиванием. Надуа начала клевать носом и вскоре уснула.

Она проснулась внезапно и поняла, что что-то не так. Тело Цветочка было холодным. Надуа лихорадочно принялась прощупывать сердцебиение девочки. Она слегка встряхнула ее, пытаясь разбудить, но душа малышки покинула тело, пока мать спала. Она отправилась в долгое путешествие в полном одиночестве. Тело ее скоро окоченеет.

Вопль Надуа наполнил комнату с толстыми стенами. Он вырвался из дома и уотремился в темноту в поисках детской души. В этом голосе звучали годами сдерживаемая тоска и скорбь. Плач матери был такой силы, что казалось, будто он разрывает ее изнутри.

— О Господи! — Бесс Паркер стояла в дверях спальни, прижав кулаки к губам, и смотрела широко распахнутыми от ужаса глазами.

Айзек Паркер и его племянник Сайлас прибежали с длинными свечами в руках и пытались разглядеть, что происходит.

— Прекрати, Синтия! — крикнул Айзек. — О Боже!

Он отдал свечу жене и бросился, чтобы перехватить руку Надуа, но она была слишком сильна. Нож оцарапал его руку, вспоров кожу. Женщина обнажила грудь, покрасневшую от крови, хлеставшей из длинных разрезов. Прежде чем Айзек успел среагировать, Надуа положила два пальца левой руки на стол и отсекла их. Нои этой боли было недостаточно, чтобы заглушить муки ее сердца. Она уже поднесла лезвие к горлу, когда Айзек схватил ее за руку.

Сайлас и Амелия держали Надуа, пока Айзек выкручивал из ее руки мясницкий нож. Она повалилась на пол, всхлипывая и скребя ногтями доски. Бесс металась по комнате, собирая ножи, топорики и вообще все, что могло бы послужить оружием. Она спрятала их в своей спальне, а потом вернулась и опустилась на колени рядом с Надуа. Не обращая внимания на кровь, она обняла безутешную мать и стала рыдать вместе с ней, укачивая ее, будто ребенка.

Надуа потребовалась неделя, чтобы выплакаться досуха. Потом она сидела на крыльце в тусклом свете зимнего дня. Весь день и до глубокой ночи она смотрела на запад. Вместе со слезами ушли и последние надежды снова увидеть Странника. Она отказывалась от пищи, которую приносили Бесс и Амелия. Есть стоило только для того, чтобы жить.