Летом тысяча восемьсот семидесятого года светловолосый голубоглазый молодой охотник, недавно приехавший с востока, отстреливал бизонов, запасая мясо для армейских поставок. Он отправил пятьдесят семь шкур старшему брату в Нью-Йорк, чтобы тот попробовал их продать. Когда шкуры везли на открытой телеге по Бродвею, их заметила пара дубильщиков. Они прошли за телегой до конца пути и предложили брату охотника по три с половиной доллара за шкуру. Поэкспериментировав с этими шкурами, они заказали еще две тысячи штук по той же цене, всего на семь тысяч долларов. Придуманная ими новая технология дубления позволяла использовать шкуры, добытые в любое время года. Брат уладил свои дела, собрал вещи и отправился на Великие равнины помогать добывать шкуры. Так началась настоящая лихорадка. Тысячи мужчин хлынули за ним в надежде быстро разбогатеть.

Кристиан Шарпе оказал охотникам на бизонов огромную услугу, создав тяжелую винтовку с восьмигранным стволом, выдерживающим большое давление. Прицел этой винтовки был рассчитан для стрельбы на тысячу ярдов. Винтовка могла свалить взрослого бизона с шестисот ярдов, а меткий стрелок за день мог подстрелить две с половиной сотни животных.

Благодаря недавно подведенной железной дороге Додж-Сити стал оживленным торговым центром, к которому со всех сторон стекались фургоны. Запах огромных гор шкур и людей, их охранявших, можно было учуять издалека. К тому же и сами охотники обычно не отличались чистоплотностью. На дверях борделей Додж-Сити то и дело можно было увидеть таблички: «Охотникам на бизонов вход запрещен».

Чуть более чем через год, в конце октября тысяча восемьсот семьдесят первого года, Куана с отрядом молодых воинов ехал южнее Канейдиен в сторону каньона Бланко на краю Столбовой равнины. Они направлялись к лагерю снабжения Плохой Руки, или Трехпалого Кинзи, как называли полковника Рэнал-да Маккензи.

Куана со своим отрядом досаждал солдатам Плохой Руки уже несколько недель. Стремительный клин квахади налетал с высоких гребней холма, а затем рассеивался, прежде чем желтоногие успевали развернуться для бессмысленной массированной атаки. Теперь Куана решил отыскать лагерь снабжения, о котором докладывали разведчики, и избавить Плохую Руку от необходимости обеспечивать фуражом своих коней и мулов.

Конь Куаны всхрапнул и отскочил на несколько шагов в сторону. Куана погладил его по шее, чтобы успокоить. Конь был вороной и начищенный так, что блестел, как будто был сделан из вулканического стекла. Он был потомком Мрака, и старый Хорек очень ревновал к нему. Все кони были встревожены, и воины понимали причину. Высоко над гребнем, к которому они подъезжали, тучами кружили стервятники. Когда всадники поднялись на вершину, их окатила волна смрада. Долина перед ними была усеяна разлагающимися трупами бизонов. Но было в них что-то странное. Шкуры с бизонов были сняты, но мясо осталось гнить.

— Кто станет портить столько мяса? — В свои пятьдесят пять Жесточайший был намного старше остальных воинов в отряде.

— Белые, — ответил Куана, закрывая рот и нос косынкой, чтобы хоть немного защититься от вони.

— Объедем?

— Нет. У нас мало времени. Я хочу найти лагерь Плохой Руки до заката. Мы нападем при свете полной луны.

К началу атаки Маккензи как раз закончил ужин со своими офицерами, и они сидели, расслабившись, с сигарами и трубками в зубах. Когда до них донесся стук копыт, они тут же вскочили на ноги.

— Стадо взбесилось? — спросил кто-то.

— Нет, — устало ответил Маккензи. — Это Куана Паркер.

К тому времени им всем уже было хорошо знакомо имя молодого вождя. Техасцы даже испытывали извращенное чувство гордости за него. В конце концов, он был одним из них. И он заставил проклятых янки гоняться за ним по всей Ручке[31].

— Черт побери! — заорал кто-то. — Опять они!

Солдаты, хватая оружие, разбегались в поисках укрытия, когда первые всадники с криками влетели в лагерь. Из-под копыт коней во все стороны летели искры от разбросанных костров.

Во главе нападающих ехал сам Куана. Он был крупнее остальных всадников, а солдатам, которых нападение застало на своих двоих, казался и того выше. Лицо его было таким же черным, как и его конь. В отсвете костров выражение дикого восторга на его лице казалось гротескным. Колокольчики на охотничьей рубашке и леггинах бешено звенели всякий раз, когда он колотил пятками по бокам коня, чтобы оставаться впереди своих воинов.

В правой руке он сжимал отцовский револьвер. Левой рукой он крутил над головой одеяло, чтобы гнать перед собой перепуганный скот. Воины неотступно следовали за ним. Они пронеслись через лагерь. Их кони перескакивали через приземистые палатки рядовых, иногда обрушиваясь на них всем телом и путаясь ногами в парусине. Они переворачивали фургоны и разбрасывали снаряжение.

Потом так же внезапно они исчезли. А с ними исчезли и семь десятков лошадей и мулов Маккензи. Солдаты слышали доносившиеся из темноты оскорбления и насмешки квахади, с гиканьем гнавших перед собой приобретенный этой холодной звездной ночью скот. Маккензи наклонился, поправил свой стул и сложил его. «Все племена равнин — отменные конокрады, — подумал он. — Но команчи среди них — первейшие».

— Собирайте лошадей, которых они упустили. Едем за ними!

— Сэр, но ведь надвигается буря…

— Мы будем их преследовать, лейтенант.

Над головой, словно задуваемые свечи, одна за другой гасли звезды, закрываемые тучами. Холодный ветер усилился. «Проклятие! — усмехнулся про себя Маккензи. — Опять этот техасский “северянин”. Вечно он не вовремя. Впрочем, а когда бывает вовремя?» По крайней мере, для Куаны Паркера и его оравы головорезов дует тот же ветер. Хотя Маккензи и сомневался, что их это так уж сильно беспокоило.

Он бы немало порадовался на следующий день, видя, как его мучитель, опасаясь ответного удара военных, ведет всю свою деревню сквозь пургу. Мужчины, женщины и дети с трудом брели навстречу колючим ледяным иголкам, летевшим в лицо. Когда град сменился тяжелым мокрым снегом, им пришлось брести по колено в сугробах.

За следующие три года численность вольных команчей резко упала. Плохая Рука со своими солдатами выслеживал их, разоряя лагеря и запасы продовольствия, захватывая женщин и детей в заложники. Но в конце концов наибольший урон им нанесла не армия.

— Белые охотники на бизонов — вот твои враги…

Имя Солнца был уже стар. Он все еще рвался в бой, но не возражал, когда молодежь переходила из племени в племя. Куана собирал воинов для битвы, которая должна была навсегда изгнать белоглазых с их земель, и Имя Солнца рассказывал ему, куда направить основной удар.

Куана кивнул. По другую сторону встал, чтобы сказать слово, Эса Тай, Помет Койота, но ему пришлось сдержать нетерпение. Куана уже много раз слышал, что тот собирался сказать. Это был молодой вождь и очень сильный шаман. Нашлись те, кто видел, как от него отскакивали пули и как он изрыгал из себя патроны. Другие видели, как он поднимался на небо и говорил с Великим Духом. «Наверное, и Великому Духу он тоже надоел», — подумал Куана.

У Помета Койота были собственные причины ненавидеть белых — они убили его дядю. А еще его потребность в признании со стороны других была необычайно велика даже по меркам Народа. Но он был полезен. Воины стекались в отряд сплошным потоком. Куана и Помет Койота курили трубку с вождями разных племен и народов, отказывавшихся жить в резервациях.

Сейчас они гостили у ямпарика, вождем которых был Имя Солнца. Они обсуждали возможные цели для набегов и планировали место и время встречи. Когда Куана получил трубку, он завернулся в шкуру и заговорил:

— Я слышал слова Имени Солнца, и они нашли место в моем сердце. По пути сюда мы видели мертвых бизонов, усеявших прерии до горизонта. Когда-то стада кочевали в зависимости от времени года. Теперь осталась только смерть. Вороны и стервятники так отъелись, что разучились летать. Семь лет назад договор у Медисин-Ладж обещал нам, что белые люди не будут охотиться на бизонов южнее реки Аркан-юс, Но теперь их ружья слышны на берегах Канендиен. Они нарушают закон, а солдаты им не мешают. Они построили дома возле осыпающихся оси старого склада Крючконосого. Оттуда они отправляют на восток фургоны со шкурами. Они далеко от фортов. Патрули редко туда заходят. Предлагаю наметь на них и прекратить избиение битонов.

Пока воины обсуждали предложение Куаны, тот прорабатывал в голове план. К тому времени, когда совет завершился, у него уже было четкое представление о том, какую форму примут его ненависть и жажда мести. Сквозь моросящий дождь он отправился в гостевое типи Имени Солнца, где его поселили. Возле входа он увидел завернутую в одеяло фигуру. Человек дрожал от холода. Туман покрывал одеяло мелкими каплями, блестевшими в отсветах костра, горевшего в типи. Наверное, это одна из тех женщин, что готовили для него типи. Но почему она ждет снаружи? И тут человек закашлял, и Куана понял, что это не женщина.

— Хромая Лошадь! — воскликнул он от неожиданности. — Зачем ты пришел? Молодежь хочет убить тебя и пенатека за то, что вы приняли сторону белых.

Хромая Лошадь снова закашлялся, не в силах остановиться. Он поперхнулся кровью, попавшей в горло. Несмотря на легочное кровотечение, он несколько дней ехал под холодным весенним дождем, чтобы разыскать Куану.

— Заходи, — сказал Куана, осторожно взяв его за руку.

Он плотно закрыл за собой клапан входа, чтобы уберечься от посторонних глаз. Вместо промокшего одеяла он накинул на гостя теплую сухую шкуру. Большие и печальные глаза Хромой Лошади лихорадочно блестели. Его седеющие волосы были коротко острижены в знак траура, как у женщины. Глубокие скорбные морщины протянулись от ноздрей к опущенным уголкам рта. По изможденному лицу старика Куана понял, что тот голоден, и предложил ему часть мяса, оставленного первой женой Имени Солнца. Потом он повторил вопрос:

— Зачем ты пришел, дядя?

— Попросить тебя прийти в агентство, чтобы прекратить кровопролитие.

— И хорошо ли вам живется в резервации?

— Нет. Ты же знаешь. Продовольствие никогда не привозят вовремя или разворовывают. Мука идет вперемешку с пылью, мясо — с личинками. Я слишком стар для охоты, моя семья умерла. Мне приходится выпрашивать еду у офицеров в форте Силле.

И ты предлагаешь нам жить точно так же? Отказаться ради этого от старых обычаев?

— Куана, в конце концов они вас всех перебьют, если вы не сдадитесь и не пойдете в резервацию.

— И не дадим себя посчитать.

— Да, и если не дадите себя посчитать.

Последнее было ничуть не лучше прочих предложений белоглазых. Всем было известно, что пересчитывать Народ — плохая примета.

— Я любил твоего отца как брата, а тебя люблю как сына. Я не хочу видеть тебя пойманным и закованным в цепи. Они вешают отступников. Душат так, чтобы их души были обречены на муки. — Хромая Лошадь умолчал о том, что ужасную обязанность выбирать, кого из налетчиков казнить, белые возложили на него. — Я не хочу отправиться на поиски твоих костей, белеющих где-нибудь среди мертвых бизонов.

— Дядя, я знаю, что как народ мы обречены, если будем сражаться с белыми. Но они не оставляют нам выбора. Я лучше умру здесь от голода свободным человеком, чем стану пленником до конца своих дней.

— А твои жены и дети? Какое будущее ждет их?

— Мы сражаемся за их будущее.

— Тогда я желаю тебе удачи. Если один из нас убьет быка белого человека, чтобы накормить голодающую семью, белые приходят, чтобы нас наказать, они воюют с нами. Но они сами продолжают истреблять бизонов, которые нужны нам для выживания. Они не едят убитых животных, и это сходит им с рук. Я уже стар. Мои надежды давно иссякли и развеялись. Но мне нужна хоть какая-то надежда, чтобы молиться о твоем успехе.

Куана принялся рассовывать запасы пеммикана и вяленого мяса по седельным сумкам. Сверху он положил стопку одеял.

— Вот, — сказал он, — возьми. Это поможет тебе продержаться какое-то время. Я поеду с тобой до рассвета. После восхода солнца тебе будет опасно здесь оставаться.

Хромая Лошадь колебался.

— Бери, дядя, — тихо сказал Куана. — Ты сделал бы то же самое для моего отца или для меня.

Не в силах ответить, Хромая Лошадь взял еду и одеяла и вышел в ночь вместе с Куаной.

Билли Диксон, пошатываясь от изнеможения, вошел в салун Джима Ханрахана в крошечном селении Эдоуб-Уоллс. Как и остальные три здания, это было построено из двух рядов досок, вбитых в землю вертикально, между которыми была засыпана утрамбованная земля. Несмотря на утренней час, в салуне было несколько мужчин, выпивавших за грубой стойкой, сколоченной в основном из деревянных ящиков.

— Мне нужно выпить, Джим.

— Похоже на то, Диксон.

— Дадли и Уильямс мертвы. Боже… Мертвы!

— Что случилось? — Уильям Баркли Мастерсон, молодой щеголь, был, как всегда, элегантно одет и казался совершенно посторонним среди чумазых посетителей салуна.

— Индейцы… Они подперли им головы… — Билли Диксон опустошил стакан одним глотком и закашлялся.

— В каком смысле? — спросил Ханрахан, перегнувшись через стойку.

— Команчи подперли Дадли и Уильямсу головы, чтобы те видели, что с ними делают.

— Кажется, я уже не хочу это слышать, — пробормотал кто-то.

— Индейцы отрезали им язык и уши и засунули яйца в рот. Уильямсу вогнали кол в живот. И обоих порезали на аккуратные полоски. — Диксон ножом показал в воздухе форму разрезов, потом постучал стаканом по стойке, требуя добавки.

— А где были их пилюли? — спросил Ханрахан, наливая виски.

Большинство охотников носило с собой гильзы пятидесятого калибра, в которых вместо пороха был насыпан цианистый калий. Их называли «пилюлями». Выехать в прерию без такой «пилюли» было все равно что не позаботиться о лишней фляге воды. Если при нападении индейцев не было возможности спастись или отбиться, охотник всегда мог воспользоваться таким патроном.

— Не знаю, где были их «пилюли». Господи Иисусе! Нальешь еще, Джим? — Диксон обернулся к окружавшим его мужчинам: — Есть у кого-нибудь ружье на продажу? Я свое утопил в реке, когда убегал от индейцев. Потерял целый фургон шкур и все припасы.

— Похоже, слухи об индейцах не были преувеличены, — сказал Мастерсон. — Пойду-ка, проверю оружие.

— Эй, Бэт, не продашь мне то лишнее ружье сорок четвертого калибра с круглым стволом?

Диксон и Мастерсон были самыми молодыми в поселке и намного выше ростом, чем остальные. Они мало общались с местными, предпочитая общество друг друга.

Обитатели поселка провели тревожную неделю. Отовсюду в поисках убежища стекались охотники на бизонов со своими помощниками. Они рассказали о новых смертях — Антилопу Джека и Синего Билли нашли разрезанными на части.

В субботу двадцать седьмого июня тысяча восемьсот семьдесят четвертого года на тюфяках в двух лавках и салуне ночевали двадцать шесть мужчин. Единственной женщиной в поселении была миссис Олдс, помогавшая своему мужу держать ресторан при одной из лавок. Лошади были заперты в загоне из толстых заостренных кольев.

На гребне холма, с которого открывался вид на Эдоуб-Уоллс, на фоне предрассветного неба вырисовывался силуэт Куаны верхом на коне. Темно-серые тучи над головой напоминали слой волнистого сланца, образовавшийся на месте древнего речного русла. Но постепенно тучи начинали расходиться. Скоро снова должна была установиться ясная погода.

Если бы мать могла увидеть своего сына и его коня, она была бы поражена: в боевой раскраске они были почти точной копией Странника и Мрака. Надуа пришлось бы подойти поближе, чтобы заметить, что лицо у Куаны чуть шире, чем у отца, а глаза скорее темно-серые, чем черные. Приопущенные веки придавали его взгляду расслабленно-сонное выражение, которое подчеркивалось широкими скулами и чувственным ртом. Ан-фасом он походил на воина-команча, но в профиль было видно, что его нос лишен горбинки, как у матери.

Торс Куаны был обнажен. Мускулы на спине, плечах и груди блестели от бобрового жира; Замысловатые кисточки на концах красной набедренной повязки свисали ниже колен. Белые кромки на леггинах и на голенищах мокасин были покрыты сложным узором из бисера. В проколотых ушах висели чучела двух крошечных птичек. Толстые косы были перевязаны шелковистым мехом выдры. В пряди на макушке красовалось орлиное перо.

Постепенно за его спиной стали проявляться очертания и других людей. Здесь были квахади и ямпарика, шайены и кайова, коцотека и даже арапахо. Воинов каждого племени и народа вел собственный вождь. Помет Койота ехал чуть в стороне. На нем не было ничего, если не считать винтовки и копья. Себя и своего коня он выкрасил охрой, а волосы украсил полынью. Он утверждал, что другой защиты ему не понадобится — на это есть его Maгия. Куана почти поверил ему. Помет Койота предсказал, что в небе появится огонь как знак того, что Великий Дух поможет им. И огонь появился — сияющий шар с длинным дымным хвостом, еле заметным на черном небе. Он все еще был виден. Комета Коджа была необычно яркой. Туманная область вокруг ее ядра имела несколько четко выраженных слоев, заметных невооруженным глазом. Это было потрясающее зрелище.

Этот налет не мог окончиться неудачей. Даже если магия Помета Койота и была не так сильна, как утверждал он сам и его последователи, здесь было семь сотен отборных воинов — лучших представителей четырех племен. Куана хорошо продумал набег на лагерь белых, где было всего двадцать пять человек. К тому же все они спали.

Он ощутил волну восторга, поднимающуюся внизу живота. Скоро они с криками понесутся по покрытому цветами склону и перебьют охотников прямо в постелях. Они дадут белоглазым урок и выгонят их с равнин. После такого поражения никто не рискнет вернуться. Чернокожий горнист, дезертир из кавалерии, поднес горн к губам, готовясь трубить атаку.

Светало. Куана уже отчетливо видел четыре квадратных массивных здания, примостившихся на дне высокой долины. Отсюда они казались совсем крошечными. Но река Канейдиен была еще ниже, и очертания ее извилистого русла можно было угадать лишь по плавной линии деревьев и кустов, растущих вдоль берега. За рекой открывался великолепный вид на несколько рядов темно-синих холмов, раскинувшихся до самого голубовато-серого горизонта. Птицы запели в высокой траве. День обещал быть удачным для битвы.

Со своей позиции Куана не видел пятнышек света в окнах салуна Ханрахана. Не видел он и того, что люди внутри не спали. Под весом многих тонн сухой земли, покрывавшей крышу салуна, треснула одна из опор, отчего находившиеся внутри проснулись и последние два часа занимались ее заменой. Пока воины готовились к атаке, белые выстроились вдоль барной стойки, чтобы пропустить по стаканчику за счет хозяина.

Билли Диксон и Бэт Мастерсон вышли на свежий утренний воздух. Они справляли нужду, стараясь с помощью струй выписать в пыли свои имена, когда Били заметил какое-то движение на вершине холма. Мастерсон увидел, как он напрягся, и спросил:

— Что такое?

— Не знаю.

Они попятились к салуну, обшаривая тазами окрестные холмы, когда вдруг зазвенел горн. Словно по мановению волшебной палочки на холмах показались индейцы. Все они были раскрашены всевозможными оттенками охряного, красного и черного или белого и желтого. Их лошади были украшены лентами, перьями и узорами. Воины устремились вниз по покрытому цветами склону, и их боевые кличи слились в один переливистый хор, заполнивший собой долину. Казалось, что они спускаются прямиком с восходящего солнца, купаясь в его золотистых лучах.

Диксон и Мастерсон со всех ног бросились к двери салуна и принялись колотить в нее. Пули начали взбивать у их ног фонтанчики пыли. Дверь чуть приоткрылась, и они ввалились в помещение. Билли пристроил ствол своего ружья сорок четвертого калибра на край окна и принялся методично отстреливать всадников, пока они не приблизились на расстояние их выстрелов. Другие охотники, многие из которых были, не одеты, заряжали винтовки патронами из патронташей, наброшенных прямо поверх колючего шерстяного исподнего.

Издав восторженный клич, Диксон обернулся к приятелю:

— Вот это да! Их там, наверное, целая тысяча! Рад, что довелось такое увидеть! Жаль только, что это ружье — не мой «большой пятидесятый».

— Диксон, ты спятил! — Мастерсон присел возле деревянной стены, дрожащими пальцами загоняя патроны в свой «Ремингтон».

В ярости Куана направил коня прямо на дверь салуна, пытаясь проломить ее. Белые выбили землю из щелей между бревнами и открыли убойный перекрестный огонь через образовавшиеся отверстия. Куана отступил на безопасное расстояние и присоединился к всадникам, носившимся вокруг домов. Он свесился с коня и стрелял из-под его шеи. Но по-настоящему безопасная дистанция была слишком велика для винтовки Куаны. Грохот охотничьих ружей начал заглушать хлопки более легкого оружия нападавших. Сами охотники были способны распознать выстрелы каждого «большого пятидесятого» по тому, как владелец снаряжал патроны для него. Четырнадцатифунтовая винтовка Шарпса была способна послать пулю самодельного патрона, снаряженного ста десятью гранами пороха, на большее расстояние и с большей точностью, чем любое другое ружье. И хотя большинство мужчин в поселке мало смыслили в чем-то, кроме выпивки, игр, богохульства и разврата, стрельба была из тех редких занятий, в которых они знали толк.

Час проходил за часом, и день становился все жарче Священная война Помета Койота явно пошла не так, как он рассчитывал. Многие воины пали, и их тела нужно было вытащить. Конь под Куаной был убит, а сам он, пытаясь укрыться за гниющей тушей бизона, получил в спину отрикошетившую пулю. Рана оказалась несерьезной, но плечо и рука на несколько часов утратили подвижность. Ему показалось, что его пытался убить кто-то из собственных воинов.

Отряд отступил на гребень холма над поселком, чтобы выяснить, кто стрелял в вождя. Они не беспокоились о том, что охотники могут улизнуть. В загоне не осталось ни одного уцелевшего животного. Когда каждый воин поклялся, что не стрелял, вожди вынуждены были прийти к заключению, что это могла быть пуля белых.

Среди воинов поднялся ропот против Помета Койота, с отчужденным видом сидевшего на коне. И тут, словно знак, посылаемый богами, шальная пуля угодила в коня Помета Койота и убила его на месте. После этого уже никто не решался атаковать поселок. Остаток дня и весь следующий день они осаждали охотников, укрываясь за телегами, грудами шкур, кустами и ограждением загона. Наконец разочарованные воины начали разбегаться, побежденные меткой стрельбой и дальнобойными ружьями охотников. Помет Койота нашел себе другого коня и снова оказался на гребне холма. Он злобно смотрел на разъяренных вождей, окруживших его. Куана увидел, как один из них, сжимая в руке хлыст, приблизился к шаману.

— Я не виноват, что атака провалилась! — крикнул Помет Койота. — Шайен убил перед боем скунса! Он разрушил мою магию!

Его конь попятился от надвигавшихся на него людей.

«Возможно, сегодня умрет еще один скунс», — Куана развернул коня. Он вернется на Столбовую равнину. Здесь ему больше нечего делать.

В здании у подножья холма охотники потихоньку расслабились. Острый запах пороха выветривался, и кто-то сбегал к колодцу за водой. В салуне по-прежнему пахло немытыми телами, и этот запах от пережитого страха лишь усилился, но люди к этому привыкли.

— Бэт, дай мне свое ружье, — сказал Диксон.

— Зачем оно тебе? Индейцы отступили.

— Я вижу нескольких вон на том холме.

— Ты спятил, Диксон! Ты в них не попадешь! До них добрая миля!

— Спорим?

— Ну, давай. — Мастерсон пустил по кругу свою модную черную шляпу-котелок, в которую мужчины принялись кидать деньги.

Диксон прищурился и тщательно прицелился.

Куана увидел маленькое облачко дыма, вырвавшееся из окна салуна. Воин с кнутом упал еще до того, как до них донесся слабый звук винтовочного выстрела. На этом бой закончился. Индейцы рассеялись, окончательно деморализованные оружием, способным попасть в человека с расстояния в милю.

Близилась ночь. Мороз пробирал до костей. Ветер выл среди колонн и бесформенных глыб в узком ущелье у каньона Пало-Дуро. Куана поплотнее закутался в бизонью шкуру и присел на корточки поближе к уступу скалы, дававшей ему укрытие. Здесь, на высоком склоне каньона, он был один. Ниже, вдоль замерзшей реки, сгрудилась сотня типи. Только черные жерди, торчавшие из почерневших шкур вокруг дымового отверстия, выделяли жилища на фоне снега, покрывавшего все вокруг. В роще табун коней объедал кору с голых тополей. От мерзлого дерева лошадиные рты были расцарапаны в кровь, а земля под животными посерела от усеивавших ее обломанных веток. Но Куана был слишком далеко, чтобы видеть капли крови, падавшие с морд животных.

На другой стороне каньона, на таком же уступе, Куана уловил слабое движение — это был один из его часовых. Воины несли караул. Тем не менее он чувствовал себя одиноким и покинутым. Он выслушал участников совета, но решение нужно было принять самому. За этим он сюда и пришел, словно с высоты мог яснее увидеть будущее, прошлое и настоящее.

Куана смотрел сверху на неподвижную, безмолвную деревню. Он знал, что там остались люди, что они собрались у костров и полупустых котелков. Котелок его собственных жен и детей тоже был почти пуст. Они ели мясо собственных павших лошадей. Каждое утро мальчики протаптывали в снегу тропинки к табунам и подбирали умерших животных.

Замерзшие конечности приходилось отпиливать от туш. Но Куана хотя бы не слышал рыдающих от голода младенцев.

Стоял март тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Самая холодная зима на людской памяти миновала. В этот день отряд, отправившийся на поиски продовольствия, вернулся с телом Испанца. Его нашли одетым лишь в набедренную повя жу и мокасины. Он стоял, закинув руку на спину любимого боевого коня. И он сам, и конь промерзли насквозь. Снег осыпался с вьющихся седых волос, когда его сняли с вьючной лошади. Куана мысленно обратился к нему: «Здравствуй, старый друг моего отца. Ты покинул резервацию и виски, чтобы умереть здесь с нами. Ты предпочел покориться зиме и прерии, но не белому человеку».

Куана позволил себе на мгновение мысль о самоубийстве, но понимал, что не может этого сделать, каким бы простым ни казалось это решение. Он еще нужен семье, нужен племени. Но в условиях отчаянной нужды он чувствовал себя совершенно беспомощным. Плохая Рука со своими солдатами не давал покоя квахади всю осень и всю зиму. Собственные солдаты Маккензи мерзли, голодали и изнывали от жажды, проклиная командира, но им хотя бы не надо было защищать женщин и детей. Они могли постоянно находиться в патрулях, сгоняя племена с насиженных мест и заставляя их спасаться бегством даже в совершенно невыносимую погоду. Куана и его воины привязывали более слабых членов племени к коням, чтобы те не упали, потеряв сознание от холода и истощения. Двигаясь сквозь ревущий северный ветер, Куана нередко пускал в ход кнут или колотил луком своих воинов, которые ложились в снег и отказывались идти дальше. В течение дня снег таял, а к ночи замерзал блестящей ледяной коркой. Куана натирал сажей глаза детей, чтобы защитить их от ослепительного блеска снега, но от этого было мало толку. Открытые части их лиц распухли и покрылись волдырями. Глаза почти не открывались. Губы высохли и потрескались, а кожа слезала клочьями. Когда температура упала ниже двадцати, начали отваливаться отмороженные пальцы на руках и ногах.

Сугробы росли на глазах, и когда они достигли четырех футов, даже взрослому мужчине стало не под силу пробивать в них тропу. Приходилось ползти на четвереньках, ставя руки и ноги в ямки, оставленные впереди идущими. После того как участок тропы проползали двадцать или тридцать человек, снег оказывался достаточно утоптанным, чтобы могли пройти лошади и мулы. Весь скот пал еще в начале зимы — задохнулся от густого мокрого снега.

Непостижимым образом Куане все время удавалось на шаг опережать неутомимого Маккензи. Другие отряды оказались не столь везучими или изобретательными. К тому же их всех предал Хосе Тафойя. Худой старый команчеро сделал это не по своей воле. Когда Плохая Рука поймал его, тот прикинулся, что ему ничего не известно о местонахождении команчей. Но Маккензи отбросил в сторону любезности цивилизованного человека. Он приказал подвесить Тафойю на высоко задранном дышле фургона и держать его там, пока его память не просветлеет. Хосе был достаточно умен, чтобы запомнить тропы и убежища квахади.

Маккензи теперь не пытался угонять захваченных лошадей в форты. Когда он атаковал самый большой из оставшихся отрядов квахади, он приказал перестрелять тысячи лошадей. А потом сжег лагерь: типи, еду, одеяла — все. Куана рыдал, увидев картину разрушения. Неужели Помет Койота проклял их всех, когда напророчил зиму, какой никто не видел? Его предсказание на лето определенно сбылось. После неудачи у Эдоуб-Уоллс шаман сказал, что дожди прекратятся. Так и случилось.

Сидя на уступе, на лютом холоде, Куана мысленно вернулся в те дни. Два месяца племя шло по сухой выжженной равнине. Земля растрескалась, и ее поверхность корчилась от нестерпимой жары. День за днем жестокое солнце светило на белесом небе, а горизонт, казалось, дрожал. Колодцы, реки и ручьи пересохли. В поисках влаги команчи рыли ямы в сухих руслах. Они набивали рты влажным песком и пытались из него высасывать воду. Они надрезали уши коней и пили кровь. Наконец некоторые порезали собственные руки, чтобы смочить губы. Отощавшие воины с отсутствующим взглядом делились скудными запасами воды с детьми. Куана приставил часового к бурдюкам с водой. Его воины грозили взрослым смертью, если они посягнут на запасы, предназначенные малышам. Многие их лошади пали. У тех, что остались, спины были стерты в кровь от постоянных переездов. Стаи сорок носились вокруг табуна, время от времени пикируя и хватая обнаженную плоть лошадей, пока те не начинали с диким ржанием кататься по земле, пытаясь избавиться от этой муки.

Тем летом казалось, что сама природа желала поражения команчам, как будто белым удалось настроить против них Мать Землю. Когда в августе небо на востоке потемнело, они встали лицом к нему в ожидании прохладного ветра, предвестника дождя. Но чернота на горизонте оказалась не грозовыми облаками. Это были огромные стаи саранчи. Она налетела на землю живым бурлящим ковром, пожирая любое зеленое растение, которому удалось пережить засуху. Потом она объела ворс с одеял. Племя Куаны жарило ее и ело. Куана до сих пор помнил хруст панцирей на зубах.

Тогда, когда его кожа горела и жар пробирал до костей, ему казалось, что он никогда больше не узнает прохлады. Никогда не почувствует струй холодной воды на своем теле, никогда не пробежит босыми ногами по снегу и не запрокинет голову, ловя языком снежинки. Теперь же он дрожал на ветру.

Но хуже всего оказалась осенняя охота. Вернее, то, что должно было стать охотой. Бизонов в прерии не осталось. Охотничьи отряды проезжали сотни миль по равнинам в поисках их следов, но находили лишь трупы и кости. Стада в миллионы голов, покрывавшие прерии сплошным черным одеялом, исчезли.

Были те, кто считал, что бизоны вернутся, что они лишь ушли в другие места, как это бывало в прошлые годы. Но Куана понимал, что это не так, и ему пришлось примириться с тем фактом, что они и в самом деле исчезли. Но если могли исчезнуть бизоны, то было возможно все — любой ужас, любая трагедия. Голод — вот что заставляло племена одно за другим сдаваться и искать убежища в резервациях. Он оказался куда эффективнее, чем Плохая Рука, жестокая летняя засуха, саранча и зимние морозы.

— Я скорее останусь в прерии и буду жрать навоз, — сказал как-то Имя Солнца.

Что ж, белые позаботились о том, чтобы в прерии не осталось и навоза. Имя Солнца был последним, но и он в конце концов увел своих людей на восток. Куана смотрел, как он уезжает, свесив голову на грудь.

Теперь Куана знал, что на Столбовой равнине они остались одни — он и его небольшое племя из четырех сотен мужчин, женщин и детей. Они были последними команчами, жившими на свободе, какой бы горькой она ни была. Несколько дней назад из резервации прискакал гонец. Он принес требование Плохой Руки: «Сдавайся, или смотри, как умирают твои женщины и дети». И Куана понимал, что Кинзи не шутит.

Гонец сообщил Куане, что коль скоро тот не подписывал никаких мирных договоров с белыми, то он и не нарушал обещаний. Он защищал свою родину. Плохая Рука уважал Куану как смелого противника и обещал, что не допустит, чтобы его наказали как преступника.

Даже приняв решение, Куана не спешил покидать уступ. Он открыл ветру и холоду все свои чувства — пробовал его на вкус, нюхал, слушал. Он в последний раз окинул взором снежное великолепие каньона Пало-Дуро. Потом он встал и размял затекшие мышцы. Глядя на отсветы костров в сгущающихся сумерках, он начал медленно спускаться по извилистой тропинке на дно каньона.

Месяц спустя во главе оборванного и голодного племени он покинул Столбовую равнину. Голова его была высоко поднята, винтовка покоилась на коленях. Его любимая жена Ви-кеа везла щит и копье. Видимо, разведчики заметили их приближение, потому что Плохая Рука лично выехал им навстречу. Куана остановился, поравнявшись с полковником. Посмотрев ему прямо в глаза, он протянул свою винтовку и сказал лишь одно слово:

— Сувате, всё.