Мексиканский повар Сала Росса кормил Надуа наравне с солдатами. Хлеб зачерствел до состояния чугунной чушки и был безвкусным, словно пыль. Она медленно пережевывала еду, мысленно разыскивая Странника в пустынных просторах. Когда она доела, повар снова попытался с ней заговорить. Она отвернулась, подтянула край пончо и принялась кормить Цветочек.

Она сидела, обняв ребенка. Ее успокаивало прикосновение крошечного ротика и ладошек к ее груди. Она чувствовала себя защищенной от врагов, словно мягкая сердцевина в твердой оболочке из ненависти и презрения. Она не слышала, что говорил повар, и тот, пожав плечами, возвел глаза к небу и ушел. Когда дочь наелась и прижалась к груди, Надуа тихо запела, и эта песнь была одновременно и колыбельной, и плачем скорби.

Наблюдая за Надуа, Сал Росс пытался понять, что она чувствует. Его тревожило, что белая женщина ведет себя как дикарка. Возможно, с ней обходились слишком грубо, чтобы она могла снова стать цивилизованным человеком. Как бы то ни было, после приезда в форт это будет уже не его проблема. Он уже направил гонца доложить в Кэмп-Купер, а потом сообщить Паркерам, что Синтия Энн спасена. Хотя, если это и в самом деле была Синтия Энн Паркер, у Росса были все основания сомневаться, что она обрадуется воссоединению с семьей.

При виде грубых строений Кэмп-Купера на месте опустевшей резервации Бразос, Росс испытал облегчение. Чтобы защитить своих подопечных от мстительных техасцев, агент Нейборз увел пенатека на индейскую территорию и в Оклахому из, как он выразился, диких земель Техаса. Поэтому в Кэмп-Купере не осталось команчей, которые могли бы попытаться помочь этой женщине с побегом, но там еще был переводчик, с помощью которого от нее можно было получить информацию. Сал Росс был бы рад избавиться от своей подопечной. Хотя вернее было бы назвать ее пленницей. Он так и не смог заставить себя связать ее после всего, что она пережила, но всю дорогу рядом с ней приходилось круглосуточно держать охрану. Несмотря на то что она все время ехала молча, глядя прямо перед собой, Росс понимал, что пленница искала любую возможность, чтобы улизнуть.

Надуа сохраняла невозмутимое выражение лица, когда они приблизились к форту белых. Лишь легкое подрагивание губ выдавало ее ужас. Когда они въехали на вытоптанный плац, она увидела ожидавших ее женщин. Бледные женщины были похожи на личинки в пышных платьях и шалях. Они наверняка будут ее пытать. Именно так и поступали с пленными врагами самые мстительные из женщин. Надуа отчетливо представила собственную смерть — медленную и мучительную. Она собралась с силами, чтобы встретить конец с достоинством и мужеством женщины Народа.

Приветствовать ее эскорт вышли комендант и офицеры форта. Они сопроводили рейнджеров к большой белой парусиновой палатке. Росс жестом приказал Надуа спешиться. Она выполнила приказание, прижимая к себе Цветочек. Она смотрела, как мужчины заносят ее скудное имущество в палатку и складывают возле аккуратно заправленной койки.

Треща, словно сороки, женщины перепорхнули через плац и нагнали их. Ухватив Надуа за руки, они потащили ее к длинному приземистому покосившемуся зданию, в котором жили семьи офицеров. Сами они называли его курятником. За ними вразвалочку шла необъятных размеров чернокожая женщина, чья-то рабыня. Она качала головой и сочувственно цыкала. Надуа вздрогнула, услышав этот звук, Так похожий на сигнал тревоги ее собственного народа.

Женщины не ослабляли хватку. Они не собирались упустить такую волнующую находку. Спасение Надуа было самым интересным событием в гарнизоне с тех пор, как Молли, жена лейтенанта, наткнулась среди мужниных книг на томик Рабле, избранными отрывками из которого она потчевала прочих офицерских жен в отсутствие супруги полковника.

Стены дома замкнулись вокруг Надуа, и она сосредоточила внимание на большой деревянной лохани с горячей водой, стоящей перед очагом. Потолок был такой низкий, что ей казалось, будто он вот-вот упадет и раздавит ее. Массивная мебель теснилась в комнате, словно стадо бизонов в узком каньоне. Потемневшие деревянные стены не могли пропускать свет так же, как кожаная покрышка ее типи. Единственным веселым пятном в этой комнате был огонь, ярко пылавший в большом каменном очаге.

Чернокожая женщина нежно взяла Цветочек на руки и встала у дверей, укачивая ребенка огромными руками и вполголоса что-то напевая ей. В полумраке казалось, что ее блестящие белые зубы и большие круглые глаза парят в воздухе отдельно от черного лица. Впервые со времени нападения девочка улыбалась и смеялась, пытаясь сунуть пальцы в рот няньки. Статью женщина напоминала Изнашивающую Мокасины и была такой же грубоватой, что неизменно нравилось детям. Надуа успокоилось. Что бы ни случилось с ней, возможно, ребенка пощадят.

Надуа позволила раздеть себя и искупать в лохани у огня. Во всяком случае, умрет она чистой. Она предположила, что ее готовят к празднеству в честь победы. В окружившей ее толпе она не заметила, как одна из жен вынесла ее одежду и отдала ординарцу, чтобы тот ее сжег. Женщина несла старое замызганное рабочее платье и мокасины в вытянутой руке, словно это была дохлая мышь.

Надуа отмыли, и теперь она стояла, бесстрастная и молчаливая, на грубом дощатом полу и дрожала от холода. Остальные суетились вокруг, поднимая юбки и блузки и обсуждая, что из одежды будет смотреться на ней лучше всего. Для них она была проектом, куклой, которую нужно было одеть ради благотворительности. В этом Богом забытом форпосте цивилизации они считали, что ей было хуже, чем им, что ее нужно было пожалеть и тем самым отвлечься от собственной безотрадной жизни.

Хозяйка каштановой шерстяной юбки застегнула ее на талии Надуа, пока другая женщина застегивала сине-белую ситцевую блузку. Они решили обойтись без панталон — никто не хотел брать на себя риск, пытаясь надеть их на Надуа. Завязывая узел на желтом льняном шейном платке, Молли, молодая жена лейтенанта, смотрела Надуа в глаза и печально качала головой.

— Бедная, бедная женщина, — причитала она. — Бедняжка.

Надуа была женой вождя. Среди Народа она была уважаемой целительницей. К ней обращались за советом все женщины племени. При переездах она носила копье и щит мужа. И она ехала во главе колонны на его лучшем боевом коне. Ее любил мужчина, равного которому ни одна из них никогда не встретит. Она была готова умереть в мучениях, под долгими пытками женщин врагов ее мужа. Но она не была готова к доброте или жалости. Простое сострадание в бледно-зеленых глазах женщины подействовало на Надуа так, как не подействовала бы боль и жестокость, — она заплакала.

Прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что происходит, она рванулась мимо жены лейтенанта, мимо ошарашенной негритянки и выскочила за дверь. Не сдерживая слез, она побежала через плац, на ходу срывая одежду, душившую ее и стеснявшую движение. В мокрых волосах заблестели льдинки, но после удушливой атмосферы дома холодный ветер ласкал грудь, словно быстрый ручей. Что бы ни произошло, она оставалась женой Странника и должна быть одета, как женщина Народа.

Негритянка тяжело бежала за ней, размахивая одеялом, чтобы укрыть ее. Мужчины, слонявшиеся вокруг плаца, с удивлением наблюдали за всем этим зрелищем, надеясь, что она сорвет с себя всю одежду до того, как ее поймают. Малышка Цветочек с плачем ковыляла за матерью. Когда подбежали женщины, Надуа уже была в парусиновой палатке. Она стояла на шерстяной юбке, брошенной в лужу под ногами. Она натянула лучшее из платьев, что было среди ее вещей, и теперь искала пару леггинов.

Женщины столпились у входа, хихикая и обсуждая, что делать дальше. Кто-то поднял девочку на руки и поставил в палатку. Она подбежала к матери и обхватила руками ее колени. Надуа держала в руке леггины и вызывающе смотрела на врагов. Она была в западне и отчаялась найти выход.

— Она совсем как дикий зверь, — прошептала Молли.

— Оставим ее здесь под охраной, и пусть успокоится. Ей пришлось очень нелегко, — сказала жена полковника.

У нее были серо-стальные волосы, глаза того же цвета и совершенно военная выправка. Будь она мужчиной, непременно дослужилась бы до генерала. По пути к офицерскому дому она прочитала целую лекцию:

— За столько лет среди дикарей она, наверное, сошла с ума. Даже предположить трудно, каким зверствам она подвергалась и каким низменным вещам была свидетелем…

Остальные слушали ее, затаив дыхание. Офицерским женам не терпелось услышать подробности о «низменных вещах».

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вернуть ее в семью и в лоно Господа, но мы не можем позволить ей заразить нас своими языческими обычаями. Столь распутное поведение свидетельствует о полной безнравственности. Держитесь от нее подальше, девочки. Вы поняли?

— Да, мэм, — ответили те хором.

Это был один из самых коротких дней в году, и стемнело очень рано. С темнотой пришла Молли. Густая грива золотисто-рыжих волос блестела в отсветах костерка часового, словно нимб. Она улыбнулась ангельской улыбкой часовому, гревшему руки над костром. Он так давно был без женщины, что разрывался между желанием благоговейно броситься перед ней на колени и стремлением повалить ее на землю и овладеть ею. Вместо этого он просто тупо уставился на женщину.

— Я пришла навестить бедную женщину, которую вы охраняете, рядовой.

— Полковник приказал никого к ней не пускать, кроме тех, кто приносит еду. — Рядовой обрел дар речи, но время от времени срывался на фальцет, отчего его лицо в свете костра краснело еще сильнее.

— Разумеется, полковник имел в виду мужчин. Я здесь с визитом милосердия. Всего на несколько минут.

Прежде чем солдат нашелся, что ответить, она скользнула в палатку и остановилось у входа. В палатке было холодно и темно и пахло затхлой парусиной. В полумраке Молли разглядела мать и дитя, завернутых во множество одеял и сидящих в обнимку на кровати. На секунду ее охватил страх. Что, если женщина действительно одичала? Вдруг она нападет? Молли тихо заговорила по-испански, используя тот скудный запас слов, который усвоила в форте Бэском, что в Новой Мексике.

— Senora, tienes frio?[24]

Ответа не последовало. Новенькая коническая печка в центре палатки была пуста. Женщина вынула из нее дрова и пыталась развести костер на земле, но ей нечем было его разжечь. Молли медленно подошла к дровам, не спуская глаз с Надуа. Она наклонилась, подняла трут и растопку и сложила все обратно в печку. Потом вышла и принесла горящую головню из костра часового. Она подожгла дрова и убедилась, что огонь не погаснет. Подержав руки над разогревающимся металлическим листом, она улыбнулась Надуа.

— Пеле frio la bebe?[25]

Надуа кивнула. Молли развела руки, без слов спрашивая разрешения взять ребенка. Надуа передала ей девочку. В глазах ее были слезы. Молли качала девочку на руках, чуть отодвинув одеяло, чтобы разглядеть ее лицо. Огромные карие глаза ребенка напоминали глаза олененка, удивленно взирающего на окружающий мир.

— Que hermosa eres[25][26]… — тихо сказала ей Молли. — Сото se llama la ninita?[27] 

— Топсанна, flor. — Это было первое слово, которое произнесла Надуа.

— Flor — цветок. Маленький цветочек прерий. Черноглазая красотка Сьюзен. — Молли донесла ее до кровати и села рядом с Надуа.

Она пыталась подобрать еще какие-нибудь слова.

— Que puedo hacer para ti?[28]

— Нокона... — Надуа заплакала, не в силах больше сдерживаться.

— Que es, pobrecita?[29] — Молли обняла ее за плечи, и Надуа прижалась к ней, содрогаясь от рыданий.

— Нокона… — только и могла сказать она.

Женщины сидели обнявшись. Девочка притихла между ними. Когда Надуа наконец перестала плакать, Молли сунула руку в корсет и вынула элегантный носовой платок, отороченный кружевом. Она вытерла Надуа глаза и дала ей высморкаться. Один уголок платка она приберегла для собственных слез.

— Теперь ложись, милая, и поспи. Туго тебе пришлось.

Молли больше не думала говорить по-испански. Слова уже не имели значения — только сам факт разговора. Она нежно уложила Надуа на кровать, придвинув к ней Цветочек. Укрыв их обеих одеялами, она проверила печку и выскользнула из палатки.

Она не видела, как Надуа слезла с шаткой койки и стащила все одеяла на землю перед печкой. Среди них она и улеглась, прижав к себе дочку. Она тихо плакала всю ночь. За стенами форта выли волки, большими стаями бродившие по голым холмам.

— Донеси мои слова до Странника, братец Волк. Скажи ему, где я. Скажи, что я люблю его. Приведи его ко мне. Прошу тебя, брат мой.

Едва она провалилась в беспокойный сон, как в предрассветной темноте заиграл побудку звонкий горн. Надуа вскочила, и сердце замерло в ее груди — она испугалась нового нападения. Но спустя мгновение она вспомнила, где находится. Она снова легла и закрыла глаза, словно это могло ее оградить от происходящего вокруг. Ей очень хотелось снова услышать утреннюю песню Копья. Если бы она зазвучала, это бы означало, что все опять идет так, как заведено.

Бен Киггинс, переводчик Кэмп-Купера, играл в карты в бараке, который официально именовался солдатской казармой. Северный ветер со свистом врывался в щели между бревнами, из которых выпала глина. Солдаты затыкали дыры тряпьем, но никогда не удавалось закрыть их все. Темно-синие армейские одеяла, занавешивавшие окна в северной стене, чуть колыхались при каждом порыве ветра.

Картежники сгрудились перед печкой. Посреди одеяла, вокруг которого собрались игроки, лежала потрепанная черная фетровая кавалерийская шляпа. В шляпе лежала кучка долговых расписок, кисетов с табаком, парочка небольших ножей и несколько монет. Денег на ставки почти ни у кого не было. Солдаты были так поглощены игрой, что даже не подняли головы, когда открылась дверь.

— Бен! — позвал вошедший капрал.

Киггинс проворчал что-то в ответ.

— Киггинс, ты нужен в палатке скво. Ей предстоит кое-что узнать.

— Проклятие! — Киггинс бросил потрепанные засаленные карты. — Черт бы ее побрал!

Он встал и вышел. На одеяле остался лежать открытый стрит[30].

Палатка Надуа натягивала веревки и раскачивалась на пронизывающем ветру. Сама она сидела внутри на небольшом грубом сосновом ящике, поставив локти на колени и подперев подбородок ладонями. Она смотрела в никуда, и слезы тихо капали в пыль. Ее дочь дремала в гнезде из одеял возле печки.

Дядя Надуа, Айзек Паркер, сидел на краю койки, наклонившись вперед и положив руки со сцепленными пальцами на колени. Его седые волосы были коротко острижены и зачесаны над широким лбом. Он поднял голову, когда вошел Киггинс, и посмотрел на него добрыми и бесхитростными бледно-голубыми глазами. Очертаниями его рот походил на рот Надуа.

— Я уже был готов отступиться, — сказал он. — Казалось, мои слова до нее просто не доходят. Я уже собирался уходить и сказал: «Бедная Синтия Энн». Упоминание имени затронуло что-то в ее душе. Она похлопала себя по груди и сказала: «Синти Эн. Я — Синти Эн». Хвала Господу! Я знаю теперь, что это и в самом деле моя пропавшая племянница. Бог избавил ее от рабства.

Казалось, брат Айзек вот-вот начнет читать проповедь или, того хуже, молитву, и Бен Киггинс поспешил его остановить:

— О чем я должен ее спросить?

— Спросите, помнит ли она свою мать. Скажите, что ее мать умерла, но мы можем побывать на ее могиле. Скажите, что ее младший брат Сайлас и сестра Орлена хотят ее повидать. Скажите, что я — брат ее отца. Мы с женой были бы рады, если бы она приехала к нам жить.

Киггинс жестом прервал его:

— Давайте по порядку, мистер Паркер.

Он присел на корточки рядом с Надуа, чтобы их глаза оказались на одном уровне. По-испански, на языке жестов и с помощью нескольких слов на языке команчей он передал ей слова дяди.

— Нокона, — только и ответила она.

— Это тот вождь, что был ее мужем?

Айзек Паркер даже не запнулся, произнося это. Он был готов к тому, что увидит, когда встретится с племянницей.

— Да. Его убили, когда он защищал ее. Она очень тяжело это восприняла. — Киггинс снова обернулся к Надуа и напомнил, что Нокона убит.

Он спросил, хочет ли она вернуться за его телом. Команчи часто таскали с собой кости — отвратительный и мрачный обычай. Надуа показала несколько быстрых жестов, стараясь сдержать слезы.

— Она говорит, что он не умер. Она хочет найти его. Говорит, с ним ее сыновья.

— Скажи ей, если она поедет с нами, мы сделаем все, чтобы снова разыскать ее семью. Обещаю.

Надуа ему не поверила. Она взглянула на Киггинса, потом на высокого гладколицего старика на койке. Айзек Паркер смотрел на нее ясными глазами. Его глаза завораживали ее. Они говорили с ней без слов, умоляли ее. Она тряхнула головой, чтобы сбросить наваждение, и снова уставилась на камешки, пыль и ветки на полу палатки. Он ей нравился. Его глаза обладали силой, заставлявшей ее верить ему. Это был какой-то обман.

Костяшки переплетенных пальцев Паркера побелели от напряжения. Почти… Ему почти удалось до нее достучаться.

— Мистер Киггинс, — тихо сказал он, — объясните моей племяннице, что я — ее дядя. Как будет «дядя» на языке команчей?

— Ара.

— Ара, — повторил он, и Надуа подняла голову, услышав знакомое слово.

— Скажите ей, что она — дочь моего дорогого покойного брата. Мы с ней одной крови. Скажите ей, что у нее есть большая семья в Восточном Техасе и они все хотят снова увидеть свою родственницу. Я понимаю, что она любит своего мужа и сыновей и хочет снова их увидеть. Мы ей поможем. Скажите ей, что мы много лет ждали возможности повидаться с ней и наши сердца полны радости. Объясните это ей. — Паркер говорил, обращаясь к Киггинсу, но не сводил глаз с Надуа.

Речь получилась долгой. Когда Киггинс договорил, она принялась разглядывать лицо дяди, пытаясь прочитать и понять его. Она изучала морщинки вокруг глаз и рта. Они были оставлены смехом, не злобой. Прямота взгляда и размер зрачков показывали, что он не лгал. Его глаза были живыми и выразительными, а не пустыми, как у многих в форте. Губы его были расслаблены и спокойны, а не напряжены. У него были глаза и рот рассказчика, как у Кавойо, Дающего Имена. Впервые с ужасного, трагичного дня песчаной бури у нее появилась надежда. Она была невесома, хрупка и слаба, как крылышко мотылька, но это была надежда. Она сказала лишь одно короткое слово по-испански:

— Voy, я еду.

Айзек Паркер, не тратя времени, подготовился к отъезду вместе с племянницей. Одно дело было отправляться на поиски вождя команчей, и совсем другое — когда команч сам разыскивает тебя. По совету Тома Каллигера он продал кобылу Надуа квартирмейстеру форта.

— Эта скотинка очень шустрая, — сказал Каллигер. — Поверьте, если вы возьмете ее с собой и ваша племянница до нее доберется, то вы увидите напоследок только ее пятки да задницу. Прошу прощения за выражение. На вашем месте я не стал бы ее искушать.

Но когда Айзек стал грузить ее вещи в фургон, Надуа наотрез отказалась уезжать без лошади. Она сложила руки на груди и сказала по-английски единственное слово, которое успела выучить:

— Нет.

— А я-то думал, что у команчей скво покорные и забитые, — ворчал Паркер, выкупая лошадь обратно.

— Наверное, просто они в вас никогда не стреляли, — ответил квартирмейстер.

Наконец фургон тронулся в путь в сопровождении небольшого отряда солдат, направлявшегося на восток. Женщины Кэмп-Купера стояли на ветру, который колыхал запыленные подолы их длинных черных пальто. Молли помахала им вслед, и жена полковника заметила обеспокоенное выражение на ее лице.

— С ней все будет хорошо, — сказала она.

— Надеюсь.

— Я это знаю.

— Но откуда?

— Я рассмотрела сиденье фургона ее дяди.

— И что это вам дало? — Молли взглянула на жену полковника так, словно та вдруг стала совсем другим человеком.

— Сиденье потерто с дальней стороны. О характере человека можно узнать по тому, как он сидит в фургоне. Щедрый человек всегда сидит сбоку, чтобы оставалось место для попутчиков, которых он может подобрать по дороге. Скупой садится посередине. С ней все будет хорошо.

Когда фургон проехал последние здания, Надуа начала оглядывать холмы в поисках следов Странника и его отряда. Ее уши напряглись в ожидании его сигнала. Она вниматель-но слушала каждый птичий крик. Надуа знала, что он придет за ней, но также понимала, что попытка напасть на форт не принесет результата. Она попыталась представить, какова вероятность того, что он найдет их небольшой отряд. Он не сможет выследить ее, хотя она и настояла на том, чтобы сохранить свою кобылу, в надежде, что Странник наткнется на след ее копыт. Местность вокруг форта была настоящим лабиринтом тропинок, оставленных отрядами лесорубов, водовозов и охотников. Здесь же были следы людей, вывозивших мусор на телегах и сваливавших его в окрестные овраги. Тут проходили патрули и обозники, маркитанты, торговцы и просто гости. Встречались вытоптанные участки, на которых военные по воскресеньям проводили скачки, и тропинки, которые вели к «квартирам» — небольшому скоплению хижин, служивших приютом проституткам. Но хоть она и понимала, насколько безнадежно ее положение, она не переставала искать и воображала, как он выскочит из-за густых зарослей можжевельников и дубов, которыми были покрыты холмы. Она не раз представляла себе эту сцену, пока мулы неторопливо шли вперед.

В то самое время, когда Надуа медленно ехала на восток вместе с дядей, Странник совещался с Глубокой Водой, Хромой Лошадью и другими членами совета племени. Они собрались вокруг костра у входа в большую известняковую пещеру, защищавшую их от северного ветра. Было слышно, как в глубине пещеры громко жалуется подругам Изнашивающая Мокасины. Было похоже, что она собирается организовать собственный набег, чтобы отомстить белым за нападение.

Семьи собрали те немногие вещи, которые удалось спасти из старого лагеря, и бежали сюда. Теперь они держались вместе — кому посчастливилось, укрылись в этой пещере и в соседней. Остальные поставили временные шалаши из кустов, шкур и одеял. Они делились едой, но ее было мало. Несколько коробок пеммикана избежали огня и по какой-то причине остались нетронутыми зверьем. Причина выяснилась, когда женщины вскрыли коробки: белые помочились туда, испортив всю еду.

Члены совета обсуждали потери. Положение было отчаянное. Их ожидала худшая часть зимы, коварная и безжалостная, будто сова в засаде над мышиной норой. В ближайшие месяцы жить станет труднее.

— Предлагаю идти на Столбовую равнину, — сказал Глубокая Вода. — Там мы сможем отыскать племя отца Странника или другие группы нокони. Они помогут нам и одолжат коней для охоты.

— Ни у кого нет коней, подходящих для охоты, — сказал Странник.

— Тогда мы должны отправиться к ближайшим поселениям и угнать лошадей у них. Они заготавливали корм, чтобы их лошадям было чем питаться зимой.

— Идите куда хотите, — сказал Странник. — Я пойду своим путем.

— На восток? — спросил Хромая Лошадь.

— Да.

Повисло молчание. Хромой Лошади говорить об этом было трудно, но все-таки проще, чем другим воинам — многие были моложе Странника и не так хорошо его знали.

— Посмотри вокруг, Странник. Это — твой народ. Они покинули свои племена, чтобы следовать за тобой. Они ушли, потому что восхищаются тобой. Они верят в твою силу, в твою магию. Они теперь нокони — странники. Ты сделал их не менее уважаемыми, чем квахади. Теперь ты им нужен. Ты не можешь покинуть их.

— Есть и другие вожди.

— Нет. Вождей осталось мало, а таких, как ты, не осталось вовсе. Среди молодежи — точно. Если ты уйдешь, эти люди сдадутся и умрут. Твоя магия сильна. Она сможет провести нас через эти испытания. Без нее их ждет только новая скорбь.

— Моя магия не защитила нас. Она не защитила даже мою собственную семью. — В его голосе звучала горечь. — Жаль, что меня не было там, когда напали техасцы.

— Ты пойдешь с нами?

Странник смотрел в огонь неподвижным взглядом, но Хромая Лошадь видел, какая буря бушует под маской невозмутимости.

— Странник, когда наши люди придут в себя, когда дети перестанут плакать от голода, терзающего их животы, когда мужчины перестанут стыдиться того, что их семьи голодают, я пойду искать ее вместе с тобой.

— Ты просишь меня сделать выбор между моей женщиной и моим народом…

— Да.

Никто больше не проронил ни слова, будто они вдвоем были наедине. Наконец, Странник тихо сказал:

— Я думал, что у меня уже более чем достаточно причин ненавидеть белых. Но все те причины, взятые вместе, не сравнятся с этой.

Сквозь бесстрастную маску Странника Хромая Лошадь видел гнев. Он струился из его черных глаз, точно огонь сигнальных костров на вершине холма в ночи. Он останется с ними.

— Мое сердце всегда рядом с твоим сердцем, брат, — сказал Хромая Лошадь. — Мы разыщем ее, сколько бы времени ни понадобилось на это.