Больше года прошло со времени нападения на деревню Надуа, и год этот выдался тяжелым. Нокони постоянно меняли стоянки, уклоняясь от кавалерийских патрулей, рыскавших в южной части их земель. Охота той осенью была неудачная — бизонов отыскивали с трудом. Хотя уже стояла середина декабря, Странник со своими сыновьями и воинами племени продолжал охотиться. Женщины, дети и старики, как обычно, заботились о себе сами.

Племя разбило становище у ручья, впадавшего в реку, где красные скалы давали убежище от ветра. Луговые собачки, огромной «деревней» жившие в дюнах за утесами, обычно предупреждали о появлении чужаков настороженным лаем. Но сейчас они попрятались в норы и заткнули входы травой и землей, предвещая бурю.

— Мама, скоро будет песчаная буря, — сказала Куропатка.

— Знаю, — тяжело дыша, на бегу ответила Надуа. — Отвлеки его!

Броненосец, за которым она гналась, петлял, отчаянно пытаясь скрыться от нее. Он бежал напролом сквозь мескитовые кусты и заросли кактусов, покачиваясь всем телом. Небо было темно-серое. Тучи висли над самой головой, напоминая огромные гранитные валуны. Надуа уже чувствовала, как мелкие песчинки жалят лицо и руки. Короткие волосы развевались космами вокруг головы. Она измазалась в грязи, когда упала в погоне за животным.

Наконец ей удалось ухватить зверька за хвост. Она подняла его задние лапы в воздух, стараясь не отрывать передние от земли. Броненосец яростно царапал каменистую землю мощными когтями, разбрасывая во все стороны мелкие камни и высохшие горошины кроличьего помета. Если бы она совсем оторвала его от земли, зверь мог бы извернуться и вырваться, и тогда она, слишком уже уставшая, чтобы продолжать погоню, упустила бы добычу. «Старею, — подумала она. — Нет уже во мне прежней выносливости».

Куропатка приняла у нее броненосца.

— Держи крепче, иначе вырвется, — сказала Надуа.

— Знаю.

Девочка ухватила животное за бока и понесла к типи. Броненосец не сдавался, тщетно перебирая лапами в воздухе и болтая головой из стороны в сторону. Надуа пошла за ней, пригнувшись и склонив голову, чуть щурясь, чтобы защитить глаза от песка, поднятого холодным декабрьским ветром. Она чувствовала, как колотится сердце в груди, и прижала к нему ладонь, словно пытаясь успокоить. Голова кружилась, дышать было тяжело, и легкие горели от ледяного воздуха. На мгновение она ощутила уныние — под стать унылому ландшафту вокруг. Дюны были покрыты хрупким кустарником цвета ржавчины, а неровные холмы на севере напоминали сломанные зубы. Река и ручей были скованы тонкой коркой льда.

Надуа понимала, что не смогла бы дальше гнаться за броненосцем. Она уже была не в силах пробежать несколько миль. А ведь когда-то ей казалось, что она может без остановки бежать целую вечность! Она вспомнила, как весело они носились наперегонки со Странником. Тогда ее ноги еще легко гнулись в суставах и она могла соревноваться с ним на равных, словно грациозная антилопа. Но она давно уже не та гибкая девушка, которой была когда-то.

Как хорошо было вернуться в типи и укрыться от настырного ветра! Куропатка уже вскрыла панцирь броненосца и начала отделять мясо. Оно у броненосцев было очень вкусное. Хотя в любом случае они бы его съели. Надуа берегла запасы пеммикана — они еще пригодятся, когда зима разгуляется по-настоящему и наступит Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Пока же зима только играла с ними, словно кошка, которая ловит мышь, а потом отпускает, чтобы поймать снова. Сначала наступят холода, потом будет несколько дней тепла. Но бабье лето не могло обмануть Надуа. Она точно знала, сколько еды нужно ее семье, чтобы спокойно пережить зиму. И в этом году еды было слишком мало.

Песчаная буря царапала типи тысячами мелких настойчивых коготков. Неподходящее время снимать лагерь и менять стоянку. Но часть жителей деревни уезжала. Они собирались вместе с Изнашивающей Мокасины отыскать мужчин. Надуа слышала шум и крики людей, собиравших вещи и строившихся в колонну. Лаяли собаки в предвкушении путешествия и охоты вместе с мальчишками на мелкую дичь.

«Пусть идут, — подумала Надуа. — Можно собраться и завтра».

Она бросила мясо броненосца в котелок вместе с остатками мяса коня, которого забил Найденыш. Надуа поморщила нос, уловив запах, идущий от котелка, — конину она не любила. Мясо мула на вкус было лучше — больше походило на говядину. Конина была жилистая, плохо пахла и имела особый сладковатый привкус.

Как она ни скучала по Страннику и обоим мальчикам, она с облегчением думала о том, что содержимым котелка нужно накормить всего троих. К тому же Куропатка никогда не жаловалась, а Найденышу и вовсе было все равно что есть, лишь бы еды было в достатке. Он походил на проголодавшегося пса, который с одинаковым удовольствием съел бы и отборный кусок мяса, и отбросы. Но когда еды было мало, Найденыш молча отдавал часть своей порции младшим детям.

Лежащей В Колыбели уже исполнилось пятнадцать месяцев. Мать называла ее Цветочком или иногда, по настроению, Гусеницей. Девочка колотила большим изогнутым роговым черпаком Надуа по чугунной сковородке. Чтобы замахнуться черпаком, ей приходилось держать его обеими руками, но делала она это с огромным воодушевлением, как и все остальное.

— Куропатка, — позвала Надуа, — покорми девочку!

Куропатка пристроила ребенка на колени. Зачерпнув пальцами немного холодной кукурузной каши, она принялась кормить Цветочек. Потом она разжевала немного пеммикана и дала девочке.

— Где Найденыш? — спросила она.

— Поехал с Изнашивающей Мокасины до конца долины. Он скоро вернется.

Найденыш оказался человеком редких качеств. Свое положение полувоина-полуслуги он воспринимал с изяществом и достоинством. После нападения кавалеристов он стал чаще оставаться дома. Он понимал, что Страннику необходимо покидать семью, чтобы командовать охотой и набегами, поэтому оставался защищать Надуа, Куропатку и малышку Цветочек. Хотя Найденыша так и не усыновили, Надуа считала его своим сыном. Глядя на ровные белые зубы, сверкающие в быстрой и застенчивой улыбке, и густые черные ресницы, обрамляющие глаза, стоило ли удивляться, что Куропатка воспринимала его вовсе не как брата? Надуа знала, что постель девушки по ночам часто пустует и что она находится в типи Найденыша.

В задумчивости, не обращая внимания на знакомый шум ветра и суету уезжавших, Надуа гоняла по чугунному котелку кусочек мяса броненосца. Едва ей удалось насадить мясо на кончик ножа и поднести его ко рту, как послышался топот копыт. Она прислушалась. Стук приближался с юго-востока. Не с той стороны!

Куропатка подбежала к выходу.

— Солдаты! — взвизгнула она.

Надуа выронила нож, подхватила дочь и побежала к лошади, привязанной возле типи. Положив девочку на спину лошади и придерживая ее рукой, Надуа вскочила в седло. Потом она завернула Цветочек в одеяло, которое было накинуто на плечи. Вместе с Куропаткой, скакавшей за ней, она направилась к устью ручья. Место там было мелкое и без зыбучих песков. Надуа щурилась, в суматохе силясь разглядеть сквозь стену песка хоть что-нибудь.

Бегство нокони ускорилось, когда загремели первые выстрелы. Женщины побросали все, что пытались спасти, и изо всех сил хлестали вьючных животных. Поклажа падала на землю или волочилась следом. Рейнджеры, стреляя на скаку, влетели в лагерь. Большинство женщин закутались в бизоньи шкуры и одеяла, и было невозможно отличить их от воинов. Впрочем, на любезности у рейнджеров времени не хватало — хоть это и были женщины, они успевали отстреливаться.

Впрочем, для людей вроде Иезекииля Смита разницы все равно не было никакой. Он с одинаковым рвением охотился что на команчей, что на мексиканцев. Он радостно вскрикивал всякий раз, когда индеец падал на землю, и пускал коня вскачь, топча детей и раненых.

Надуа управляла лошадью с помощью щиколоток, коленей и бедер. Одной рукой она обнимала дочь, а другой прикрывала глаза. Из-за песка почти ничего не было видно, но зато она могла слышать. И она знала, что за ними гонятся. Надуа напряглась, услышав щелчок затвора и ожидая выстрела.

Не успела в ее голове пронестись мысль о том, что она почувствует, когда пуля попадет в цель, как раздался выстрел. Потом она услышала боевой клич. Оглянувшись через плечо, она увидела, что стрелял Найденыш. Он скакал позади, пытаясь задержать белых.

Устье ручья было уже совсем рядом. Проскочив его, они смогут рассеяться в лабиринте утесов и оврагов. И тут Надуа увидела полсотни человек на гребне пологого холма на другом берегу ручья. Косынки, которые они натянули на лица, чтобы защититься от пыли и песка, придавали им еще более зловещий вид. Они открыли огонь по женщинам, детям и старикам, пытавшимся переправиться через ручей. Сал Росс все рассчитал правильно, расставляя сто двадцать рейнджеров и разведчиков-тонкава по позициям. Часть сил он отправил, чтобы отрезать путь к отступлению.

— Скачите вдоль ручья! — прокричал Найденыш, указывая карабином направление.

Куропатка вскрикнула и выпала из седла, получив пулю в бок. Найденыш галопом погнал коня к ней. Уцепившись рукой за петлю, вплетенную в гриву коня, он свесился, укрываясь лошадью, словно щитом. В последний момент он нагнулся и, подхватив девушку, усадил ее позади себя. Она повисла, обхватив его руками за пояс и прижавшись щекой к спине. Надуа развернулась, чтобы помочь им.

— Не останавливайся! — крикнул Найденыш.

Краем глаза Надуа заметила, как двое мужчин подняли ружья и выстрелили. Она увидела, как содрогнулись тела Куропатки и Найденыша, когда одна из пуль пронзила ее и вошла в него. Она увидела, как они упали. И тогда она погнала лошадь прочь. Ее дочь испуганно заплакала и вцепилась в руку Надуа, пригнувшейся, чтобы прикрыть ее от пуль. Надуа с ужасом думала о том, что одна из них может пробить ее насквозь, как Куропатку, и попасть в ребенка.

Найденыш приподнялся на колени и приложил ладонь к груди Куропатки, надеясь почувствовать биение сердца. Но его не было. Он встал и отбросил разряженное ружье. Он взял в руки лук и успел подстрелить одного из преследователей, прежде чем получил еще одну пулю. Не обращая внимания на кровь, льющуюся из ран на груди и плече и стекающую по руке, он подошел к дереву. Прислонившись к нему спиной, он начал громким и чистым голосом петь свою предсмертную песню:

Он сжимал нож в здоровой руке и продолжал петь, пока белые налетчики носились вокруг. Они, казалось, слушали и восхищались его отвагой, давая ему закончить песню. Потом один из них поднял винтовку и прицелился в голову Найденыша. Найденыш не обращал на него внимания. Он смотрел прямо перед собой, словно бы сквозь окружавших его людей.

Грянул выстрел.

Найденыш умер еще до того, как его тело сползло по шершавой коре на землю. Все вышло так, как он хотел. Он погиб в бою и обеспечил себе место в раю. И он отвлек врага от Надуа и ее дочери. Лишь двое продолжали ее преследовать по узкой долине, скача навстречу песчаной буре.

Надуа слышала их и понимала, что более крупные кони преследователей нагоняют ее лошадку. Скоро она окажется в пределах досягаемости их винтовок. В отчаянии она подняла Цветочек над головой, надеясь, что эти белые не станут стрелять в ребенка. Многие из них щадили детей.

— Проклятие! — выругался Росс. — Это скво! Догоняй ее, Том!

Ему пришлось перекрикивать ветер и сухой кашель лейтенанта Каллигера. Он развернулся и направился обратно к деревне, а Каллигер пришпорил своего коня и начал нагонять Надуа.

Они неслись галопом уже несколько миль. Конь Надуа перепрыгивал через камни и кусты. Конь Каллигера неотступно следовал за ней. Это был чистокровный скаковой жеребец, и лейтенант им очень гордился. Его конь был в своей стихии. А вот Том Каллигер — нет. Он кашлял и сплевывал мокроту. Голова его раскалывалась, а глаза горели от песка. Лицо его было красным и обветренным. Он не переставая ругался вполголоса.

Долина становилась все уже, и у выхода из нее утесы смыкались. Там, в источнике, окруженном покрытой ледяной коркой грязной трясиной, начинался ручей. Надуа в поисках выхода направила лошадь ближе к утесу. Она пыталась загнать лошадь вверх по склону, но копыта увязали в рыхлом песке. Словно загнанный зверь, она повторяла попытку за попыткой, пока лошадь совсем не выбилась из сил.

Тут в голове у Надуа прояснилось, и она успокоилась. Противник не пытался стрелять в нее. Он был из тех глупых белых людей, что не убивают женщин. Во всяком случае, преднамеренно и без причины. Он ее недооценивал. Он не считал ее опасной, хотя она и была полноправным воином, уже убивавшим врага в бою. Это было унизительно, но означало, что хотя бы жизнь ее дочери может быть спасена. Жаль только, что при ней ребенок, а не лук и стрелы. Жаль, что Цветочек не оказалась в безопасном месте, с отцом. Она была здесь, с ней. И, чувствуя опасность, сидела молча, вцепившись в мать, которая оказалась беззащитна.

Надуа развернула лошадь и ждала, когда подъедет враг. Одеяло она накинула на голову и закрыла лицо, чтобы укрыться от песка и спрятать голубые глаза. Но Каллигер, лишь мельком глянув на нее, приказал ехать к деревне. Кашель все еще донимал его, и пленница со своей лошадью только добавляла проблем. Надуа время от времени металась в стороны, пытаясь скрыться в кустах и выбраться из долины, и Каллигеру постоянно приходилось перехватывать ее. Его норовистому коню не нравилась роль пастушьей лошади, и он все время становился на дыбы и упрямился. Каллигер проклинал себя за то, что поленился прихватить веревку. Впрочем, он не был уверен, что женщину удалось бы связать — она отлично ездила верхом. Каллигер понимал — не будь она обременена ребенком, ему бы ни за что не удалось догнать ее, не говоря уже о том, чтобы привести в деревню.

Еще по пути к стоянке команчей она довела ирландца до белого каления. Наконец он взвел курок винтовки и направил ее точно в центр корпуса пленницы, где перед ней ехало дитя. Он гневно посмотрел на нее, давая понять, что больше не потерпит хитростей и пристрелит ребенка. Он бы этого не сделал, но знал, что команчи ожидали бы именно этого. Они сами постоянно убивали слишком беспокойных пленников. И не всегда милосердно тратили на это пулю.

Не отводя ствола от женщины, он погнал ее туда, где в укрытии типи стоял Сал Росс. С ним был вождь Пласидо. Ветер немного утих, и песок стал потихоньку оседать. Лишь небольшие вихри проносились над самой землей, больно кусая за щиколотки. Но холод стоял невыносимый. Обе лошади были покрыты коркой замерзающей пены. Каллигер спешился и постарался успокоить своего скакуна. Привязывая коня, он разразился неуемной бранью:

— Черт бы все это побрал, Росс! Я загнал отличного коня из-за какой-то грязной старой мерзавки-скво. Надо было просто пристрелить ее и не мучиться, — ворчал он. — Пресвятая Богородица! Ты только погляди, как дрожит Принц. Весь в мыле! Как бы воспаление легких не подхватил в такую-то погоду! У меня того и гляди колокольчики зазвенят…

Каллигер откашлялся и сплюнул мокроту.

— Колокольчики зазвенят? — переспросил Росс.

— Ну да. Есть такая новая песенка в Бостоне. На каждом углу ее поют…

Каллигер успел пропеть несколько строк, пока Росс набрасывал петлю на шею буланой лошади Надуа и крепко привязывал веревку к торчащей жерди типи. Хозяйка типи во время атаки уже готовилась к отъезду, и покрышка была наполовину снята. Пока Росс привязывал лошадь, порыв ветра отбросил одеяло с лица Надуа. Она опустила глаза, но недостаточно быстро, и Росс их заметил.

— Гляди-ка, Том! Да она — белая.

— Белая? Черта с два! Старая грязная скво. Нужно скормить ее псам. Или тонкава, — добавил он.

— Мы взять, — выступил вперед Пласидо.

Едва увидев ее глаза, он понял, кто она такая. Из-под морщинистой маски стоика на миг проглянула почти мальчишеская радость. Как долго он ждал этого момента!

— Придержи коней, вождь. Вы будете есть армейские пайки вместе с остальными, — сказал Росс. — У индейцев не бывает голубых глаз, Том. Говорю тебе, она — белая. Как думаешь, кто она?

Он подошел поближе, чтобы разглядеть ее. Она угрюмо смотрела в ответ, но, не сводя с него глаз, старалась с помощью периферийного зрения оценить обстановку и шансы на спасение. Шансы были невелики. В деревне было полным-полно волонтеров Росса. Они разбрасывали вещи из коробок и мешков в поисках сувениров. Некоторые скальпировали тела, в основном женские, которые были разбросаны по холодной земле. Иезекииль Смит был в полном восторге. Он срезал длинную полосу кожи со спины трупа и пританцовывал, размахивая ею, будто лентой.

— Сделаю из нее ремень, парни! Буду править себе бритву! — кричал он.

Надуа понимала, что если и получится сбежать, она с дочерью окажется в холодную погоду без оружия и инструментов. Даже нож она выронила, торопясь спасти дочку. Да и ребенок был одет не по погоде.

— Том, — сказал Росс, — скажи сержанту Спенглеру, чтобы расставил дозоры вокруг лагеря. Мы задержимся здесь на пару дней, пока погода не улучшится. А может быть, и мужчин поймаем, когда они вернутся домой. Устроим им сюрприз.

Когда Каллигер ушел, подъехали два человека. На поводу они вели лошадь, в которой Надуа узнала коня Найденыша.

— Угадай, кто тут у нас, капитан! — крикнул Келли.

— Повар-мексиканец говорит, что это старый добрый вождь нокони, — добавил Грант. — Мы разделили его скальп. На память.

У каждого на поясе висело по окровавленной косе с куском кожи. Один из них спихнул тело Найденыша на землю. Со скорбным криком Надуа спрыгнула с лошади. Положив Цветочек на землю, она подбежала к неподвижному телу Найденыша. Завернувшись в одеяло, она встала перед ним на колени и, взяв его руку, уже начавшую коченеть, в свои, безутешно зарыдала, раскачиваясь всем телом. Он был словно маленький зверек, душа которого покинула тело и забрала с собой тепло.

Цветочек заплакала вместе с матерью, и Келли взял ее на руки. Он неловко похлопывал ее, стараясь успокоить, но девочка от этого только еще громче плакала. «Женщины и дети… — подумал Росс. — Ничего не скажешь — велика победа». Мужчина, лежавший перед ними, был единственным воином во всем лагере. «Что ж, — продолжил он устало размышлять, — единственный способ их победить — принести войну в их дом». Но когда осела пыль, трудно было смириться с мыслью о том, что их противниками были только женщины, дети да старики. Даже Келли и Гаррет были раздосадованы. Они стояли и беспомощно смотрели, как скорбит Надуа — очень уж это напоминало скорбь их собственных женщин.

Келли качал девочку на руках, пытаясь отвлечь ее. Как и многие техасцы, он был одет в порыжевшие самодельные штаны, пузырящиеся на коленях и болтающиеся на поясе на помочах. Растянутые шерстяные носки морщились на щиколотках складками, прикрывавшими верхний край заношенных и залатанных мокасин. Куртка на нем была бесцветная и бесформенная.

Келли и другим даже в голову не приходило сравнивать себя с мертвецом, лежавшим перед ними. Даже без скальпа Найденыш оставался красавцем. Его облегающие леггины с бахромой повторяли очертания мускулистых ног. Рубашка на нем была идеально подогнана по фигуре. Каким-то непостижимым образом Найденыш казался победителем. Даже мертвый он внушал уважение.

Вскоре плач стал действовать на нервы мужчинам. Как и белые женщины, скво команчей просто не знали, когда нужно остановиться. Гаррет пытался улыбаться девочке, которую укачивал Келли. Он строил гримасы, чтобы рассмешить ее, но плачь перешел в вопли ужаса. Именно эти вопли и пробились наконец к сознанию Надуа сквозь завесу скорби. Если девочка разозлит белых, они могут вышибить из нее дух ударом о дерево.

Когда она встала и протянула руки к дочери, одеяло свалилось с головы. Все увидели, что грязные спутанные волосы под одеялом — светлые.

Принимая Цветочек у белого, она смотрела прямо на него. Ее синие глаза были полны ненависти. На мгновение Росс забеспокоился. Если бы у нее под одеялом был нож, она бы без раздумий пустила его в ход. Он испытал огромное облегчение, когда женщина склонилась над малышкой и начала что-то напевать, чтобы успокоить ее.

«А может быть, Каллигер и прав, — подумал Росс. - Блондинка или нет, но она остается скво. Такая же женщина команчей, как и рожденная в типи под бормотание шамана. Ну и взгляд…»

— Думаешь, она этому вождю… жена?

Последнее слово далось Келли с трудом. Ему было трудно понять, как белая женщина может быть женой команча. Он знал белых женщин, которыми команчи пользовались. Но это были жертвы, рабыни, почти что имущество. А женщина, отдающаяся добровольно? Это было выше его понимания. Интересно, ей это нравилось?

Слух о том, что убитый и есть знаменитый вождь нокони, наводивший ужас на весь Техас уже двадцать пять лет, разлетелся по отряду. Солдаты подходили, чтобы взять что-нибудь на память. Они отрезали куски от охотничьей рубашки, которую Надуа сшила для Найденыша, и от его леггинов. Двое затеяли перебранку из-за его мокасина. Надуа нянчила Цветочек на руках и наблюдала за ними. Ее лицо не выражало ничего, но Росс видел презрение за этой маской.

Пласидо тоже молча наблюдал за происходящим. Мексиканский повар, бывший пленник, должно быть, забыл язык команчей более основательно, чем хотел признать. Это не был Странник, хоть женщина и определенно была златовласой женой Странника. Возможно, убитый был членом семьи или любимым рабом. Может быть, повар не все понял из его слов.

Неважно. Уходя вместе с остальными, чтобы продолжить разграбление деревни, Пласидо улыбался про себя. Странник был жив. Он вернется когда-нибудь, после отъезда белых. Тонкава знали, что техасцы могут просидеть здесь хоть до конца времен, но не сумеют поймать Странника в ловушку. Пласидо жалел лишь о двух вещах: о том, что он не увидит лица Странника, когда тот вернется в разоренный лагерь, и что он не может оставить (в качестве привета от старого знакомого по имени Пласидо) обнаженное тело его голубоглазой жены гнить на земле перед сожженным типи.

Свет и жар от бивачных костров той ночью дополняли горящие типи. Несколько жилищ на время оставили, чтобы укрываться от холодов, но большая часть людей предпочитала спать снаружи, под предлогом дурного запаха в типи. На самом же деле многие опасались, что духи убитых владельцев типи вернутся и будут мстить. Хотя более вероятным было возвращение охотников. В этом случае добровольцам Росса не хотелось оказаться в ловушке, поэтому они складывали шалаши и сидели вокруг костров.

Надуа сидела у костра с Россом, Каллигером и еще несколькими белыми. Она старалась держаться от них как можно дальше, но далеко уйти она не могла. Ночью стоял лютый холод, а на Цветочке был только один мокасин. Надуа пыталась разыскать другую пару, когда солдаты позволили ей выбрать из собственного имущества те вещи, которые она возьмет с собой. Но ее типи было разграблено, и запасная пара крошечных мокасин, расшитых бисером, исчезла. Наверное, кто-то взял их в подарок какому-нибудь ребенку.

В типи она попыталась отыскать нож или какое-нибудь оружие, но ничего не было. К тому же во время поисков с нее не спускали глаз. Никто не обращался с ней дурно, но рядом всегда находился человек с винтовкой. Прекрасная испанская уздечка, подаренная Странником двадцать лет назад, исчезла. То же случилось с ее красивыми платьями и зеркальцем в серебряной оправе. Ей удалось отыскать лишь свое седло, которое белый счел бы неудобным, несколько простых платьев для себя и для дочери, несколько одеял да шкуру кугуара. Еще ей удалось собрать сумку со снадобьями, когда-то принадлежавшую Знахарке. Потом она вышла и издалека молча наблюдала, как техасцы подносят огромные пылающие ветви можжевельника к дому и имуществу ее семьи, к зимним запасам еды. Слезы катились по ее лицу при виде пламени, пожиравшего типи, уничтожавшего стежок за стежком его аккуратные швы. Она чувствовала, как вместе с шестами и кожаной покрышкой корчится и сгорает ее собственная жизнь. А вокруг весело перешучивались и смеялись техасцы.

Теперь она сидела рядом с ними в глубокой скорби. Она отказывалась говорить с переводчиком или смотреть на кого-либо. Она держала Цветочек на коленях, укрывшись с ней одним одеялом. В руке она сжимала единственную ценную вещь, которую упустили белые, — гладкое золото монеты с орлом и цепочки было согрето теплом ее ладони. Кончиками пальцев она чувствовала выпуклый рисунок. Сжимая монету, она вспоминала Ищущую Добра и ту ночь, когда пришла весть о гибели брата Странника. Это была та самая ночь, когда Странник попросил ее позаботиться о его боевом коне. Она вспоминала времена, когда играла этой монетой, лежавшей на сильной голой груди Странника. Она часто наматывала цепочку на пальцы, когда они, закончив заниматься любовью, молча лежали рядом. Он всегда оставлял ей эту монету, когда уезжал, — словно частичку себя и частичку прошлого, напоминание о брате, который погиб, и об Ищущей Добра.

Другой рукой Надуа рассеянно растирала босую ножку дочери, пытаясь ее согреть. Вдруг она заметила, что один из мужчин вертит в руках маленький мокасин. Она пристально смотрела на него, пока он не обратил на нее внимание. Он уставился на Надуа, потом перевел взгляд на босую ногу девочки, а затем — на мокасин в своей руке. Ему явно хотелось оставить сувенир себе, но в конце концов он протянул ей мокасин. Надуа кивнула, и Цветочек слезла с коленей. Подковыляв к человеку, она взяла мокасин и вернулась к матери. Надуа обула ее и снова закутала в одеяло.

Росс озадаченно наблюдал за ними. Кто она такая? Она упрямо отказывалась отвечать на любые вопросы. Ходили слухи, что это Синтия Энн Паркер, пропавшая больше двадцати четырех лет тому назад. Это было возможно. Ей могло быть около тридцати трех лет. Под солнцем ее лицо приобрело густой загар, а вокруг глаз разбегались мелкие морщинки. Она была грязна, но чистых здесь и не было. Росс все еще чувствовал после бури пыль в ушах и на волосах. Ее волосы были коротко обрезаны и убраны за уши — такая прическа вообще никому не была к лицу.

И все же, если учесть, какой тяжелой была ее жизнь и сколько лет прошло, она была привлекательной женщиной. Черты лица ее были правильные, а рот широкий и волевой, с чувственным изгибом полных губ. Но больше всего поражали ее глаза. Они были большие, выразительные и яркосиние. Должно быть, в молодости она была очень красива. В каком-то смысле она и сейчас оставалась красавицей. Было в ней ощущение силы и достоинства.

Если это действительно была девочка Паркеров, ей повезло: ее семья стала очень влиятельной в Техасе. И они никогда не прекращали ее разыскивать. Скорее всего, они с радостью примут ее обратно, чего нельзя было сказать о многих вернувшихся пленницах. Ей будет лучше вдали от этой грязной, опасной и унизительной жизни. Но Росс на мгновение задумался, откуда у него такое чувство, будто он обрекает прекрасного дикого зверя провести остаток своих дней в клетке?

Прошла почти неделя, прежде чем уцелевшим при нападении удалось отыскать Странника и его воинов. Три женщины с плачем въехали в их лагерь. Одной из них была Изнашивающая Мокасины. Странник схватил ее за плечи и встряхнул, что было под силу не каждому.

— Где Надуа?

— Не знаю… — рыдала Изнашивающая Мокасины.

— Что с ней?

— Не знаю…

— Кто это был?

— Техасцы…

— С ними был еще кто-нибудь?

— Тонкава. Я видела Пласидо;..

— Ты должна была ее видеть! Где она?!

Странник кричал, совсем обезумев от горя, — угроза Пласидо не выходила у него из головы. Куана впервые видел, как его отец потерял самообладание.

— Я не знаю! Не знаю! Они очень многих убили! — всхлипывала Изнашивающая Мокасины.

Задержавшись лишь для того, чтобы взять оружие, Странник вскочил верхом на Ворона и понесся на восток, к лагерю на Пиз-Ривер. За ним на Хорьке последовал Куана. Они ехали без еды и без отдыха, пока не оказались на утесе, возвышавшемся над деревней. Легкий снег сыпал с неба, словно просеянная мука. Он смягчал очертания обугленных остатков типи и стоек для сушки мяса. Лагерь был пуст — женщины опасались возвращаться, пока не вернутся мужчины. Они пробирались в деревню лишь для того, чтобы порыться в грудах сожженных вещей в поисках того, что еще можно было спасти, а потом возвращались в укрытия.

Даже на самом утесе были видны следы нападения. Седло валялось там, где упало. Повсюду были разбросаны коробки и сумки, выпавшие из вьюков. По мере того как Странник с сыном спускались по тропе в долину, следы стали попадаться все чаще: игрушечные луки и стрелы, платья, одинокий мокасин, черпаки и котелки, изящно расшитые сумочки, разбитое зеркало, инструменты, перья, лоскутья кожи и обрывки веревки. Вот альбом дагерротипов, украденный в каком-то из налетов. Намокшие страницы уже начали разваливаться. Вот длинный изогнутый рог для пороха, оббитый медными гвоздиками. Вот стеклянные бусы, коралловыми аспидами растянувшиеся в жухлой траве…

Первое тело Странник и Куана нашли на краю лагеря. Видимо, нападавшие не заметили его, когда собирали убитых. Остальные трупы, которых оказалось двадцать шесть, были сложены штабелями. Они застыли в тех позах, в каких их застала смерть. Руки и ноги торчали из штабеля, будто необре-занные ветви. Было так холодно, что даже волкам не удалось разгрызть тела — они почти ничего не смогли съесть.

Вот конь, умерший от голода прямо на привязи. Его тело колыхалось, словно животное пыталось встать. Когда Странник и Куана приблизились к нему, из тела лошади показался стервятник. Внутри были и другие птицы. Они проделали себе проход под хвостом коня и пировали внутри, пока конь окончательно не промерз.

Странник и Куана медленно ехали среди руин под аккомпанемент хлопавших на ветру почерневших и полуобгорелых покрышек типи. Жалобно завыл одинокий пес. Они подъехали к своему типи и остановились. Посреди обугленной груды вещей, скопленных ими за всю жизнь, лежала совершенно неповрежденная стрела. Вокруг ее древка были нарисованы три красные линии. Странник уставился на нее, будто увидел призрак. Его сердце бешено стучало, пока он искал следы Надуа и своей дочери. Не найдя их, он чуть успокоился. Если бы Пласидо исполнил свою угрозу, он оставил бы их останки там, где враг обязательно бы их увидел.

Странник и Куана подъехали к сваленным в штабель телам и принялись растаскивать их в стороны, ища Надуа. Ее среди них не оказалось, но здесь были жены многих их друзей. Они оба не могли сдержать слез, занимаясь этим скорбным трудом.

— Что теперь будем делать? — спросил Куана, когда они закончили работу.

— Дождемся воинов. Они скоро будут. Они захотят похоронить родных.

— А что потом будешь делать ты?

— Разыщу ее.

Спокойное выражение лица Странника обеспокоило Куану не меньше, чем его крики.

— Где ты будешь ее искать?

— Там же, где нашел двадцать четыре года назад, — на востоке.

Странник вытащил нож, обрезал косы и бросил их к своим ногам. Косы были длиной в три фута. Это была его гордость. Он ушел оплакивать потерю в одиночестве. Это была странная Скорбь — оплакивать еще живого человека.