В январе тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года губернатор Техаса назначил Джона Рипа Форда старшим капитаном и верховным командующим восстановленного отряда рейнджеров. Рип распорядился отследить все без исключения пути передвижения враждебных или предположительно враждебных индейцев, чтобы нанести по ним сокрушительный удар, и не терпел никаких помех своим планам, от кого бы эти помехи ни исходили.

К концу апреля Форд собрал свои силы — сотню закаленных в боях и походах техасцев и сто одиннадцать индейцев-разведчиков: анадарко и тонкава. Разведчиками командовал сын их индейского агента, девятнадцатилетний Салливан Росс, приехавший из колледжа домой на каникулы. В этой экспедиции обходились без горнов, без звенящих сабель, без учений, без тяжелых фургонов, без костров и без роскошных лагерей. Рип Форд следовал примеру Джека Хейза — разбивал лагеря, не разводя костров, и передвигался быстро, тихо и налегке.

Выслушав доклад вождя Пласидо, Форд обернулся к высокому серьезному молодому человеку, ехавшему рядом.

— Что сказал вождь, Сал?

— Он говорит, следы ведут через Ред-Ривер в сторону Территории Оклахома. Говорит, рейнджерам никогда не разрешали туда заходить. Хочет знать, повернем ли мы назад.

— Мне приказано драться с индейцами, а не учить географию, — ответил Форд. — Когда Пласидо вернется, скажи ему, что его люди отлично потрудились.

— Больше всего на свете они любят охотиться на команчей. Особенно если их поддержит сотня белых с револьверами и «Спрингфилдами», когда они загонят добычу.

— Они — отличные разведчики.

— Да, это так. Перестали бы они еще есть друг друга…

— Да не могут они есть друг друга! — Форд многое повидал, но иногда и его можно было привести в ужас.

— Мой отец подозревает, что едят. В резервации. Беременных женщин там больше, чем зарегистрированных рождений. Намного больше.

— Они едят собственных младенцев?

— Варят их. Об этом ходят слухи, но поймать их за этим не удается. Так что это может быть и враньем. Люди поверят любым россказням о них, потому что они едят своих врагов.

Форд вспомнил вечер после боя на Плам-Крик и отрубленные руки и ноги в огромном котле вперемешку с картошкой, морковкой и зеленью. Больше ему на эту тему говорить не хотелось.

— Похоже, собирается дождь, — сказал Форд.

— Надеюсь, нет, — ответил Росс. — Когда эти чертовы кожаные штаны намокают, они становятся похожи на кожу трупа, пролежавшего в воде дня три.

Выйдя к Ред-Ривер, колонна тут же рассыпалась. Рейнджеры бросились к реке, чтобы напиться и наполнить фляги, пока лошади не подняли муть со дна. Разведчики докладывали, что команчей в округе нет, поэтому солдаты разделись и залезли в воду. Они натирались песком и ревели непристойные песни. Их кожа была бронзовой или пунцовой выше плеч и ниже локтей и молочно-белой на всем остальном теле.

Сидя на берегу и терпеливо ожидая, когда солдаты помоются, Форд курил сигарету, свернутую из кукурузного листа. Рядом присел на корточки Пласидо. Через спину его коня был перекинут недавно убитый олень — их будущий обед. Охотой занимались в основном разведчики, потому что луки и стрелы производили меньше шума.

— Есть закурить, капитан? — спросил Пласидо.

Форд вытащил из кармана рубашки еще одну сигарету и протянул ее тонкава. Потом прикурил ее от своей собственной и искоса посмотрел на Пласидо. Он пытался представить себе этого преисполненного достоинства старика поедающим человеческого младенца. И вспоминал услышанный им как-то рассказ о том, что больше всего тонкава любили готовить пищу, забивая горящие щепки в тело еще живого пленника и объедая полупрожаренное мясо вокруг них… Лучше об этом не думать! Ни одному белому не под силу понять, как воспринимают мир индейцы и почему они делают то, что делают. «Самые ненадежные создания Господа», — как отозвался о них один из его солдат.

Но какими бы ни были их кулинарные пристрастия, тонкава были храбрыми союзниками. Временами усердие Пласидо в выслеживании команчей напоминало фанатизм. И повсюду он таскал с собой одну стрелу, не похожую на его собственные. Это была стрела с тремя красными полосками вокруг древка.

— Вождь, — заговорил Форд, чтобы прервать молчание, хотя Пласидо, казалось, им не тяготился. — Почему вы никогда не охотитесь на индеек? Они же тут повсюду.

Тонкава ненадолго задумался, пытаясь составить ответ на английском:

— Бить индейка — нехорошо. Олень — он видеть индеец, он говорить: «То ли это индеец, то ли это пень». Индейка кричать: «Индеец, ей-богу!» и улетать. — Пласидо несколько раз взмахнул локтями вверх-вниз и издал тревожное кулдыканье, от которого чуть в отдалении тут же поднялась на крыло стайка индеек. — Мы есть здесь, капитан?

— Нет, сначала переправимся, как обычно. В это время года река может подняться на шесть футов, пока мы едим.

Спустя сутки они были уже в глубине территории команчей и двигались на север к Канейдиен. Разведчики находили множество вражеских следов и еле сдерживали возбуждение. Рейнджеры держали оружие наготове.

Надуа и Странник сидели перед входом в свое типи, нежась на тёплом майском солнце, словно две ящерицы. Весенние цветы, трава и листья скрывали не только шрамы земли. Они скрывали и шрамы на сердце. Красота весны придавала новый смысл жизни, какими бы горестями та ни была наполнена в прошлом.

Словно в ответ на тесноту, царившую при долгой зимовке тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, типи нокони широко рассыпались по склонам Антилопьих холмов. За окраиной деревни узкие тропинки, протоптанные некованными копытами и обутыми в мокасины ногами, петляли по ковру из цветов, запахом которых был густо напитан воздух. Время от времени пес или ребенок сходил с тропы, и только колышущиеся травы и цветы отмечали его путь. Мерно гудели пчелы. Надуа насчитала восемь колибри. Другие птицы сновали туда-сюда вокруг невысоких дубков и мескитовых кустов, окаймлявших лагерь.

На шестах типи трепетали ленты и перья. Большое желтое солнце, нарисованное на типи Надуа, казалось, пульсировало, радостно излучая собственное тепло. Весело перестукивала связка оленьих копыт. Неподалеку тринадцатилетняя Куропатка и Черепаха, двенадцатилетняя дочь Имени Звезды, с несколькими подругами скребли огромную бизонью шкуру. Куропатка оказалась девочкой работящей. Она была коренастая и угрюмая, и блеск в ее глазах появлялся лишь тогда, когда рядом был Найденыш.

Ни Куану, ни Пекана, ни их друзей никто не видел с самого рассвета, когда они уехали.

Дети помладше смеялись, играя и бегая наперегонки, а за ними носились собаки. К стенам типи были прислонены длинные, узкие, похожие на ножницы волокуши. Снаряжение было свалено в груды на помостах, чтобы не намокло во время дождя. Издалека доносился треск погремушки Копья и стук его барабана. Должно быть, он кого-то лечил.

Найденыш сидел у входа в свое типи, усердно вырезая и пригоняя друг к другу детали нового испанского седла с высокими луками.

Перед соседним типи Изнашивающая Мокасины вела светские беседы с женщинами постарше. Она сидела под любимым укрытием от жары — большим желтым зонтом, сиявшим, словно маленькое солнце. Изнашивающая Мокасины выменяла его у Жесточайшего на двух лошадей. Тот очень не хотел расставаться с трофеем и упорно торговался. Их крики разносились по всему лагерю. Надуа даже испугалась, что в азарте торга Изнашивающая Мокасины просто зашибет маленького воина. Но в конце концов она получила заветный приз и соорудила треногу, которая удерживала зонт над ее головой.

Вокруг женщин суетились и царапали землю несколько кур во главе с запыленным петухом. Если поблизости не было кустов или деревьев, куры несли яйца прямо в типи Изнашивающей Мокасины. Когда лагерь переезжал на новое место, Изнашивающая Мокасины складывала яйца в зияющий провал между грудей, чтобы они не остыли.

Ее петух, которого она величала не иначе как Старый Хрыч, отличался особой неприязнью к мужчинам и собакам. Собак петух дрессировал с юности: он бросался на щенков, яростно крича и хлопая крыльями, и целился в глаза и нежную морду. В результате все собаки обходили его на почтительном расстоянии.

Куану же он просто пленил. Мальчик нередко наблюдал с безопасного расстояния за тем, как петух методично обходит и топчет каждую курицу. Однажды Куана попытался подкрасться к нему сзади с куском толстой шкуры. Петух атаковал и глубоко вонзил когти в кожу. Куана решил, что сможет заполучить целое состояние, если сумеет забрать Старого Хрыча у Изнашивающей Мокасины и выставить его на петушиные бои. Но спешить было некуда — пока что Старый Хрыч оставался единственным петухом в деревне.

Неподалеку от Надуа и Странника крошечная птичка, не обращая внимания на царившее в лагере оживление, купалась в пыли. Она хлопала крыльями и пушила перья, чтобы пыль забилась между ними и избавила ее от клещей. Странник чистил старый карабин Холла, который взял на складе на берегу залива восемнадцать лет назад. Теперь он редко им пользовался, предпочитая более новый «Спрингфилд», купленный у Тафойи и его команчеро. Это было оружие, официально состоявшее на вооружении армии Соединенных Штатов. Хо-сей, имевший острый нюх на нечистых на руку людей, разыскал в Новой Мексике офицеров, готовых обменять оружие на техасский скот.

Старый «Холл» ни на что уже не годился. Соединение между патронником и стволом разболталось. При выстреле порох с грохотом взрывался возле самого уха. Но Странник не мог заставить себя выкинуть оружие. Старый пятизарядный «Кольт Патерсон», который он забрал у белого полгода назад, лежал перед ним, завернутый в тряпицу. Это была самая ценная вещь в его доме, и он планировал почистить револьвер следующим.

Рана, полученная во время набега прошлой осенью, полностью зажила, оставив лишь блестящий рубец поперек живота. Хромая Лошадь сделал татуировку — расходящиеся от шрама линии. Рана еще не перестала чесаться, а Странник уже отправился в новый набег. Повсюду по ту сторону границы он со своими воинами и другими отрядами Народа оставлял горящие фермы и вздувающиеся на жарком солнце трупы.

Теперь, сидя на солнце, он медленно и неторопливо работал, полируя до блеска латунную спусковую скобу и протирая каждую деталь механизма куском мягкого промасленного ситца. Надуа стояла рядом на коленях и расчесывала ему волосы. Страннику нравилось, когда она это делала. Время от времени он закрывал глаза и становился похож на пса, которому чешут спину чуть повыше хвоста. Страннику было тридцать девять, но выглядел он на десять лет моложе.

— Сиди спокойно. — Надуа дернула его за прядь волос.

Он недавно помыл голову, и волосы все еще были немного влажными. Густые, цвета воронова крыла, в распущенном виде они свисали ниже пояса и слегка вились от того, что почти всегда были заплетены в косы. Расчесывая их, Надуа видела медный отблеск на солнце и несколько серебристых нитей. Надуа была уже почти три месяца беременна, и сегодня утром она рассказала об этом Страннику. Она знала, что он ею гордится. В общем, день был прекрасен. Когда Надуа решила, что Странник совсем расслабился, она завела речь о том, что занимало ее мысли.

— Ходит слух, что твой отец хочет приехать. Говорят, он собирается разбить лагерь вместе с нами и повидать внуков.

— Я слышал об этом.

— Ты с ним встретишься?

Ответом послужило гробовое молчание.

— Мой непоседа, ты не видел Железную Рубашку уже пятнадцать лет.

— Да хоть пятьдесят — все равно не хочу его видеть. Он опозорил меня так, как никто другой.

— А вдруг он хочет извиниться?

— Железная Рубашка? Он этого не умеет.

— Его приезд — тоже своего рода извинение. Он уже старик. Ты — его единственный сын. Неважно, что он когда-то сделал. Он заслуживает того, чтобы перед смертью увидеть внуков.

— Надуа, ты всегда умела уговаривать меня сделать то, что ты хочешь. Но не в этот раз. Я никогда больше не заговорю с Железной Рубашкой. Ему закрыт путь в мое типи. Злейший мой враг получит приют, если попросит. Но только не мой отец. Сувате, вот и все.

Надуа больше не проронила ни слова, продолжая заплетать ему косы в полной тишине. Не отрываясь от работы, она изучала его профиль — неподвижный и словно вырубленный из камня. Острые углы скул и носа выдавали его силу, а полные чувственные губы и подбородок — нежность. Но теперь его лицо превратилось в прекрасную маску, скрывавшую мысли, таившиеся под ней. День вдруг утратил свое очарование.

Они не разговаривали друг с другом до самого вечера. Чем дальше, тем более плотным казалось молчание, словно сплетенная в кокон шелковая нить. Надуа боялась заговорить. Боялась, что звук ее голоса может повредить любви, которую, как она знала, скрывало молчание Странника. Она с облегчением восприняла возвращение Пекана, полного вестей о том, как прошел его день. Быть может, его болтовня усмирит гнев Странника… Но Странник отвечал так односложно, что Пекан быстро отказался от попытки его разговорить.

— Пекан, — спросила Надуа, — а где Куана?

— Не знаю. Вон Найденыш едет. Может, он знает?

Найденыш привязал коня возле своего типи и подошел к ним.

— Найденыш, ты не видел Куану?

— Нет. Может быть, он остался сегодня у друзей. Он говорил об охоте на тех горбатых лосей, которых мы видели. Никто из мальчишек не верит, что они существуют, а Хромая Лошадь притворяется, что их не видел, и это Куану очень злит. Он очень хочет подстрелить или поймать такого зверя.

Надуа не смогла сдержать улыбки, представив себе, как Куана пытается заарканить верблюда.

— Куропатка, идем есть! — позвала Надуа, и они вошли в типи.

Тем вечером Куана не вернулся домой. Но он не охотился на верблюдов. Верхом на Хорьке он поехал в одиночестве на запад на поиски Железной Рубашки. Он слышал немало рассказов о своем деде и очень хотел его увидеть. Когда опустилась ночь, он наткнулся на небольшой охотничий лагерь из пяти типи. Они принадлежали квахади из племени Железной Рубашки, и те настояли, чтобы мальчик поужинал с ними. Они предложили ему переночевать, чтобы утром отправиться к основному лагерю, расположенному в трех милях.

Он уже позавтракал и начал подтягивать подпругу Хорька, когда с юга на них налетели тонкава. Обитатели лагеря бросились во все стороны, стараясь добраться до лошадей. Куана вскочил на Хорька и погнал его на восток, к лагерю отца. Влетев в него на взмыленном коне, он спрыгнул на землю и тут же выпалил срывающимся голосом:

— Отец! Они напали на дедушку!

— На Железную Рубашку? — Странник отложил в сторону недоделанную стрелу.

— Да! Кажется, это тонкава. С ними белые. Их там сотни!

— Скажи Копью, пусть разнесет весть. Потом сразу возвращайся сюда — поведешь нас к ним.

Куана побежал искать глашатая, а Странник нырнул в типи.

— Ты поможешь ему. — Это не был вопрос.

— Конечно! Они не просто напали на моего отца! Они напали на Народ! Это тонкава и техасцы.

Надуа молча вручила ему боевую одежду и собрала оружие и боеприпасы, пока он спешно одевался и раскрашивал лицо черным. Уже через несколько минут он вместе с Куаной ехал во главе полутора сотен воинов. Надуа вместе с другими женщинами принялась разбирать деревню, готовясь к бегству.

Воины нокони остановились на вершине высокого холма, с которого был хорошо виден лагерь Железной Рубашки. Странник отправил протестующего Куану обратно — помогать матери и Куропатке. Потом он оценил положение. Долина внизу казалась ожившей из-за множества людей. Триста наспех раскрашенных воинов племени Железной Рубашки носились на лошадях взад-вперед по краю лагеря. Каждый из них хвастался умением ездить верхом и выкрикивал оскорбления нападавшим. Они тянули время, прикрывая отступление женщин и детей.

Окрестные холмы потемнели от семей, собравших все, что успели, и рассеявшихся во все стороны, гоня перед собой животных. Вдали затихали крики женщин, звавших отбившихся детей. Напав утром на охотничий лагерь, тонкава лишили рейнджеров преимущества неожиданности. Форд последними словами ругал своих разведчиков, наблюдая, как два команча галопом понеслись предупредить основной отряд. Теперь его тонкава вели себя так же дико, как и их враги. Они яростно вопили, размахивали руками и выкрикивали оскорбления, а воины-команчи кружили вокруг них, вызывая на бой.

Техасцы, бородатые, ободранные и покрытые пылью, оказавшись в окружении индейцев, напоминали глаз бури. Они настороженно наблюдали за круговоротом тел, проверяя оружие или жуя табак. Они были в полной готовности и ждали только сигнала Форда. Тот не спешил. Спектакль тянулся уже почти час, когда Странник появился на вершине холма. И тут Железная Рубашка дал им ту самую возможность, которой ждал Форд. С вершины холма Странник наблюдал, как его отец выехал перед своими воинами. Ветер доносил лишь обрывки его слов до того места, где оставались незамеченными нокони. Железная Рубашка призывал воинов следовать за ним и покончить с белоглазыми и их трусливыми стервятниками-тонкава раз и навсегда.

— Я — само волшебство! — кричал он. — Я неуязвим! Мое дыхание сдувает пули!

Он размахивал копьем и щитом над головой, дразня безмолвных техасцев. На нем был металлический доспех — пластинки, нашитые внахлест, будто черепица, поверх охотничьей рубашки. Его огромный головной убор, напоминавший бизонью голову, был украшен перьями и красными фланелевыми лентами, трепетавшими на кончиках рогов. Он разъезжал перед строем, не обращая внимания на выстрелы.

— Оспа, — окликнул Пласидо своего лучшего стрелка. — Его железная куртка не защищает голову. Стреляй по ней.

Джим Оспа — единственная неподвижная фигура посреди хаоса — тщательно прицелился и выстрелил. С приглушенным лязгом Железная Рубашка повалился с коня и остался лежать неподвижно. Квахади умолкли, ошеломленные. Это было невозможно! Этого-то момента и ждал Форд. Магия побеждена! Квахади деморализованы. Форд сплюнул между зубов табак и дал приказ атаковать.

Дальше все происходило почти одновременно.

Форд бросил техасцев и тонкава с гиканьем и стрельбой в атаку на почти вдвое превосходящего противника. И тут же с высоким переливистым кличем, едва не обгоняя собственный голос, с холма устремился Странник. Его воины, готовые к бою, следовали за ним. Но Странник задумал совсем другое. Не замедляя бега коня и топча все на своем пути, он бросился туда, где пал его отец. В гуще боя Странник разглядел коня Железной Рубашки и не упускал его из вида. Конь никогда не отходил далеко от своего хозяина и друга.

Чтобы добраться до тела, понадобилась целая вечность. Странник почти инстинктивно уворачивался от ударов, не переставая сдавливать коленями бока Ворона и вести его почти по прямой. В суматохе схватки было трудно сохранить направление, но он упорно двигался к тому дубу, возле которого пал Железная Рубашка. Он защищался, когда возникала необходимость, но делал это, даже не задумываясь. Шум и запахи — острый запах пота и сладковатый запах крови — были ему хорошо знакомы.

Он так стремился добраться до тела отца, что даже не замечал скакавших рядом воинов — Глубокую Воду и Хромую Лошадь. Они отбивали предназначенные ему удары и защищали его спину щитами и собственными телами. Когда он добрался до нужного места, над телом старика уже стоял Пласидо. Он собирался снять доспех и вырезать сердце Железной Рубашки, чтобы потом, когда будет время, съесть его и получить вместе с ним силу врага. Он поднял голову, едва Странник соскочил с коня. Они смотрели друг на друга, стоя над телом. Прошло двадцать лет с тех пор, как Пласидо со своими воинами убил его друга, разрезав его на куски, но Странник еще хорошо помнил его лицо. Да и Пласидо не забыл Странника. Он знал, что именно этот человек убил его семью и сжег его деревню.

Участники боя рассыпались по полю, и Форд использовал тактику Хейза, снова и снова атакуя команчей и не давая им создать знаменитое магическое кольцо окружения, потому что хоть в этом приеме и не было никакой магии, он был достаточно эффективным. Вскоре битва превратилась в отдельные стычки с бегущими команчами. Глубокая Вода и Хромая Лошадь бросились в драку и теперь отбивались от догонявших их рейнджеров, оставив обоих вождей наедине друг с другом. Они стояли лицом к лицу.

— Твой отец? — жестом спросил Пласидо у Странника, по внешнему сходству уловив их родство.

— Да.

— Твоя стрела? — Он поднял древко с тремя красными полосками.

— Да.

— Ты убил мою семью.

— Да. Я отомстил.

— А я — еще нет.

— Я буду драться с тобой. У тебя будет возможность отомстить.

— Нет. Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужно больше. Я слышал о тебе, Странник, и о твоей златовласой жене, и о твоих детях. Желтый скальп твоей женщины украсит мое копье. Всякий раз, когда ты будешь отправляться в набег или на охоту, ты будешь тревожиться о том, что можешь застать по возвращении. Однажды ты вернешься к груде углей на месте своего типи. Твоя женщина будет изнасилована и изувечена, а дети — сожжены заживо… — По лицу старого вождя катились слезы. — Как это было с моими…

Он повернулся спиной к Страннику и, не обращая внимания на пятизарядный кольт у того в руке, сел на коня и медленно уехал. Странник молча наблюдал за ним, потом наклонился и, быстро подняв тело отца, уложил его на спину Ворона. Здесь ему больше нечего было делать.

Многозарядные ружья и револьверы вновь обратили в бегство его воинов, немногие из которых были способны похвастаться подобным оружием. Они не могли противостоять белоглазым. Пусть рейнджеров и было вдвое меньше, но оружие делало каждого из них впятеро сильнее.

Он быстро поскакал в том направлении, куда бежала его семья с остальным племенем. Все его мысли были только о том, как их защитить. Угроза Пласидо наполнила его сознание ужасом. Ред-Ривер больше не служила барьером, сдерживающим белых солдат и их союзников. Впервые в жизни Странник начал понимать, как чувствует себя загнанный зверь.