При свете догорающего костра в центре типи Надуа быстро собирала вещи. Снаружи бледно-розовые отсветы солнца, все еще скрытого за горизонтом, лишь начинали намекать на приближающийся рассвет. Отряд Странника уехал несколько часов назад, и Надуа собиралась отправиться следом. К тому времени, когда Странник ее обнаружит, будет уже слишком поздно отправлять ее домой. К нему она могла поехать и одна, но знала, что обратно он ее одну не отправит. Это было трудно логически обосновать, но он всегда так поступал. И все же она попробует настоять на своем. Раньше ей это часто удавалось.

Она взяла только запасные мокасины, набор для шитья, смену одежды, немного пеммикана и джерки, лук со стрелами и одеяло из бизоньей шкуры.

Все, чем она пользовалось ежедневно, и так было сложено в мешочки, висевшие на поясе. С собой у нее имелись кремень и трут, шило в небольшом кожаном футляре с плотной крышкой и кожаными завязками, удерживавшими крышку на месте. В отдельном мешочке лежали краски, зеркало, щипчики и расческа, которую когда-то подарила ей Разбирающая Дом.

Она стояла в центре типи, мысленно перебирая содержимое сумки со снадобьями. Все было собрано. Она решила взять с собой еще топор и старое одеяло, купленное Рассветом у торговцев и подаренное ей двадцать лет назад. Оно давно выцвело и стало тонким, но это была память о родителях. Она надела леггины, одну из набедренных повязок Странника и старую охотничью рубашку Найденыша, которую откладывала до того времени, когда Куана достаточно подрастет. Рубашка оказалась ей маловата — она туго обтянула пышную грудь. Надуа широко развела руки и несколько раз резко двинула ими назад, пытаясь немного растянуть мягкую кожу. Тяжелая бахрома по низу рубашки доходила ей почти до колена.

Она продела конец ремня в петли на широких ножнах, украшенных бисером, и туго затянула ремень на талии. Та часть ножен, которой касалось лезвие ножа, была подбита медными гвоздиками. Наконец она убрала за уши пряди волос, которые еще недостаточно отрасли после того, как были острижены в знак скорби по родителям.

— Ты едешь за Странником, мама? — Зевнув, Куропатка приподнялась на локте.

Она называла Надуа мамой, но никак не могла заставить себя назвать Странника отцом. Иногда Надуа вспоминала, как смущалась она сама в присутствии Странника, когда была в возрасте Куропатки.

— Да. Позаботься о Пекане. Вчера он остался у друга. Имя Звезды поможет тебе, когда будет нужно.

— Странник на тебя разозлится.

Надуа с любовью посмотрела на девочку:

— Это будет не в первый раз.

Она знала, что Странник на нее никогда не злился по-настоящему.

Надуа повесила лук и колчан за спину и взвалила седло на плечо. Зажав под мышкой свои вещи, она пошла через спящую деревню, осторожно ступая среди стоек для сушки мяса. Проходя мимо типи Имени Звезды, она остановилась и поскребла по шкуре там, где, как она знала, должно быть изголовье кровати ее подруги. Это был их старый сигнал, еще с детства. Имя Звезды с сонным видом вышла на улицу, кутаясь в бизонью шкуру.

— Едешь за ним?

— Да. Устала сидеть дома.

— Я тоже. Но я пока не могу участвовать в набегах. — Имя Звезды слегка похлопала себя по округлившемуся животу.

— Пожалуйста, присмотри за Пеканом и Куропаткой, пока меня не будет.

— Хорошо, — ответила Имя Звезды и зевнула. — Я делаю новую пару седельных сумок. Привези парочку скальпов на украшения. — Имя Звезды широко улыбнулась, и в глазах ее заплясали чертики.

Надуа рассмеялась.

Птицы уже проснулись, они весело щебетали и шуршали среди деревьев. Собаки, принюхиваясь, расхаживали по лагерю. Надуа услышала первые дрожащие ноты утренней песни Копья. Пора было ехать. Она обняла Имя Звезды и отправилась по дороге к пастбищу. Волочившаяся за ней бахрома седельных сумок оставляла в пыли волнистые следы.

Надуа спокойно въехала в базовый лагерь отряда, когда воины ужинали. Найти их было нетрудно, ориентируясь по столбам дыма от сигнальных костров на вершинах холмов и от тех костров, на которых они готовили пищу. Странник вернулся к прежнему методу набегов. Он был уверен, что поселения снова беззащитны: рейнджеров распустили, а конные солдаты покинули Техас. Поэтому разведчики Странника разъезжались из временного лагеря на поиски лошадей и скота техасцев, затем отряд разделялся и отправлялся грабить, после чего животных пригоняли на базу.

Временные укрытия располагались посреди рощи огромных темно-зеленых дубов, кроны которых образовывали над ними плотный свод. Местность вокруг была пересеченная и дикая. Повсюду — лабиринты холмов, высоких и узких гряд и глубоких извилистых оврагов, заросших кустами и деревьями. В этих местах белые появлялись редко, хотя они находились всего в одном дне неспешной езды от уединенных ферм и небольших групп хижин к северо-западу от Остина.

В этом сентябре техасцы снова с ужасом наблюдали за восходом полной луны — луны команчей. Когда ее сияние заливало верхушки деревьев и кустарников, растекалось по дверным косякам и просачивалось сквозь щели в ставнях, никто не мог спать спокойно. Поселенцы проклинали этот свет.

Стояли сумерки, и луна еще не взошла, когда Надуа ехала среди костров лагеря, временных стоек для сушки мяса и щитов, стоящих на треногах. Она кивала воинам и разговаривала с ними, проезжая мимо, пока не нашла Изнашивающую Мокасины, которая готовила еду под сенью огромного корявого старого дуба. Она, как обычно, поехала с отрядом, чтобы пополнить свои и без того немаленькие табуны.

— Изнашивающая Мокасины, а где Куана и Странник? — спросила Надуа.

Изнашивающая Мокасины подняла голову от кипевшего в бизоньей шкуре мясного варева и кивнула в направлении, откуда только что приехала Надуа, при этом ее многочисленные подбородки на шее сложились наподобие оборок:

— Выслеживают тебя.

— Меня?

— Да. Они уже два дня за тобой следят.

Надуа спешилась и привязала кобылу — ту самую, буланую, цветом напоминавшую койота, которую Странник подарил ей тринадцать лет назад. Кобыла с черной гривой и хвостом, в черных чулках и с черной полосой вдоль спины. Кончиком ножа Надуа выловила из шкуры, подвешенной над огнем на треноге наподобие котелка, кусок бизоньего мяса.

Не обращая внимания на золу от горячих камней, с помощью которых похлебку доводили до кипения, она вцепилась зубами в мясо. Сквозь облако пара она увидела, как Странник и Куана верхом на лошадях приближаются к ним. Надуа отошла от костра, чтобы поприветствовать их.

Она погладила Ворона по шее, а Хорек, обнюхав ее всю в надежде на угощение и ничего не обнаружив, слегка прикусил Надуа за плечо.

— Изнашивающая Мокасины говорит, что вы два дня следите за мной.

— Да, — ответил Странник. — Я учил сероглазого читать следы.

Он соскользнул с Ворона, который тут же начал щипать траву. Прикосновение его руки к руке Надуа и было приветствием.

— Мама, я видел странных зверей! Я таких раньше никогда не встречал! — Куане не терпелось рассказать ей. — Мне никто не верит, а когда я привел отца посмотреть на них, они исчезли. — Сероглазый, — сказал Странник, — осторожнее, или получишь новое имя — Исоп, то есть Лжец или Болтун.

— Но я их видел! Их было двое. Они больше лося и цветом похожи на койотов. У каждого на спина два больших горба, как у бизона, а ноги длинные, тонкие и с большими плоскими ступнями. И они ели мескиты. Не бобы, а сами колючки. И кактусы тоже.

— Врунишка, — отозвался Хромая Лошадь, сидевший с трубкой возле костра вместе с другими воинами. — Иди расскажи нам снова об этом двугорбом бизонолосе цвета койота.

Мужчины рассмеялись.

— Я же говорил, что они мне не верят. Но я их видел.

— Может быть, они тебе привиделись? Не знаю… — сказала Надуа.

Не думаю. Я в это время писал. Можно ли получить видение, когда писаешь, отец?

— Наверное, это возможно.

— Куана, — снова позвал Хромая Лошадь.

— Дядя хочет тебя видеть, сероглазый.

— Он просто хочет подразнить меня, — откликнулся Куана, но все же сжал пя тками бока Хорька и поехал к воинам.

— Он иногда рассказывает удивительные истории, но эта, пожалуй, лучшая, сказала Надуа, когда они шли к шалашу Странника. — Как давно вы узнали, что я еду за вами?

— Я ожидал, что ты поедешь. Слишком уж легко ты согласилась, когда я велел тебе остаться. Разведчики заметили тебя на следующий день после нашего отъезда.

— Ты злишься на меня?

— Да. Потом я тебя поколочу. Но пока я слишком голоден.

Он сложил седельные сумки и снаряжение на землю и вернулся к костру Изнашивающей Мокасины. Покончив с едой, он присоединился к Хромой Лошади, Испанцу, Глубокой Воде, Жесточайшему и другим воинам, которых выбрал для этого похода. Куана торжественно раскуривал трубку и следил за костром. Его руки дрожали от желания все сделать как надо. Надуа расстелила одеяла под деревьями, откуда могла со стороны наблюдать за членами совета, завернувшимися в шкуры и рассевшимися вокруг костра. Пока они передавали из рук в руки священную трубку, их голоса в неподвижном ночном воздухе звучали то громче, то тише. Все они были сильны, умны и хорошо ей знакомы. Рядом с ними ей было спокойно и уютно.

Вокруг перемигивались светлячки, пели сверчки. Отсветы костра плясали на лицах воинов. Она слышала голос Странника, обсуждавшего доклады разведчиков. Он изучал местность в поисках самых удобных маршрутов и безопасных путей к отступлению. Потом они запели боевую песню. За ними подхватывали и другие, пока не запел почти весь лагерь. Когда песня затихла, Странник затянул одну из своих волшебных песен. Едва смолкла последняя нота, как Надуа услышала рядом ржание Ворона, а где-то вдалеке завыл одинокий волк. Ее глаза закрылись, а губы расплылись в улыбке. Она была там, где и хотела быть.

Надуа услышала мягкие шаги приближающегося Странника, услышала легкий шелест снимаемых леггинов и падающей на землю набедренной повязки. Она развернула толстое одеяло так, чтобы на нем было место и для Странника. Для этого ей пришлось раскутаться, и она задрожала от холода. Он лег рядом и укрыл ее и себя собственным одеялом. Она наслаждалась его теплом и прикосновениями. Он обнял ее и уткнулся носом в шею.

— Женщина…

— Да?

— Ты готова принять побои?

Прежде чем она успела ответить, его губы плотно прижались к ее губам.

Когда Надуа проснулась, косые золотые лучи солнца пробивались между стволов, дробясь среди листвы на множество лучиков поменьше. Столбы света смешивались с клубами дыма над костром Изнашивающей Мокасины. Вокруг стояли коровы, с любопытством разглядывая Надуа большими карими глазами. Длинные струйки зеленой слюны тянулись из их ртов. Она села и помахала коровам рукой. Они вдруг развернулись и в испуге понеслись к остальному стаду, пригнанному воинами. Обитатели лагеря уже проснулись и начали готовиться к новым налетам. Они разделились на маленькие отряды, каждый из которых должен был пойти своей тропой. Надуа начала гадать, что же привезет Странник по возвращении.

Руф Перри закончил жарить кофейные зерна и высыпал их из чугунной сковородки на квадратный обрезок оленьей кожи, стараясь не потерять ни единого зернышка — ведь каждое было на вес золота. Положив мешочек с зернами на плоский камень, он начал дробить их другим камнем.

— Руф, может ли что-то пахнуть лучше, чем хороший кофе? Ну, кроме бродящей браги или хлеба, который печет моя жена. А то я уже второй месяц завариваю жареный ячмень…

Палестайн Хокинс сунул руку за пазуху и вытащил оттуда клочок льняной пакли, такой же светлой, как его собственные выгоревшие на солнце волосы. Оторвав немного, он убрал остатки, образовав непримечательный бугорок под грязной домотканой охотничьей рубашкой, и начал чистить винтовку.

— Да ты — просто ходячий склад, Пал. Что еще ты там припрятал у себя на пузе?

Палестайн отложил винтовку в сторону и развязал веревку, служившую поясом. Выправив рубашку из мешковатых штанов, он стал выкладывать на землю один мешочек за другим.

— Так… Посмотрим… Вот — лоскуты для починки окаянных мокасин. Табачок и кремень. Немного мяса, немного хлеба. — Он развернул вощеную тряпицу с лепешками и отломил кусок для Руфа. — Сделан из той самой кукурузы Сэма Хьюстона.

— Ты ведь был при Сан-Хасинто, Пал?

— Ага. Мне всего пятнадцать было. Я видел, как Сэм вытащил из кармана пожеванный початок и помахал им перед носом у трусливого слизняка Санта-Анны. Сэм сказал ему тогда, что два дня сражался, имея из еды только несколько зерен кукурузы. Потом разделил оставшиеся зерна между теми, кто был рядом, и велел нам посеять их и заботливо вырастить на память об этом дне. Умеет старина Сэм играть на публику!

Перри взял кусок лепешки и съел его.

— Там, где ты его хранишь, хлеб хотя бы просаливается как следует, особенно в жаркий день.

— Человек всегда должен держать самое необходимое под рукой, Руф, — сказал Хокинс. — Или под животом — это у кого как получается.

— Ты напоминаешь мне одного приятеля.

— Ты ведь не о Ное Смитвике?

— Ты его знаешь?

— Я о нем слышал. Всякий раз, когда речь заходит о жратве, кто-нибудь да вспомнит о Ное.

— Ты слышал когда-нибудь о том, как Ной с Большеногим Уоллесом ночью отправились на разведку в деревню уэйко?

— Кажется, нет. А если и слышал, все равно рассказывай. Хорошая байка перед обедом улучшает аппетит…

Хокинс срезал кончик сигары кривым охотничьим ножом, восемнадцатидюймовое лезвие которого украшала витиеватая тонкая надпись: «Арканзасская зубочистка». Вернув свои запасы на законное место под рубашкой, Хокинс снова занялся винтовкой. Со стороны речки доносились крики Карлина и Данна, купавшихся и стиравших одежду, и плеск воды.

Перри тряхнул головой, убирая с глаз густую прядь черных волос, и насыпал молотые зерна в котелок, чтобы сварить кофе. Потом откинулся на седло и вытянул перед собой длинные ноги. Руфус Перри больше не был прежним румяным юнцом. Ему уже исполнилось тридцать четыре, и на его правой щеке багровел длинный шрам, оставленный стрелой. В угольно-черных волосах уже пробивались первые жесткие седые волосы.

— Значит, дело было так… Большеногий и Ной вместе с ребятами спрятались прямо в индейской деревне и планировали ударить на рассвете. Поскольку ждать им оставалось еще пару часов, старина Ной свернулся калачиком и захрапел, что твое стадо кабанов в поисках последнего желудя. Ну Большеногий его разбудил и давай распекать! Ной отвечает: «Кэп, никогда не упускай возможности пожрать и поспать, потому что не знаешь наверняка, когда получится в следующий раз».

— Да, на него это похоже.

— Вот… А индейские собаки услыхали их вечеринку и подняли вой. И начались скачки… Ной с Большеногим были в фаворитах — уж им-то было что терять. И тут Ной кричит: «Кэп! Гляди-ка! Там бизоний бок на костре жарится. Может, перекусим?» А там уже следом за собаками и краснокожие в погоню пустились, и Большеногий ему в ответ: «Ной, я занят!» И дал стрекача — только пятки замелькали, что поршни у паровой машины, которая вот-вот рванет. А Ной — тот отрезает здоровый кусок мяса прямо на бегу и швыряет остальное за спину. А индейцы уже так близко, что Большеногий потом клялся, что даже запах их дыхания уловил. Воняло, будто протухшей приманкой на медведя. А он прямо земли под ногами не чует — так быстро бежит. Через пару миль они добегают до деревьев у реки и падают без сил, пока индейцы с собаками бегут в другую сторону. И тут до Большеногого дошло, что со всей этой беготней у него разыгрался аппетит. Поворачивается он к Смитвику и говорит: «Ной, думаю, теперь-то я до тех ребрышек дозрел». А тот смотрит на него так испуганно и говорит: «Поздно, приятель. Я их уже съел». И показывает пару косточек, гладких, как ствол твоей винтовки. Он на бегу умудрился умять целый бизоний бок!

Они оба рассмеялись.

Перри обернулся к реке, где оставались двое их товарищей.

— Что-то они расшумелись.

— Здесь все спокойно. Нападений в этих местах не было. Вот ребята и веселятся.

— Говорят, в округе видели следы индейцев.

Перри наливал кофе в большую оловянную кружку, когда стрела с гудением разрезала воздух и вонзилась ему в плечо. Перри схватил винтовку и тут же выронил — рука онемела. Выхватив кольт из поясной кобуры, он стал стрелять левой рукой и одновременно пятиться к лошади. Стрелы жужжали вокруг, словно потревоженные насекомые. Руф услышал ржание своего коня — одна из стрел воткнулась тому в глаз. Конь Хокинса вырвал из земли колышек и в панике ускакал прочь. Перри и Хокинс побежали зигзагами к огромному поваленному дереву. Пока Перри неловко пытался перезарядить револьвер непослушными пальцами, Хокинс вытащил стрелу из плеча товарища. Теперь налетчики уже кричали во весь голос, будто свора собак, загнавшая на дерево енота. Данн и Карлин выбрались из реки и, позабыв об одежде, побежали к лошадям.

— К реке, Пал! — крикнул Перри и бросился в сторону берега.

Стрела угодила ему в бедро и наполовину вышла с другой стороны. Еще одна оцарапала ему макушку. Ослепший от крови, он споткнулся и упал на четвереньки возле лошади Карлина. Хокинсу стрела попала в спину, и его парализовало ниже пояса. Кольт выпал из его руки, и он не мог дотянуться до оружия. Перри попытался подползти, чтобы помочь.

— Беги, Руф! Ты мне уже не поможешь! Карлин, Данн, ради бога, заберите его! — кричал Хокинс.

Но его не слышали. Лошади понеслись к реке, и Перри кинулся Следом за ними. Он успел уцепиться за хвост лошади Карлина, когда они влетели в глубокий и быстрый поток. Намотав хвост на одну руку, Перри другой держал револьвер над водой. Лошадь перетащила его через реку на низкий противоположный берег.

Первый команч, который был выше остальных и бегал быстрее, первым оказался возле Хокинса, прикинувшегося мертвым. Перри видел нелепые черные круги вокруг глаз воина, который подобрал выпавший револьвер, заткнул его за пояс и наклонился, чтобы снять с Хокинса скальп. Палестайн широко взмахнул ножом, и налетчик, согнувшись, повалился на землю. Но к нему тут же устремились восемь воинов.

Перри утер кровь с глаз и приподнялся на локтях. Поддерживая револьвер рукой, он тщательно прицелился. Попасть с такого расстояния было бы чудом, но он обязан был попытаться. Он навел ствол на голову Палестайна и, церед тем как выстрелить, успел заметить его благодарный взгляд. Потом он потерял сознание.

Перри не видел, как пуля убила его друга. Он не почувствовал, как Данн забрал его револьвер и нож, прежде чем они с Карлином уехали. Не видел он и того, как команчи утащили в кусты своего вождя. Не прошло и минуты, как поляна, на которой располагался лагерь, опустела.

Очнувшись, Перри с трудом добрался до зарослей и, тяжело дыша, повалился на землю. Он прижал рубашку к голове, чтобы остановить кровь, а остальные раны залепил грязью и листьями. Так он пролежал до захода солнца, когда смог подползти к реке, чтобы напиться. Потом он свернулся калачиком среди дубовых корней и уснул.

На следующее утро он пустился в путь к Остину, лежавшему в семидесяти пяти милях. Спустя семь дней, изголодавшийся и покрытый коркой грязи, он рухнул на пороге первой же хижины на окраине Остина.

Странник лежал без сознания на волокуше, которую Хромая Лошадь и Глубокая Вода соорудили для возвращения в базовый лагерь. Надуа еле сдержала крик, когда подняла одеяло и сняла с раны окровавленные листья и траву, которые Глубокая Вода наложил в качестве временной повязки. Внутренности выпирали из чистого пурпурного разреза на гладком золотистокоричневом животе Странника. Она принялась лихорадочно копаться в сумке со снадобьями. Дрожащими пальцами она вытащила мешочек с лечебными кореньями. Пережевывая корень, она одновременно обжигала колючки на листе опунции. «Что бы сделала бабушка?» — попыталась она успокоить себя мыслями о Знахарке. Приходилось ли ее бабушке видеть любимого, самого дорогого в мире человека вскрытым, словно олень? Возможно, приходилось. Знахарка никогда не рассказывала о своем муже. Он умер давным-давно. Но Разбирающая Дом как-то сказала Надуа, что Знахарка очень его любила. «Что ты делала, когда он умер, бабушка? И что делать мне?» — спрашивала себя Надуа. «Помоги мне, Знахарка», — безмолвно просила она.

Очистив рану, она промыла ее теплой водой. Глубоко вдохнув, она наклонилась над неподвижным телом Странника. Нежными, но твердыми движениями ладоней она вернула внутренности на место. Потом она выплюнула сок корня в рану. Странник негромко застонал. Она посмотрела в его темные ясные глаза. Он улыбнулся ей, прежде чем снова закрыть их. Его лицо оставалось спокойным. Надуа сделала разрез вдоль листа опунции, но не до конца. Расправив разрезанный лист, она поднесла его к ране.

— Изнашивающая Мокасины…

— Да, дочка? — тут же отозвалась за ее спиной женщина.

— Плотно соедини края раны.

С громким кряхтением, треща суставами, Изнашивающая Мокасины опустилась на колени рядом со Странником и ладонями плотно прижала друг к другу края разреза. Надуа приложила сверху лист кактуса, разрезанной стороной к ране.

— Подержи…

Изнашивающая Мокасины слегка прижала кактус, пока Надуа рвала на полоски свое старое одеяло. Этими полосками она закрепила лист кактуса. Покончив с этим, она чуть отклонилась назад, усталая и обессиленная.

— Мама, он выживет? — Из-за ее плеча выглянул перепуганный Куана.

— Думаю, да. Если только в рану не попала зараза.

Изнашивающая Мокасины провела для Странника обряд бизона. Почти всю ночь она пела над ним и потрясала погремушкой, сделанной из бизоньей мошонки. Она обмахивала его голову бизоньим хвостом, кружа свое массивное тело в танце. Потом она сунула хвост себе в рот и подула на Странника. Когда все было закончено, Изнашивающая Мокасины завернулась в одеяла и уснула.

Надуа и Куана просидели у волокуши всю ночь, укрывшись накидкой и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.

Хромая Лошадь разбудил их на рассвете:

— Надуа, надо уходить. Разведчики видели белых. Возможно, они ищут нас.

— Он потерял много крови. Мы можем задержаться еще на день?

— Хромая Лошадь прав, золотая моя, — тихо сказал Странник. — Нужно уходить немедленно. Сероглазый…

— Да, отец… — Несмотря на прохладное утро, Куана был в одной набедренной повязке, и его кожа покрылась пупырышками.

— Веди лошадей и скот. Побыстрее!

Мальчик бросился выполнять распоряжение, даже не надев мокасины.

— Отличный сын растет, Странник, — сказал Хромая Лошадь. — Он угонит много лошадей и будет тебе утешением в старости. А еще он умеет рассказывать удивительный истории. Горбатые лоси… — Хромая Лошадь хихикнул и отправился собирать вещи.

Стоя на месте, нагретом спавшей коровой, Куана обрезал ветки с длинного ивового прута, которым собирался погонять скот. Тепло было так приятно его замерзшим босым ногам! Куана оглядывал лошадей и коров, угнанных воинами его отца, и его распирало от гордости. С прутом в руке мальчик разбежался и запрыгнул сзади на Хорька, упершись руками в круп коня, чтобы половчее сесть в седло. Хорек уже мог бы и сам гнать стадо, но Куана превращал эту работу в настоящее представление. С гиканьем размахивая прутом, свистевшим в воздухе, он погнал животных к лагерю.

Отряд выступил через час после рассвета. Часть воинов предпочла задержаться и устроить еще несколько набегов, поэтому отряд, следовавший за волокушей Странника, был не таким многочисленным. Перевалив через высокий хребет, они застыли в изумлении. Под ними длинной извилистой вереницей по сухому дну долины шествовали полсотни горбатых лосей, о которых говорил Куана.

— Глядите! — прошипел Куана. — Дядя, ты должен мне коня!

Со стороны Хромой Лошади было достаточно рискованным биться об заклад, что таких зверей не существует.

— Можешь взять любого, кроме того, на котором езжу я сам.

Надуа развернула вьючную лошадь так, чтобы Страннику с волокуши была видна долина. Она стояла, рассеянно убирая обрезанные волосы за уши. Надуа всегда так делала, когда была встревожена.

— Что это за звери? — спросила она.

— Не знаю, золотая моя. Никогда таких не видел.

Обоз, двигавшийся перед ними, состоял из двугорбых верблюдов — бактрианов, привезенных вместе с верховыми дромадерами[23] из-за моря за тридцать тысяч долларов. Животные входили в состав еще одного детища Джефферсона Дэвиса — Верблюжьего корпуса. С их помощью он надеялся решить транспортные проблемы в войне в Большой американской пустыне. Затея должна была увенчаться успехом: верблюды идеально подходили для этой местности и для этого климата. Они ели колючки и мескиты, к которым мулы даже не притрагивались. Их ноги были привычны к раскаленной каменистой почве. Они плодились и размножались. Некоторые даже начали убегать, вроде той парочки, которую видел Куана. Но они не привлекали солдат с такой силой, как сотня гарцующих чистокровных лошадей, подобранных по масти.

С высоты гребня Надуа не могла слышать ругань, раздававшуюся вдоль колонны неуклюжих верблюдов, двигавшихся своей раскачивающейся походкой. Большинство таббай-бо просто не могло усидеть на горбах, а тех, кто смог, постоянно укачивало. И все они чувствовали себя полными идиотами. Большинство из них в конце концов пойдет пешком в базовый лагерь — Маленький Египет, как прозвали Кэмп-Верде.

Команчи наблюдали за странной процессией, пока она не скрылась за плоской скалой, а потом продолжили путь домой.

— Как думаешь, Хо-сей найдет, кому можно их продать? — спросила Надуа.

— Я спрошу, — рассмеялся Странник и тут же поморщился от боли. — Разведчики видели следы отрядов. Теперь конных солдат нет, и другие тоже наверстывают упущенное за год, пока нам мешали их патрули.

Странника очень беспокоило то, что он получил ранение как раз тогда, когда снова появилась возможность для набегов.

— Так всех лошадей и быков угонят, пока я поправляюсь…

— Не тревожься, непоседа, — сказала Надуа. — Белые всегда приводят новых. Осенью Хо-сей купит у тебя много скота.

От слабости Странник провалился в глубокий сон. Он спал часами, не обращая внимания на тряску и покачивание волокуши. Радом с ним был зарыт в одеяла, словно новая игрушка, револьвер Хокинса. На это ушло целых двенадцать лет, но он наконец-то заполучил многозарядник Кольта.