Поздней осенью тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года Бизонья Моча снова приехал в лагерь нокони. В этот раз с ним было десять семей.

— Что привело тебя к нам, Бизонья Моча? — спросил Странник. — Ты кочуешь словно гуси или бизоны — то на север, то на юг. Теперь опять подался на север.

— Хватит с меня пенатека! — Бизонья Моча спешился и развязал подпругу. — Пахаюка больше не команч. Он — белый с красной кожей.

Тяжелым шагом он вошел в гостевое типи, швырнул на пол свое седло и пристроил сверху седельные сумки. Пока его кроткая жена Красная Нога разгружала вьючных лошадей и разбирала вещи, Бизонья Моча сидел с мужчинами под навесом у типи Странника. Он сердито накинул на голову накидку из бизоньей шкуры и скрестил руки на подтянутых к подбородку коленях, не столько чтобы сдержать распиравший его гнев, сколько чтобы унять дрожь от холодного ноябрьского ветра.

— Ты голоден, Бизонья Моча? — спросила Надуа.

— Да.

Остальные сидели молча и ждали, пока гость сам расскажет, что происходит. Он съел мясо, принесенное Надуа, вынул трубку, раскурил ее, сложив ладони чашечкой, чтобы ветер не задул огонь, и с хмурым видом сделал несколько затяжек. Трубка его немного успокоила, и он перешел сразу к делу:

— Они хотят засунуть нас в загон, словно скот. Помнишь того таббай-бо, солдата, по имени Марси? Того, что прокладывал тропу пять лет назад и принес нам ка-ле-ру. Теперь они с этим агентом Нейборзом хотят, чтобы мы переехали на крошечный клочок земли, оставались там и больше не воевали с техасцами. Санако ответил им, что это техасцев нужно отправить в загон, потому что все неприятности только от них.

— Мы видели у Бразоса людей, которые крадут землю, измеряя ее палками, — сказал Хромая Лошадь. — Пахаюка же не согласится, верно?

— Он подумывает об этом. Осталось мало влиятельных вождей, способных ему противиться. Пахаюке нравятся дары, которые он получает за сладкие речи. И он уже старый. Ему уже за шестьдесят зим. Он такой толстый, что может запыхаться даже тогда, когда идет справить нужду. Скоро придется возить его на волокуше. Можешь себе представить вождя, который ведет воинов в бой, сидя в волокуше? — Бизонья Моча выбил пепел из трубки и раскурил ее снова. — Он может и согласиться, Странник. Дела идут плохо. Дичи мало. Осенняя охота была неудачная. Зима будет долгой и тяжелой.

— Я знаю. Мрак поглядывает на тополевую кору. Похоже, понимает, что ему придется есть ее зимой.

— Тропы и караваны белых нарушили кочевья стад и распугали дичь, — продолжал Бизонья Моча. — Они убивают бизонов и оставляют их гнить. Убивают все, что движется. А грохот их ружей распугивает тех, в кого они не попали.

Команчи для охоты по-прежнему предпочитали лук и стрелы. Ружья и порох они берегли для двуногих мишеней.

— За мной последуют и другие пенатека. Они хотят продолжать набеги.

— Мы с радостью примем их, — ответил Странник.

В деревянном доме Пахаюке было неловко. Дощатый пол выглядел странно и шевелился под ногами, обутыми в мокасины. Из-за скрипа вождю казалось, что он постоянно наступает на каких-то мелких зверюшек. Стульев подходящего ему размера в доме не было, до он все равно не стал бы садиться. Он стоял перед столом, отделявшим его от коменданта форта. Никакой трубки, никакого костра, никакого кружка мужчин, обсуждающих дела так, как их положено обсуждать. Люди постоянно входили и выходили, прерывая Пахаюку, что было невежливо и даже на грани унижения. Полковник Нейл говорил и слушал, не прекращая подписывать бумаги. Рядом стоял и переводил Джим Шоу.

В пыли у дверей полковника лежало тело, ожидавшее погребения. После долгих холодов быстро потеплело, и похороны нужно было провести как можно скорее. Пахаюка бодрствовал над телом всю ночь, сидя возле своего типи, общаясь с духами и размышляя. Саван, которым было окутано тело, чуть отсвечивал в бледном свете луны, и края его хлопали на ветру, словно призрак пытался порвать путы.

Пахаюка с четырьмястами пятьюдесятью соплеменниками встал лагерем возле форта, куда они пришли за продовольствием, которое обещал им агент. В их резервацию на одном из рукавов Бразоса продовольствие всегда доставляли с запозданием, но еще никогда задержка не была такой долгой. Теперь же тело, лежавшее за дверью, давало Пахаюке еще один повод для беспокойства — этот человек умер от оспы. Солдаты форта сразу же выстроились в очередь к лазарету за прививкой.

— Еду привезут, вождь. Реки вздулись из-за весенних паводков. Обозам трудно до нас добраться.

— Полковник, дети моего племени голодают. Они просят есть. Животы наших женщин пусты. Моим воинам приходится смотреть, как их любимые худеют с каждым днем. Бизонов в резервации нет. Мы хотим выйти за ее пределы на охоту. Подумайте, каково было бы вам смотреть, как голодает ваша семья…

— Я не могу вас выпустить, — ответил Нейл, а сам подумал: «Этому-то немного поголодать только на пользу. Да и его гороподобной женушке тоже не вредно». — Это для вашей же безопасности, Пахаюка. Правительство Соединенных Штатов постановило, что любые индейцы, найденные за пределами резервации, будут считаться враждебными, и с ними поступят соответствующим образом. Не я придумал этот закон. Я просто выполняю приказ.

Шоу пришлось немало попотеть, чтобы объяснить команчу, что такое приказ. Нейл принялся перебирать бумаги в надежде, что это заставит вождя уйти. Он был занятым человеком, а труп на пороге уже начал разлагаться — его запах проникал в открытое окно.

«И где черти носят эту похоронную команду? Гниющий труп и толпа угрюмых грязных индейцев на пороге. Черт! А ведь утро так славно начиналось…» — подумал он.

Пахаюке в голову не приходило умолять полковника. Он рассказал о своем деле со всем возможным красноречием, и в просьбе ему было отказано. Как будто мало было унижения в том, что ему приходится просить разрешения на охоту! Он не собирался ронять свое достоинство, вступая в споры. Но у него была еще одна просьба.

— Полковник…

Нейл сердито поднял голову.

— Мои люди могли заразиться белой болезнью. Вы можете дать «приказ» своему доктору поцарапать нас, чтобы не допустить болезни? — Пахаюка быстро уяснил не только понятие субординации, но и что такое профилактическая медицина.

— Нет. Вакцины едва хватит на солдат и офицерские семьи. Нам нечем привить четыре сотни индейцев. Шоу, скажи вождю, чтобы он увел своих людей к агентству и ждал там, пока прибудет продовольствие. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Бритт! — рявкнул он в отрытую дверь. — Где шляется этот черномазый?!

В дверях показалась черная лоснящаяся физиономия ординарца.

— Куда запропастились эти чертовы пэдди с лопатами? У меня там труп уже завонял — пусть зароют поскорее.

— Слушаюсь, сэр! — и физиономия исчезла.

Пахаюка развернулся и вышел навстречу теплому опьяняющему мартовскому солнцу. Он крикнул Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели и Ищущей Добра, чтобы они собирались в дорогу. Потом жестом подозвал к себе Ласку, окруженную кучкой солдат. Рядовым жены не полагались, и вокруг форта как грибы после дождя росли бордели или, как их называли, «свинофермы». Некоторым удавалось «лакомиться» втихаря, спрятав свою возлюбленную где-нибудь вдали от любопытных глаз. Особенно ценились женщины-чероки, считавшиеся признанными красавицами. Но на сотни миль вокруг не было женщины прекраснее, чем девятнадцатилетняя Ласка. И она прекрасно это знала. Белые стаями увивались вокруг нее, куда бы она ни приехала, и это была еще одна проблема для Пахаюки.

Униженный и разъяренный Пахаюка ввалился в свое типи, где разыскал среди пожитков водонепроницаемую сумку, в которой хранились благодарственные письма всевозможных белых вождей. Скрестив ноги, он уселся перед костром и, пока жены, дочери и внучки выносили пожитки и разбирали типи, скармливал все эти бумаги огню, одну за другой.

Пахаюка с Осами направился от форта в сторону агентства, чтобы солдаты не последовали за ним, но едва скрылись из виду здания команды лесорубов, команды водовозов и команды охотников, Пахаюка повернул на северо-запад к Пиз-Ривер, в земли нокони. Осы успели дойти до самого южного из притоков Пиз-Ривер, когда разразилась оспа. Как только над типи начали раздаваться вопли скорби, Ласка оседлала свою лошадь и отправилась одна на поиски Надуа и Имени Звезды. Болезнь пришла и в их семьи.

Надуа опоздала. Когда они с Именем Звезды, Волчьей Тропой и Лаской подъехали к знакомому типи Разбирающей Дом с большим желтым солнцем на покрышке, они увидели у входа Пахаюку с воздетыми руками. Его правая коса была отрезана, а лицо выкрашено в черный цвет. Он возносил молитвы о душах своей сестры Знахарки, племянника Рассвета и жены племянника Разбирающей Дом.

С криками и плачем Имя Звезды и Волчья Тропа бросились разыскивать свою мать. Черную Птицу болезнь пощадила, но лицо ее было покрыто оспинами. Она причитала, сидя в своем типи. В скорби она срезала верхние фаланги на среднем и безымянном пальцах левой руки. Клочья ее волос валялись вокруг нее на земле.

Словно в тумане стояла Надуа у входа в типи своей матери. Они не могли умереть! Только не Знахарка, не Разбирающая Дом и не всегда спокойный Рассвет! Только не все вместе! Ищущая Добра потянула Надуа за рукав, чтобы оттащить в сторону. Хоть Надуа и была на четыре фута выше, Ищущая Добра обратилась к ней, как в детстве:

— Малышка, лучше выйди, а мы сожжем типи вместе с ними.

Ищущая Добра повидала немало горя, но все равно по щекам ее катились слезы. Надуа словно не слышала ее. Она замерла у входа, глядя на знакомые вещи. Вот квадратное зеркало, украшенное перьями и колокольчиками, все еще висит на колышке. Вот сделанный из шкуры выдры колчан Рассвета висит рядом с его луком. Вот у постели Знахарки валяется ее сумка из кроличьей шкурки, а содержимое сумки разбросано по земле. В остальном все в типи казалось совершенно мирным, как будто хозяева просто уснули.

Заливаясь слезами, Надуа пересекла типи и начала собирать раскиданные листья, пакетики с порошками, коренья и складывать все это обратно в сумку. Плотно завязав горловину, она повесила сумку на пояс.

Тела лежали на постелях под одеялами из бизоньих шкур. Она встала над трупом бабушки, с трудом заставив себя положить ладонь на край одеяла. Она должна была это увидеть, иначе так и не смогла бы поверить в произошедшее. Она откинула одеяло, и ее едва не вырвало при виде того, во что болезнь превратила доброе, милое и приветливое лицо старой женщины. То же самое она повторила с матерью и отцом. Потом она отправилась искать Волчью Тропу и Имя Звезды. Пахаюка все еще пел свою песнь у входа, и ей пришлось обойти его.

Она привела товарищей с собой. Ласка и Ищущая Добра помогли им вытащить закутанные тела на улицу и погрузить их на лошадей. После этого они сели верхом на своих коней, и небольшая похоронная процессия двинулась через остатки лагеря к оврагам у берегов реки. Они похоронили Знахарку, Разбирающую Дом и Рассвета, уложив их тела в глубокие расщелины и завалив камнями, чтобы до них не добрались падальщики. Когда они умерли, Ищущая Добра благоразумно, пока не наступило окоченение, уложила их тела как полагается: с подтянутыми к подбородку коленями. Они набрали большие охапки цветов, росших повсюду, и положили их на могилы вместе с подношениями пищи. Надуа оставила лук и колчан Рассвета на камнях его могилы.

Когда шок немного отступил, мысли Надуа вернулись в прошлое, и она стала вспоминать тех, кого потеряла: она вспомнила легкий смешок бабушки, тихие поучения Разбирающей Дом, вечерние разговоры с ними у костра, мягкий голос Рассвета, учившего ее стрелять и ездить верхом… Ее тело начало сотрясаться от рыданий. Крича и завывая, она схватилась за нож и принялась кромсать свои густые светлые волосы. Она резала запястья и груди, что есть сил дергала себя за остриженные волосы. Ее крики скорби были направлены прямо в нависшее над головой небо. Так, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед, она прорыдала несколько часов. Наконец Надуа повалилась на землю и уснула прямо на улице. Ищущая Добра и Ласка укрыли одеялами ее и Имя Звезды, тоже уснувшую от истощения, потом сели на собственные одеяла и долго молча смотрели на женщин.

Надуа горевала еще день. Потом она сожгла типи родителей. Имя Звезды и Волчья Тропа помогли ей перебить коней Рассвета, держа их за поводья и перерезая глотки. Когда они втроем, забрав с собой Черную Птицу, ехали мимо уцелевших двух или трех десятков типи лагеря, Надуа заметила девочку, сидевшую в одиночестве перед своим типи. Она остановила лошадь:

— Где твои родители, дочка?

Девочка посмотрела на нее уныло, будто не расслышала вопроса.

— Где твоя семья? — снова спросила Надуа.

— Умерла.

— Вся?

— Вся.

— А как тебя зовут, девочка?

— Куюси, Куропатка.

— Поедем с нами, Куропатка.

Надуа протянула девочке руку, и она залезла на спину Ветра, устроившись позади. Когда они двинулись в путь, собаки семейства Куропатки поднялись и потрусили вслед за ними.

В ноябре тысяча восемьсот пятьдесят пятого года рота «А» вновь сформированного кавалерийского полка остановилась у брода через Ред-Ривер. На другом берегу начинался Техас. Кавалеристы назвали свой полк в честь Джеффа Дэвиса, военного министра Соединенных Штатов, учредившего кавалерию. Но по странной военной логике первый кавалерийский полк в армии официально именовался Вторым кавалерийским. Кавалерии исполнилось всего полгода, но она уже стала элитой армии Соединенных Штатов. При ее формировании Дэвис отбросил в сторону установившиеся порядки. Он орал на конгрессменов и генералов:

— Да, я знаю, что кавалерийский полк обходится втрое дороже пехотного, черт меня побери! Но зато он в десять раз эффективнее!

Чтобы сформировать новый полк, Джефферсон Дэвис отправился в самое сердце лошадиного царства — в город Луисвилл, что в штате Кентукки. Он лично отбирал каждого офицера и плевать при этом хотел на порядок старшинства. И каждый офицер, в свою очередь, имел право лично подбирать себе сержантов. Дэвис предлагал офицерские должности закаленным ветеранам войн с индейцами — техасским рейнджерам, а командиром поставил Альберта Сидни Джонсона — бывшего военного министра Техаса. По сути, кавалерия формировалась для войны с команчами.

Он набирал солдат в Кентукки, Огайо и Индиане — штатах, славившихся лошадьми и всадниками. Но и по составу, и по внешнему виду Второй кавалерийский был преимущественно южным. Он рассылал повсюду особые команды, отбиравшие лучших чистокровных лошадей. В каждой из десяти рот полка были лошади одной масти. В роте «А» эта масть была серой и удачно сочеталась с черными шляпами с высокой тульей, которые носили всадники. У каждого поля шляпы с одной стороны были подколоты латунным украшением, а офицерские шляпы дополняли нежно-серые страусовые перья, заткнутые за ленты.

— В колонну по четыре — стройся! — вьпсрикнул сержант Мак-Кенна, и его команду тут же подхватил горн.

Раздался стук тяжелых драгунских сабель, которые каждый сержант носил ради внешнего эффекта. Их называли «старыми руколомами». Вокруг скрипели кожаные седла — солдаты становились по четыре в ряд, чтобы переправиться через реку. Они устремились через мелкий брод, и солнце отражалось в серебристых каплях воды, взбитых копытами коней, и на отделанных латунью седлах. У каждого солдата в кобуре у левого колена был новенький казнозарядный карабин «Спрингфилд». И у каждого на поясе висела пара револьверов «Кольт Нэви» тридцать шестого калибра.

По случаю прибытия в Техас девяносто кавалеристов роты «А» были облачены в парадные мундиры — подогнанные по фигуре темно-синие куртки до пояса с высокими воротничками и двенадцатью блестящими пуговицами спереди. У офицеров и сержантов вдоль наружных швов на синих брюках красовались желтые полосы. Все латунные детали и высокие черные сапоги были начищены до блеска, отчего при движении рота «А» переливалась на солнце. Каждый кавалерист двигался с естественной грацией привыкшего к верховой езде человека. За ними последовал обоз с черными рабами и слугами, ехавшими на мулах или в фургонах. Топот копыт утих, когда солдаты остановились на техасском берегу реки. Они ожидали дальнейших распоряжений и прибытия двенадцатифунтовой горной гаубицы, которую тащили за ними.

— Смир-рно! Поэскадронно! Левое плечо вперед — в шеренгу — марш!

Колонна снова двинулась в путь, и сержант Мак-Кенна оказался рядом со вторым человеком в иерархии Второго кавалерийского. Полковник Роберт Э. Ли считался тихим и любезным человеком, который не прочь поговорить, поэтому Мак-Кенна решил обратиться к нему напрямую:

— Сэр...

— Да, сержант?

— Думаю, нам лучше поискать укрытие и оставаться на месте до конца дня.

— Я вижу черные тучи на севере, сержант. Но они на горизонте, за много миль от нас.

— Вы и кофе вскипятить не успеете, как похолодает.

— Сержант, мне не хотелось бы подвергать ваши слова сомнению, но цогода на удивление хорошая для этого времени года. — Ветерок гнал волны по траве, напоминающие легкую рябь на поверхности воды. — Ветер, кажется, свежеет, но, по правде говоря… — Полковник Ли чуть оттянул тугой высокий воротничок. — Это даже и к лучшему. Едва ли буря настигнет нас до того, как мы встанем на ночевку.

— Прошу прощения, сэр, но я жил в этом штате еще с тех пор, когда был не выше кузнечика. Надвигается буря с севера. А такие бури движутся быстрее, чем змея с пчелой в заднице. Они все вокруг выворачивают наизнанку и как следует промораживают.

Ли чуть заметно поморщился. Среди солдат техасец заметно выделялся.

— Проедем еще пару часов и посмотрим, какая будет погода, сержант.

— Слушаюсь, сэр.

Через час температура упала на двадцать пять градусов, и падение даже не думало замедляться, а от ветра положение становилось только хуже. Солдаты роты «А» отстегнули теплые куртки, притороченные позади седел, развернули их и надели. Огромные черные тучи клубились над головой, опускаясь все ниже и ниже, словно под собственным весом.

Дрожащий койот метался в поисках укрытия, ветер нещадно трепал шерсть на его спине.

Порывы ветра стали поднимать в воздух песок, и вскоре, когда они набрали силу, в людей полетели уже острые камешки величиной с горошину. Песок и камни вперемешку с косым холодным дождем били прямо в лицо, пока не стало казаться, что с неба льется самая настоящая грязь, которая, попадая за воротник, стекает ручьями по спине.

— Колонна, напра-во! Быстрым шагом к тому утесу! — крикнул Мак-Кенна.

Огромная скала с темно-зеленой юбкой можжевельников у подножья возвышалась посреди равнины. Ветер глушил крики сержанта Мак-Кенны, и ему пришлось проехать вдоль строя, повторяя команду. Дождь все усиливался, превращаясь по мере того, как становилось холоднее, в колючую снежную крупу. Тропа приобрела вид непролазной каши из густой красной глины, тяжелыми комьями налипавшей на копыта лошадей. Потом грязь покрылась ледяной коркой и лошади начали скользить. К трем часам пополудни вокруг стало темно, словно ночью, и вдоль горизонта со всех сторон бесновались молнии.

«Господи, дай нам укрытие, и я больше никогда не помяну имя Твое всуе». Мак-Кенна поднял воротник куртки и втянул голову в плечи. К тому времени, когда они добрались до утеса, служившего хоть и сомнительной, но все же защитой, сержант окончательно онемел от холода и сырости и его била дрожь. Он суетливо забегал, следя за тем, чтобы солдаты привязали лошадей и мулов в защищенном от ветра месте и чтобы как можно надежнее закрепили свои маленькие островерхие палатки и конические шатры для офицеров. Куски парусины вырывались из рук, и, чтобы справиться с ними, требовалось от шести до двенадцати человек. Потом Мак-Кенна забрался в один из конических шатров, где собрались другие сержанты, и прижался к товарищам, чтобы согреться.

— Господи!.. И сколько это будет продолжаться, Мак-Кенна?

— Не меньше дня. Но обычно дольше — до трех дней. Хотя точно сказать нельзя. Может и на неделю зарядить.

Вода начала просачиваться под палатку, но все уже и так слишком вымокли, чтобы обращать на это внимание. Да и все равно они ничего не могли поделать. Люди сидели на парусиновых краях палатки, прижимая их к земле собственным весом.

Чтобы скоротать время, они рассказывали разные истории, перекрикивая вой ветра и оглушительные раскаты грома. Около полуночи, когда гроза прошла, шум ветра вдруг заглушил громкий вой.

Мак-Кенна встал.

— Боже всемогущий! Это еще что? — спросил кто-то в темноте.

— Пойдешь наружу, Мак-Кенна?

— Конечно. Тесно у вас тут. Пойду пройдусь, покурю. Может, лошадей проверю. Заодно узнаю, с чего это они так разорались. Кто со мной?

— Я пойду, Мак.

— Ты спятил! Там минус десять, — ответил чей-то приглушенный голос.

— Кто тут пернул? — отозвался другой сержант.

Мак-Кенна вместе с Кейси вышел из палатки, и порыв ветра едва не сбил их с ног. За это время снега выпало на целый фут, и с неба продолжала сыпаться добавка. Они шли почти на ощупь — путь им освещали только слабые отсветы костров, горевших в палатках. Нога Мак-Кенны уткнулась в труп мула — крайнего из тех, что стояли на привязи. Он ощупал животное.

— Мертв. Окоченел. Твердый, что печенье моей сестры.

— Вон еще один, — сказал Кейси.

И тут они увидели глаза. Два огромных блестящих желтых глаза.

— Матерь Божья!.. Да они ж величиной с тарелку будут!..

— А теперь представь себе размеры зверька, которому они принадлежат…

С диким воем огромная кошка прыгнула на них. Они открыли огонь одновременно, разрядив в зверя револьверы. Пантера упала замертво прямо к их ногам. Морда ее была покрыта пеной, хоть в темноте люди и не могли этого сразу разглядеть.

— Забудь про лошадей, — сказал Мак-Кенна, пятясь обратно к палаткам.

Сердце Мак-Кенны продолжало бешено колотиться, пока рука не нащупала грубую парусину шатра. Приоткрыв клапан входа, он сунул голову внутрь.

— Джентльмены, у вас табачку не найдется? Меняю на кофе…

— Сержант, или заходи, или оставайся там.

— Господи Иисусе! Тут холодно, как в заднице у белого медведя.

Мак-Кенна и Кейси оказались среди офицеров, теперь они были с ними на равных из-за непогоды. Кто-то передал им сигарету — одну из множества тлеющих в палатке красных точек. Сержанты выкурили ее на двоих.

— От кофе нам тут никакого проку, — сказал кто-то. — Какой-то болван забыл плитку.

— Что там был за шум, сержант Мак-Кенна?

— Пантера. Здоровенная была.

Кейси подбросил на ладони разряженный револьвер.

— Возблагодарим Господа за многозарядки Кольта! — пошутил он.

— Знаете, сэр, как теперь говорят? — подал голос молодой лейтенант. — Господь создал одних людей большими, а других маленькими. Но полковник Кольт их уравнял.

К тому времени, когда рота «А» дошла до Кэмп-Купера, от ее былого блеска не осталось и следа. Все были так покрыты пылью и засохшей грязью, что едва можно было различить настоящий цвет их формы или масть коней. Над головами висело свинцово-серое небо, а на голые холмы начал опускаться туман. Первым, что они увидели в форте, оказалось кладбище. Сержант Мак-Кенна отделился от строя и прочитал вслух одну из эпитафий:

Путник любезный, молись за солдата,

Странника прерий до смертного часа.

Дом твой он спас от команчей когда-то,

Выставив их за пределы Техаса.

По голому плацу среди рядов недостроенных деревянных, парусиновых и глинобитных сооружений, служивших казармами, устало маршировали по кругу пятеро солдат, отбывавших наказание. У двоих из них к ногам были прикованы ядра. Шестой потерял сознание и лежал там же, где упал. Возле штабного здания толпились солдаты и собаки, и на прибывшие войска никто не обратил внимания. Потом от толпы отделился человек, он вскочил на коня и поехал им навстречу.

Ли сидел прямой, как шомпол, на большом сером жеребце. Несмотря на все злоключения, казалось, что его одежда была только что постирана и накрахмалена. Они с полковником Нейлом обменялись приветствиями и представились друг другу.

— Хвала тебе, Господи! — воскликнул Нейл. — Как же я рад вас видеть! Наконец-то солдаты, действительно говорящие по-английски! А то у меня тут одни ирландские картофелееды да тупая немчура.

— К вашим услугам, полковник Нейл. Что у вас тут происходит? — Ли кивнул в сторону толпы солдат.

— Поедемте. Вам стоит это увидеть. И вашим солдатам тоже. Почему бы им не проехать мимо? Пропусти! Шевелись! — расталкивал он локтями толпу. — Дайте новым солдатам, только что с востока, поглядеть, с кем мы тут воюем! — Затем он тихо; чтобы слышал только Ли, добавил: — Вряд ли вам в самом деле доведется встретить их лицом к липу. Вы их наверняка даже не увидите. Не думаю, что вас в Вест-Пойнте к такому готовили.

Солдаты расступились — у их ног лежало нагое тело. Ли еле сдержал рвотные позывы.

— Эти команчи — сущие звери, — спокойно сказал Нейл. — В них нет ни капли сострадания, человечности или благодарности. — Он кивнул в сторону трупа: — Рядовой. Отбился от команды лесорубов и попал в плен. Вероятно, к тем самым команчам, которых мы кормили всю зиму. Мы нашли его в тридцати пяти милях отсюда. Индейцы привязали его лицом вверх к кольям, вбитым в землю, и развели на груди и на животе костер, на котором готовили себе пищу. Полагаю, его крики служили им приправой.

Нейл вынул из кармана маленький однозарядный пистолет.

— Очень рекомендую, полковник Ли, каждому из вас обзавестись таким. Для себя, если такая необходимость возникнет. Ваши солдаты могут поставить палатки вон там. Казармы им придется строить самим, как и моим солдатам. И лучше им поспешить. Кажется, недавняя буря показала вам, какими бывают здешние зимы. А настоящая зима уже близко. С лесом у нас проблемы. Приходится возить за десять миль. Что было поближе, уже вырубили, пока строили все это.

С санитарией все очень и очень плохо. Воду часто просто невозможно пить — в ней столько щелочи, что тут же начинается понос. В моем прошлом полку каждый год от дизентерии умирало по сотне солдат. Каждому солдату приходится платить за противоцинготные в счет вычетов из и без того скудных пайков. Соглашаются на это немногие, поэтому цинга тут — обычное явление. Лазарет сам стал рассадником болезней. От скуки возникают проблемы с дисциплиной, поэтому каждый десятый обычно находится в штрафниках. Отбросы. И больше у нас никого здесь нет. С востока прислали самых негодных.

А уж пайки… Пока обозы до нас добираются, в беконе заводится столько личинок, что он того и гляди сам побежит, а мука кишит долгоносиками. Зимы тут отвратительные, но летом еще хуже. Я слышал, вы служили в Техасе, Ли, но если вы не провели лето в Техасе, вы и представить себе не можете, на что это похоже. Солнце выжигает глаза. Когда я сдохну и отправлюсь в ад, со стороны Господа будет большим упущением, если он не вычтет проведенные здесь годы из моего срока. Кстати, полковник…

— Да? — мягко ответил Ли.

— Добро пожаловать в Техас.