Странник сидел в типи совета Пахаюки и осматривался по сторонам. Ему вдруг показалось, что он вернулся на десять лет назад, в тысяча восемьсот сороковой год. Этот совет напомнил ему о том, как они собрались после резни в Доме Совета в Сан-Антонио, когда техасцы перебили большую часть вождей пенатека. Даже Бизонья Моча был здесь — как всегда, упрямый и непреклонный. Большинство лиц, которые он увидел в совете десять лет назад, были ему не знакомы. Многих из присутствовавших сегодня он тоже не знал.

Когда Надуа и Странник со своим боевым отрядом шли на юг, в сторону Мексики, они наткнулись на племя Пахаюки у верховий Колорадо, в местах, где те охотились издревле. Эпидемия холеры отступила, и племя Ос казалось таким же большим и благополучным, как и прежде. Но Странник понимал, что впечатление обманчиво. Он почувствовал перемены еще до того, как Пахаюка заговорил о них.

Он почти не изменился. Он был слишком толст, чтобы на лице появились морщины, и слишком невозмутим, чтобы на нем отразились все перенесенные ужасы. Глубокая Вода упомянул о многочисленности племени, и теперь Пахаюка рассказывал, почему так вышло:

— Многие из них бежали от болезни белых. От той, которую называют ка-ле-ра. Нас она тоже поразила, и многие из Ос умерли. Но их было не так много, как в других племенах. Долгие месяцы выжившие собирались вокруг нас. Они ставили типи на краю лагеря, пока нас не стало столько же, сколько и в былые дни. Но сейчас все по-другому. Эти люди потеряли часть своих семей. Они потеряли вождей. Потеряли веру в то, что старая магия может их спасти. Рвота, понос или лихорадка наводят на них панику, даже если речь идет о тех, кого они любят. А белые торговцы привозят все больше виски. Многие воины уже жить без него не могут. Но сейчас техасские вожди слабы. Не чета. Ла-мару и тому рейнджеру, Эль-Дьябло. Их великий совет в Осетине посылает людей со сладкими речами и подарками. Они ждут, что мы возьмем палку для письма и отдадим им землю Народа, будто это лошади или бизоньи шкуры. Они требуют, чтобы я вместе с другими вождями говорил от имени всего Народа. Мы снова и снова объясняем им, почему не можем этого сделать. Но белые глупы. Они слышат только то, что хотят слышать. И не держат обещаний. Поэтому мы продолжаем нападать. И они снова едут к нам с дарами, чтобы остановить нападения.

Когда он закончил свою речь, Бизонья Моча принял трубку и заговорил:

— Соединенные Штаты заключили договор с Техасом. Они говорят, что теперь они — одно племя. Но я так не думаю. Соединенные Штаты присылают таббай-бо, солдат, но они совсем не похожи на техасцев. Таббай-бо — пешие солдаты. Или пешие солдаты на конях. У них яркая, красивая одежда — красная, синяя, оранжевая. Но они не умеют сражаться. И не умеют ездить верхом. У них старые ружья, которые стреляют неточно и недалеко. Нужно только держаться за пределами досягаемости и дразнить их. Они не охотятся на нас, как техасцы, и не нападают на наши деревни. Лучше уж я буду драться с шайенами, апачами или осейджами. Драться с таббай-бо — все равно что с детьми. — Бизонья Моча повернулся к Страннику. — Мы рады видеть наших братьев-нокони. Что вы собираетесь делать? Если вы идете в набег на Мексику, многие наши молодые воины захотят пойти с вами.

— Мы идем в Мексику за добычей и на поиски костей Эха Волчьего Воя, сына Наконечника и брата моей жены. Он там заболел ка-ле-рой, и мы не знаем, жив он или нет. Мы хотим выяснить, что с ним. По пути туда и обратно будем нападать на техасские поселения. Мы с радостью возьмем с собой и ваших воинов. Действовать станем как в прошлом году — разделимся на небольшие отряды, будем нападать на техасцев, забирать и убивать все, что сможем, и скрываться.

Отряд Странника покинул лагерь Ос, увеличившись в численности: к ним присоединились двадцать пять воинов, некоторые — с женами и детьми.

— Теперь Куане будет с кем играть, — сказала Надуа, когда они выехали во главу колонны. — Жаль, мы не взяли с собой Пекана. Знахарка и Разбирающая Дом хотели его повидать.

— Ему лучше дома, с Именем Звезды и Изнашивающей Мокасины. Если только Изнашивающая Мокасины вконец его не избалует. Ты достаточно времени провела с семьей, золотая моя?

— Времени с ними никогда не бывает достаточно. Но я была рада видеть их и знать, что они в безопасности.

— Ты переживала за них, верно?

— Да. И дело даже не в этой болезни белых. Я волновалась за Знахарку.

— Мне показалось, что она нисколько не изменилась, — сказал Странник.

— Она никогда не меняется. И, как обычно, настаивает, что все может делать сама. Но она уже очень стара.

К ним присоединились Найденыш и Куана. Куана колотил пятками по бокам своей старой клячи в тщетной попытке заставить ее идти галопом, как боевого скакуна.

— Найденыш, ты сегодня спал? — спросила Надуа. — У тебя усталый вид.

— Все хорошо. Только горло немного болит. Странник, а когда мы начнем нападать на техасцев?

— Скоро. А что, не терпится?

— Конечно! Я уже получил видение. Я теперь взрослый. Пора начинать собирать собственный табун.

— Я поеду с Найденышем, — громко заявил Куана.

— Тебе рано, сероглазый, — ответил Странник.

— Я тоже хочу! — В глазах цвета грозовой тучи выступили слезы, готовые пролиться дождем по его щекам. — Я тоже буду собирать табун!

— Потерпи. Рано еще.

Куана хмуро посмотрел на отца. Странник ответил ему мягким взглядом, каким смотрит койот на деревенскую собаку, с которой сошелся слишком близко, и ребенок опустил голову.

— Куана, ты позаботишься о тех лошадях, что я угоню в этом набеге? — спросил Найденыш. — Если да, то я отдам тебе одну из них.

— Хорошо! — Лицо мальчика просветлело. — А я смогу выбрать любую, какую захочу?

— Сначала выберу я, братишка, а потом — ты.

Они поехали дальше, и Куана болтал о лошадях так, будто в свои шесть лет уже знал о них все.

Когда Странник вернулся во главе своего небольшого отряда, рядом с ним на почетном месте ехал Найденыш. С его копья свисал свежий светловолосый скальп. Нокони и их союзники танцевали до глубокой ночи, отмечая первый подвиг Найденыша.

Странник и Надуа вместе с другими кидали подарки к его ногам, пока он отплясывал в центре круга. Некоторые бросали на площадку для танцев палочки — по одной за каждого коня, которого они дадут новому воину. Любой мог выхватить подарки из круга и оставить себе, но так поступали немногие. Это считалось унизительным.

Наконец, уже за полночь, Надуа отправилась спать вместе со своей семьей в шалаш из ветвей. Прошло не больше часа, как она проснулась от голоса Найденыша.

— Надуа, мама… — шептал он из соседнего шалаша.

— Да, Найденыш… — тихо ответила она, затем встала и надела мокасины.

Укутавшись от холода в одеяло, она подошла к его постели.

— Мне плохо…

Во взгляде его больших темных глаз чувствовалась боль, а длинные вьющиеся черные волосы облепили потный лоб. Лицо его осунулось. Надуа приложила ладонь к его щеке.

— Тебя рвало? Понос был?

— Нет. Горло болит. Я с трудом могу глотать. — Казалось, даже говорить ему было трудно.

— Я заметила, что ты сегодня ничего не ел.

— Я не ел уже два дня. Глотать больно.

— Сейчас схожу за снадобьями.

Она вернулась с мешочком и развела костер, чтобы осветить шалаш и согреться. Сидя у огня, она рылась в снадобьях, пока не отыскала молотые ягоды паслена. Они оказывали легкое наркотическое действие, и она часто пользовалась ими, чтобы унять боль в горле или зубную боль.

— Съешь их, Найденыш. Утром дам еще.

Юноша попытался проглотить, но поперхнулся:

— Не могу…

Надуа смешала их с жиром, чтобы они легче прошли в горло, и протянула ему:

— Ты должен.

Он попробовал и на этот раз смог проглотить несколько ягод. Надуа раскидала ногой в стороны камни побольше и легла, не снимая с себя одеяло.

— Я останусь с тобой. Позови, если понадоблюсь.

Первые лучи солнца едва осветили восток, когда Надуа проснулась от того, что кто-то тряхнул ее за плечо. Она села и увидела посеревшее лицо Найденыша. Он тяжело и прерывисто дышал, и у нее на глазах лицо его сначала покраснело, а потом стало пурпурным от удушья. Она принялась лихорадочно рыться в мешочке и вытащила полый стержень от птичьего пера. Встав на колени у постели юноши, она скомандовала:

— Открой рот!

— Что случилось, золотая моя? — подошел к ней Странник.

— Он не может дышать. Что-то его душит…

Найденыш вздрогнул, когда Надуа протолкнула ему в горло конец стержня мимо преграды, перекрывавшей горло. Он закрыл глаза от боли, но лицо оставалось невозмутимым.

— Подавился куском мяса?

— Он не ел почти два дня.

Найденыш лежал на спине, по-прежнему закрыв глаза, и его тощая грудь вздымалась и опадала. Он втягивал прохладный воздух короткими вдохами через трубку прямо в легкие.

— Странник, раздуй огонь и подогрей бульон от вчерашнего мяса. Я не хочу его здесь оставлять.

Странник повиновался. Он никогда не сомневался в способностях своей жены к врачеванию. Спустя несколько минут он принес в большом изогнутом роговом черпаке дымящийся бульон. Надуа набрала немного бульона в рот и наклонилась над Найденышем. Прижав губы к его губам, она с силой дунула, отправляя бульон через трубочку в его горло. Большая часть стекла по подбородку и щекам больного, но часть все же попала внутрь. Надуа настойчива повторяла операцию, пока не закончился бульон.

— Как думаешь, что это, золотая моя?

— Не знаю. Открой рот как можно шире, Найденыш, — велела она и заглянула, повернув его голову так, чтобы лучи утреннего солнца лучше осветили рот. — Там все опухло, а глотка покрыта толстой белой пленкой. На вид она сухая и твердая, а вокруг все покраснело и воспалилось. Странник, я раньше такого не видела.

— Сможешь ему помочь?

— Не знаю. Позови Стареющего.

Стареющий был с ними с тех пор, как они покинули земли Ос. Он уже был совсем стар и почти полностью лыс, если не считать нескольких длинных белоснежных волосков, торчавших то тут, то там на морщинистом черепе и напоминавших размятые и выбеленные волокна агавы, из которых вьют веревки. Присоединяясь к отряду, оружия он с собой не взял. Судя по всему, лошади его тоже не интересовали. Надуа спросила, зачем он пошел с ними. В ответ он ткнул в нее дрожащим иссохшим пальцем, похожим на куриную кость, и затем описал им вокруг себя широкую дугу.

— Хочу перед смертью повидать старые охотничьи земли, дочка.

Каждый день он упрямо ехал с отрядом. Ехал один, верхом на старом сером коне с провислой спиной, таком же костлявом и унылом, как и его всадник. Стареющий всю дорогу бормотал себе что-то под нос, показывая на каждый холм и овраг, на каждую речку и скалу. Казалось, он учил отряд молодых воинов в первом походе, знакомя их с местностью, по которой они шли.

Странник описал болезнь Найденыша, и Стареющий оставил свой бубен и орлиные перья. Быстро перебирая кривыми ногами, он подошел, все еще бормоча себе под нос:

— Хоть какая-то польза от шайенов.

Из складок мешковатой набедренной повязки он вытащил мешочек для амулетов.

— Что ты сказал, Стареющий? — С возрастом Надуа стала больше уважать умения Стареющего как лекаря и понимать, почему даже Знахарка обращалась к нему, когда не в силах была сама вылечить больного.

— Я сказал, что есть и от шайенов какая-то польза, — продолжал бормотать он, занимаясь больным, и Надуа наклонилась поближе, чтобы лучше видеть и слышать. — Еще тогда, после стычки в Доме Совета в Саи-Антонио… Десять лет назад это было. Когда мы вели переюворы с шайенами. Помнишь, Странник, мы им еще отдали лошадей? Очень много лошадей. Помнишь, как мы отдали огромный табун этим никчемным шайенам, Странник? Или ты тогда еще не родился?

— Я уже родился. Я слышал об этом, Стареющий.

— Тогда я познакомился с одним их шаманом. Очень сильным шаманом. Он меня этому и научил…

С помощью тонкой стальной иглы Стареющий пытался нанизать колючки на кусок жилы. Наконец, сдавшись, он сунул все в руки Надуа — его собственные слишком сильно дрожали, да и зрение было недостаточно острым для такой работы.

— Вот, дочка. Все равно это женская работа. Урод… — вернулся Стареющий к рассказу о шайене. — Тот шайен был самым уродливым человеком, какого я только встречал. Но сильным. Он спас жизнь Крючконосому, тому белому торговцу с Канейдиен. Нам об этом сам Крючконосый и рассказал, когда Осы ходили туда несколько лет назад. А Крючконосый — единственный белый на моей памяти, кто никогда не врал.

Надуа закончила нанизывать колючки, и Стареющий смазал их бизоньим мозгом. Держа жилу двумя пальцами, он аккуратно нанес массу вокруг колючек.

— Сядь, мальчик…

Надуа помогла Найденышу сесть и поддерживала его, внимательно наблюдая за процедурой. Тонкой палочкой, покрытой зарубками, Стареющий затолкал колючки прямо в распухшее горло Найденыша. Надуа и Странник изо всех сил держали задыхавшегося и вырывавшегося юношу. Стареющий посмотрел тому в рот, не переставая бормотать и напевать. Он потянул жилу обратно осторожным движением, будто удил рыбу. Когда колючки показались изо рта Найденыша, они были облеплены голубовато-белой пленкой, сухой и твердой, как древесная кора.

— Лучше?

— Да.

Найденыш повалился на постель и принялся судорожно втягивать воздух.

— Я снова могу дышать, — прохрипел он.

— Да, шайены кое в чем разбираются. Не во всем, но кое в чем.

Стареющий принялся собирать свои вещи.

— Можно оставить мне это? — Найденыш указал на твердый комок дифтерийной пленки. В ней была сила. Она чуть не убила его. Он осторожно взял комок и отложил его в сторону. Потом, когда ему станет лучше, он уберет ее в свой мешочек для амулетов.

Он подергал шамана за набедренную повязку, чтобы привлечь его внимание. Говорил он жестами, чтобы поберечь горло:

— Во время набега я угнал коней. Можешь взять себе любых.

— Не стану. На что они мне? У меня есть мой старый боевой конь, Молния. — Старик кивнул в сторону клячи, щипавшей траву стертыми до самых корней желтыми зубами. — Это и так моя последняя поездка. Оставь лошадей себе, юноша. Ты молод. Тебе понадобятся лошади, чтобы выкупить жену. Женщины обходятся дорого и с каждым годом становятся все дороже. Когда я был молод, хорошую, работящую жену можно было получить за одну лошадь и несколько одеял.

Не переставая ворчать, Стареющий, переваливаясь на кривых ногах, отправился к источнику совершать утреннее омовение. Надуа слегка дотронулась до руки Найденыша, поправляя его одеяло. Тот улыбнулся ей, закрыл глаза и уснул. Пока он спал, Надуа соорудила для него волокушу.

Отряд продолжил путь по пустынным землям к северу от Рио-Гранде. В этом мире красок, видимо, еще не изобрели. Каменистые холмы были окрашены в нейтральные оттенки коричневого, желтого, бурого и охры. Глубокие овраги заросли непролазными запыленными кустарниками, пронизанными высокими пиками кактусов и кишащими длинными желтыми гремучниками. Это была враждебная и безжалостная земля, охраняемая сотнями миль шипастых агав, кактусов и мескитовых кустов, в кровь царапавших ноги.

На второй день они нашли место прошлогоднего лагеря в горах. Отряд поехал ставить лагерь в другом месте, а Странник, Волчья Тропа и Надуа принялись бродить среди упавших стоек для сушки мяса, кострищ и сваленных в кучи хрупких веток, нарубленных год назад. Они искали хоть какой-нибудь след Медвежонка. Но нашли только кости животных и пленных, убитых годом ранее. Большая часть костей была обглодана дочиста, и эти разбросанные повсюду останки невозможно было опознать. Они были белые и сухие, как сама окрестная земля.

— Странник! — крикнула Надуа, помахав ему рукой. — Они живы!

Они присели на корточки возле выложенной в форме клина груды камней. Каждый камень означал день пути, который им нужно было проехать. Острие клина указывало направление. Надуа подбирала камень за камнем, считая их, пока не увидела под одним из камней маленький кожаный мешочек. Осторожно развязав его, она вытряхнула на ладонь локон бледно-золотистых волос, скрутившихся в кольцо, словно тончайшая золотая нить, отрезанная от катушки. Посередине локон был перетянут обрезком жилы, привязывавшим к нему другой клочок волос — черных и кудрявых.

Надуа подняла ладонь, чтобы показать находку Страннику и Волчьей Тропе; и улыбнулась им. После этого, сложив волосы обратно в мешочек, она положила его в мешок побольше; висевший у нее на поясе рядом с расшитым бисером чехлом для шила.

Когда отряд разбился на мелкие группы, Надуа отправилась со Странником, Волчьей Тропой, Хромой Лошадью, Испанцем, Куаной и Найденышем, все еще слабым после болезни. Из-за Найденыша они выехали из лагеря последними. Обернувшись, Надуа увидела на вершине горной гряды, возвышавшейся над широкой долиной, одинокую фигуру. Стареющий сидел верхом на Молнии и озирал раскинувшиеся перед ним земли. Со своего места он мог видеть на семьдесят миль вглубь мексиканской территории.

Надуа помахала ему копьем Странника, которое везла! Но тот или не увидел ее, или не обратил внимания. Наверное, он вспоминал те времена, когда тысяча воинов со своими семьями шла этой тропой грабить одинокие мексиканские ранчо. А может быть, он вспоминал те почести и дары, которыми осыпали его трусливые испанцы, и тот страх, который внушали команчи, куда бы они ни направились.

Теперь на тропе за их спиной раскинулся грязный и уродливый форт белых — словно спящая у входа в типи собака, о которую спотыкаешься, когда выходишь ночью по нужде. Глядя на небольшие группы мужчин и женщин, рассыпавшиеся по обширной бурой долине у его ног, Стареющий с облегчением думал о том, что он уже стар и пришло его время умирать. Он сидел так весь день, наблюдая за переменчивыми тенями облаков на бледно-буром дне долины. Смотрел, как маленький одинокий койот бежит среди мескитовых кустов и кактусов. Он задирал голову вверх, когда по земле скользила тень парящего в вышине ястреба, и чувствовал дуновение ветра — спутника всей его жизни. Старик молча наблюдал, как закат окрашивает в яркие полупрозрачные цвета клубы ватных облаков, более прекрасных в бескрайнем небе, чем витражи какого-нибудь собора. А когда краски стали блекнуть, Стареющий развернул Молнию и отправился на место, которое примет его кости.

Рядом с неуклюжим глинобитным ранчо типи смотрелось чем-то инородным. На треноге возле двери стоял щит с чехлом, сделанным из волчьей шкуры. Рядом было прислонено четырнадцатифутовое копье с узким боевым наконечником. На шесте типи ветер поигрывал вереницей длинных черных скальпов.

Во дворе стояло несколько коренастых осликов, время от времени прядавших ушами и только тем и подававших признаки жизни. Куры в поисках крошек, которые могли случайно упустить с утра, скребли ногами землю возле длинной и грязной глиняной стены с единственной иззубренной деревянной дверью. В одном загоне были кони, в другом — скот. Свиньи, тяжело дыша, валялись в пыли, воображая, что это грязь.

Стая собак со вздыбленной шерстью на загривках и поджатыми хвостами заливалась испуганным лаем. Четыре собаки, с которыми приехали Странник и Надуа, огрызались в ответ, медленно приближаясь к стае. Испанец свесился с лошади и шлепнул одного из своих псов, после чего лай прекратился, перейдя в негромкое рычание.

Дверь ранчо распахнулась, и на улицу, пригнувшись под низкой притолокой, вышел мужчина. На нем были толстые кожаные штаны вакеро[21]. Плечи его были укрыты полинялым полосатым серапе [22]. В руках он держал винтовку — судя по всему, взведенную. Лицо его скрывали широкие поля надвинутой на лоб соломенной шляпы. Он поднял оружие навстречу приближающимся всадникам. «Похоже, мы ошиблись. Наверное, приехали не туда». Надуа пыталась разглядеть лицо мужчины, но солнце слепило глаза. Она вспомнила длинные черные скальпы, висевшие на шесте типи. Сколько стрелков прячется за парапетом вдоль плоской крыши? Ладонь Странника была поднята в знак мирных намерений, но рука Хромой Лошади лежала на прикладе карабина, готовая в любой момент выхватить его из седельного чехла. Вдруг мужчина бросился бежать им навстречу, перескакивая через оказавшихся на пути свиней и крича через плечо на бегу:

— Маленькая Ручка! Это Надуа, Странник и Волчья Тропа!

Следом за ним выскочила невысокая босая женщина, одетая в белую блузку и длинную ярко-красную хлопковую юбку. Когда Надуа спешилась, Медвежонок едва не задушил ее в порывистых объятиях. Подхватив ее на руки, он закружил сестру с такой силой, что с ее ноги слетел мокасин. Еле дыша, она прохрипела:

— Медвежонок... У меня сейчас печень через горло выйдет и глаза вылетят. Отпусти!

Поставив ее на землю, он обернулся к Волчьей Тропе и Страннику. Пока все они с радостными криками хлопали друг друга по плечам, Надуа поправила платье и проверила, не Сломалось ли что-нибудь во многочисленных мешочках, висевших у нее на поясе. Она обняла Маленькую Ручку, скромно стоявшую рядом, и они все отправились к ранчо. Надуа не была в добротно построенном здании уже пятнадцать лет. Она чувствовала себя неловко в толстых массивных стенах, словно отсекавших ее от окружающего мира.

Надуа быстро прошла через главную комнату в открытый дворик и села на каменную скамью возле небольшого круглого фонтана в центре двора. Благодаря источнику вода в нем была прохладная. Болтая рукой в воде, Надуа принялась оглядываться по сторонам и изучать владения Медвежонка.

Открытый коридор с комнатами по обеим сторонам окружал дворик со всех четырех сторон. В каждую комнату вела массивная дверь, но ни одна не была закрыта. Некоторые комнаты, судя по всему, служили спальнями. В них лежали груды бизоньих шкур и даже парочка матрасов. На полу вместо ковров были расстелены волчьи и медвежьи шкуры.

Одна из кладовых оказалась почти полностью забита вяленым мясом и огромными бурдюками из бычьих желудков, заполненными топленым жиром. Другая комната от стенки до стенки была завалена кукурузой, початки которой, перевалившись через невысокий барьер, защищавший запасы от свиней, рассыпались по коридору.

— Patron, que haces tu con esos indios bravos? — бросилась к Медвежонку крошечная мексиканка, смуглая и вся в морщинах.

Тот ответил ей по-испански, и женщина убежала.

— Она спрашивала, что я делаю в компании диких индейцев. Я сказал, что мой дом — их дом, и что она должна сказать пастухам, чтобы те забили для вас бычка. Вы можете оставаться здесь, сколько вашей душе угодно.

— Я смогу здесь задержаться подольше, если окажусь снаружи, Медвежонок. — Надуа больше не могла выносить чувства, будто оказалась в западне.

— Моему мужу тоже больше нравится снаружи, — сказала Маленькая Ручка. — Но теперь он спит внутри хотя бы в холодную погоду, что бывает не так и часто.

— Но у меня всегда найдется типи для таких гостей, как вы. И чтобы показать, что я — команч.

— Команчи нападали на тебя, брат?

— Нет, Странник. Они сразу видят типи. Но иногда на меня нападают другие индейцы. Можете как-нибудь съездить со мной на охоту, если захотите.

— А на кого ты охотишься?

— На апачей.

— А я-то думала, чьи это скальпы висят над типи, — сказала Надуа.

Пока Странник со своим отрядом разбивал лагерь неподалеку от ранчо, к дому, покидая укрытия, потихоньку начали стекаться мексиканцы, называвшие Медвежонка хозяином. Они стояли вокруг и глазели, как забивают и жарят быка, а потом присоединились к трапезе.

— Медвежонок, — спросила Надуа за едой, — откуда у тебя все это? Ты убил тех, кто жил здесь раньше?

— Нет, сестра. — Он попытался подобрать слово «купил», но не сумел. — Я выменял его на мешок желтого металла, который скопил мой дед. Он отдал его мне перед смертью.

— Почему ты не вернулся к нам?

Ответ на этот вопрос дался Медвежонку с трудом.

— Я не мог, сестра. Я изменился. Народ изменился. Мне с Маленькой Ручкой лучше здесь. Я скучаю по жизни среди Народа. Но здесь я — вождь. Все это принадлежит мне. — Взмахом широкой ладони он показал в сторону сотни миль бурой долины и лиловых зубцов гор, отделявших ее от ярко-голубого неба. — Я могу поступать как мне вздумается. Наверное, мне даже не обязательно было давать мексиканским… — он снова попытался подобрать слово: властям? чиновникам? политикам? — …вождям ничего в обмен на эти земли. Они никому не были нужны и пустовали десятилетиями. Мы с Маленькой Ручкой восстанавливаем все потихоньку. Мексиканцы боятся команчей и апачей, поэтому они все и уехали. Но теперь они возвращаются, чтобы работать на меня.

Он знал, что работа на кого-то другого была не из тех вещей, которые команчам было легко понять. Они бы никогда не стали слушать другого человека, покорно склонив голову и теребя в руках шляпу, предлагая себя практически в рабство в обмен на защиту и средства к существованию. И уж точно им было не понять, как сильно зависели эти мексиканцы от своего странного молчаливого хозяина, носившего орлиное перо, заткнутое за кожаную ленту видавшей виды соломенной шляпы. Человека, чаще спавшего в палатке во дворе собственного ранчо, чем в доме. Но каким бы странным ни был Медвежонок, вакеро видели в нем человека, который справится с любым врагом.

Более века фермеры и скотоводы Северной Мексики подвергались постоянным нападениям команчей и апачей. Даже теперь выйти за пределы дворика ранчо было все равно что оказаться в зоне боевых действий. Это была ничья земля, в которой не существовало такого понятия, как милосердие, и где человек мог быть подвергнут мучениям и пыткам, попав в руки врага. Пастухи покидали ранчо только большими отрядами. Каждый из них был увешан патронташами, пистолетами, ружьями и огромными и острыми как бритва мачете, а еще свернутыми одеялами, длинными арканами и большими флягами, сделанными из тыквы. Но Эль-Патрон, Хозяин, нередко выезжал один. И иногда он возвращался с ужасным черным скальпом апача, свисавшим со ствола винтовки, которую он возил, упирая прикладом в бедро. Увидев такой скальп, развевающийся на ветру и напоминающий конский хвост, его люди начинали радостно кричать.

Шли месяцы, и Медвежонок начал уважать своих работников. Рядом с ним они казались детьми. Но все же им было не занимать смелости. Это была тихая отвага фаталистов, помогавшая им переносить все выпадавшие на их долю ужасы и трудности. Всю свою жизнь они были жертвами. Из-за того что приходилось жить вдалеке друг от друга, в поте лица работая на упрямой и засушливой земле, они не могли защищаться. Но когда их было много, лучшей армии Медвежонок не мог себе и пожелать.

Строгая дисциплина Джеймса Паркера и мудрые наставления Старого Филина сделали Медвежонка хорошим руководителем. Он сам принимал все решения, касавшиеся ранчо, и едва ли не во всем управлял жизнью своих работников. И делал он это не потому, что хотел, а потому, что этого от него ожидали. Он был им нужен. И, хотя Медвежонок сам этого и не понимал, они были нужны ему.

Странник и Надуа с друзьями провели у него в гостях неделю, которая пролетела незаметно. Наконец они решили возвращаться на север. Провожая их, Медвежонок стоял рядом с Маленькой Ручкой, положив ладонь на ее плечо. Оба они долго махали вслед удаляющемуся отряду, который вел с собой двадцать голов скота — подарок Медвежонка. Куана назначил себя главным погонщиком и разъезжал среди стада верхом на терпеливом старом пегом коне. Прикрикивая, щелкая кнутом и раскручивая лассо, он постоянно подгонял животных. Заодно он учился набрасывать лассо им на рога — страшные и кривые, длиннее его рук. Скот воспринимал его с тем же спокойствием, с которым переносил слепней, мошкару, москитов и змей.

За неделю, проведенную с дядей, шестилетний Куана совсем избаловался. Он очаровывал женщин, и те подкармливали его сладкими кукурузными лепешками. Каждый вечер он проводил, сидя на корточках возле грубой глинобитной стенки ранчо в обществе вакеро, с серьезным видом пробуя их длинные тонкие самокрутки и внимательно вслушиваясь в странный мягкий говор, звучавший вокруг. Сидя на можжевеловых и мескитовых перекладинах загонов, он часами наблюдал, как объезжают лошадей. Он радостно подбадривал пастухов, когда те играли с быками, бегая рядом, хватая животных за хвост и пытаясь повалить их на землю. Куана мог заявиться в типи среди ночи, обычно охрипший от крика во время петушиных боев.

— Может, стоило оставить его с дядей? — спросила Надуа, глядя, как малыш Куана носится среди быков. — Он говорит, что тоже хочет стать скотоводом.

— Нет, — ответил Странник. — Он довел бы дядю до белого каления. А я предпочту, чтобы твой брат был мне другом. Он был бы слишком грозным врагом.

Мешочек с амулетами вновь висел под набедренной повязкой Странника — Медвежонок вернул его.

— Они очень сильные, брат, — сказал он. — Они спасли мне жизнь. Но теперь я буду собирать собственные.

— Найденыш, — позвала Надуа, обернувшись. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. И горло не болит. — Он широко улыбнулся ей, и ровные белые зубы блеснули на смуглом лице.

— Он вчера ел за нас двоих, — проворчал Странник.

— Ну, если он ел за вас двоих с Испанцем, то, значит, он ел за четверых, — ответила Надуа.

Так, переговариваясь и смеясь, они двигались, чтобы соединиться с остальным отрядом.