Медвежонок сидел возле постели деда. После возвращения из поисков видения он взял себе имя Эса Наубия, Эхо Волчьего Воя, но Старый Филин продолжал звать его Медвежонком. Теперь юноша сидел, держа голову деда и сжимая пальцами его виски, чтобы успокоить пульсирующую боль. Его голова болела от скорбных дней и бессонных ночей. Он отослал шамана еще накануне, когда всем стало ясно, что его ворожба не помогает. Медвежонок знал, что она не поможет, еще тогда, когда у деда появились первые симптомы. Он узнал в болезни холеру. В то утро Старый Филин пропел приветственную песню смерти и теперь лежал в ожидании ее прихода.
«Зачем ты отправился сопровождать караваны, дедушка? Я же пытался тебя предупредить, но ты всегда был упрямым стариком». Когда Старый Филин решил следовать путем белого человека и повидал то, что лежит на востоке, он стал чаще искать встреч с белыми. «Ты ведь искал кофе, верно? И те побрякушки, что белые покупают дешево и продают дорого. Покупают дешево и продают дорого… Сколько кофе стоит одна человеческая жизнь?» В то лето по дороге Старого Филина прошли четыре тысячи золотоискателей, и едва ли не каждому он был знаком. Он был и приветственным комитетом, и сопровождающим.
По другую сторону костра задремала двоюродная бабка Медвежонка, Луговая Собачка. Она клевала носом над похлебкой, которую готовила для мужа в тщетной попытке победить болезнь. Вдруг из соседнего типи раздался громкий горестный плач, от которого у Медвежонка мурашки побежали по коже. Это был голос Дикой Полыни, жены Санта-Аны. Видимо, Санта-Ану холера уже убила. У Медвежонка совсем не осталось сил на скорбь о старом товарище деда, но громкий звук разбудил Луговую Собачку, и она устало, с кряхтением и стонами поднялась на ноги. Накинув шкуру поверх головы, она пошла утешать подругу.
Медвежонок… — Юноша наклонился, вплотную приблизив ухо к посиневшим губам деда. — Санта-Ана?.. — Слова давались старику с трудом.
— Да, дедушка. Он умер.
— Мой мешок…
Медвежонок знал, что речь может идти только об одном мешке, и снял с колышка большую сумку с амулетами, обшитую бахромой.
— Она твоя, сынок…
Щеки Старого Филина ввалились от обезвоживания и голода, и кости его черепа теперь отчетливо проступали. Синюшная кожа, обтягивавшая их, казалась полупрозрачной. Его глаза были закрыты, на мертвенно-белых веках стали видны тонкие фиолетовые жилки. Пересохший язык слишком распух и не помещался во рту.
Медвежонок взял его костлявую руку и нежно погладил ее, стараясь хоть немного согреть холодную кожу. Ему не сразу удалось нащупать пульс на тощем запястье, и он испугался, решив, что Старый Филин умер. Но тут он почувствовал слабое биение сердца.
В типи стояла ужасная вонь, многократно усиленная летней жарой. Медвежонок и Луговая Собачка тщательно обмывали больного после каждого приступа поноса и рвоты, но запах был неистребим. Теперь в организме Старого Филина не осталось ничего, что бы он мог исторгнуть. Старик дернулся, охваченный жесточайшими и болезненными судорогами. По мере того как с обезвоживанием из него уходила жизнь, он все глубже погружался в оцепенение.
— Воды…
Медвежонок уже был наготове и влил немного воды между пересохших губ. Еще немного воды он брызнул на ладонь и обтер его лицо и грудь деда.
— Мешок…
— Я уже дал тебе мешок с амулетами.
— Мешок…
Медвежонок поднимал один мешок за другим, показывая их Старому Филину, который с трудом мог открыть глаза. И всякий раз старик качал головой. Наконец мешки закончились.
— Мешок…
— Где?
— Кровать…
Медвежонок встал на четвереньки и принялся рыться в груде коробок у стены рядом с собственным ложем. Там он обнаружил тяжелый кожаный мешок. На нем не было никаких украшений, но что-то внутри него позвякивало.
— Твой…
Медвежонок развязал горловину мешка и заглянул внутрь. В мешке оказалась большая груда золотых монет — сокровище, которое Старый Филин скопил за три года. Это были монеты, которые он получал от молодых воинов, возвращавшихся из налетов. Он убеждал их, что монеты бесполезны, и предлагал избавить от них.
— Твой… — повторил он, после чего на его лице появилось подобие улыбки — старик успокоился. — Люблю тебя… Медвежонок… — прошептал он. — Горжусь…
— Я тебя тоже люблю, дедушка.
Старый Филин дернулся еще раз и затих. На его истерзанном агонией лице появилось умиротворенное выражение.
Медвежонок положил ладонь на холодную костлявую грудь, стараясь уловить биение сердца. Он знал, что смерть деда неизбежна, но не был к ней готов. И никогда не смог бы подготовиться. Положив обе ладони на грудь Старого Филина, Медвежонок запрокинул голову и завыл. Это был звериный вой, столь же лишенный всего человеческого, как и вой его нового тезки — волка.
Возможно, именно это и пытался сказать ему волк в тот миг, когда эхо разнесло его вой над холмами и Медвежонок увидел свое видение. Братец Волк предвидел будущее и пытался его предупредить. А Медвежонок не внял предупреждению. Он не должен был позволять деду помогать белым. Он должен был остановить его так же, как Старый Филин давным-давно, лет десять назад, не пустил его в набег вместе с отцом.
Теперь над деревней поднялся оглушительный шум: плач по двум вождям сливался с воем Медвежонка. Наконец Медвежонок тряхнул головой и осмотрелся, будто проснувшись от кошмара и обнаружив, что реальность еще хуже. Он укрыл лицо Старого Филина бизоньей шкурой и пошел помогать Луговой Собачке — женщине, которую звал бабушкой.
В типи Санта-Аны стояла странная тишина. Медвежонок заглянул внутрь, жмурясь от тусклого света. Внутри в растекающейся луже собственной крови лежала Луговая Собачка. Она скрыла себе горло ножом, и теперь разрез зиял, словно второй рот. Рядом лежала Дикая Полынь. Он попытался нащупать у нее пульс, и это ему удалось. Руки его были все в крови, вытекавшей из глубоких разрезов на ее обнаженных обвисших грудях. Она была без сознания от истощения, истерики и потери крови.
Медвежонок закрыл лицо Санта-Аны одеялом. Кожа складками свисала с его большого тела. Его ввалившиеся щеки казались насмешкой над привычным образом крепыша, которым он был при жизни. Женщины начали с воем входить в типи, они рвали на себе волосы и одежду. Медвежонок оставил Дикую Полынь на их попечение, а сам легко поднял бабушку и отнес ее в типи деда. Она совсем исхудала, с каждым годом становясь все больше похожей на мужа. Он осторожно прошел между друзей Старого Филина, сгорбившихся и всхлипывавших под своими накидками. Толпа все росла — обитатели деревни причитающими тенями стекались к типи своего вождя. Осторожно уложив бабушку рядом с ее мужем, он вынес те немногие вещи, которые были ему нужны, и то, что отдал ему дед. Потом вернулся внутрь, сел, скрестив ноги, перед телами и раскурил церемониальную трубку Старого Филина. Он направил струю дыма к отверстию в верхней части типи, послав вслед за ней молитву о душах престарелой пары. Никто не входил в типи, будто все признавали особые отношения между Медвежонком и стариком и чувствовали, что ему нужно побыть одному.
Наконец Медвежонок взял из костра горящую ветку и поджег типи. Пока пламя неспешно разгоралось, он вышел, срубил большую охапку веток и бросил их на тела. Он продолжал подкидывать ветки, пока жар не стал невыносимым и искры не полетели из дымового отверстия. Пока типи горело, он распевал песнь смерти и молитвы.
Наблюдая, как морщится и ссыхается кожаная покрышка типи, пожираемая изнутри огнем, он с горечью думал о том, что даже не смог похоронить Старого Филина и Луговую Собачку как следует. Он не смог омыть их, раскрасить их лица красной краской и залепить глаза красной глиной. Не будет бдения над их телами, наряженными в лучшие одежды и выложенными на одеяла, чтобы каждый мог засвидетельствовать им свое почтение. Их нельзя было провезти по деревне на спинах лучших коней… Он даже не мог остричь себе волосы в знак скорби — белые уже давно сделали это за него.
Старый Филин и Луговая Собачка должны были упокоиться в очистительном огне, который не позволит болезни распространиться. Он сунул руку в мешок с монетами, готовый швырнуть их в пламя, чтобы они расплавились. Но удержался — дед настаивал, чтобы он их взял. Он найдет им применение. Когда типи превратилось в кольцо обгорелого хлама. Медвежонок пошел на пастбище. Деревня уже погрузилась в хаос — перепуганные семейства собирали типи и бежали в беспорядке во все стороны. Они рассеивались, чтобы найти убежище у друзей и родственников в других племенах. И несли с собой болезнь.
Медвежонок методично перестрелял всех лошадей деда, кроме Орлиного Пера и одной вьючной лошади. В табуне Старого Филина было пять сотен голов, и у Медвежонка ушел весь день и все накопленные с таким трудом патроны. Ржание лошадей и выстрелы его винтовки были слышны даже сквозь шум, стоявший над лагерем. Покончив с лошадьми, он вернулся к типи Старого Филина, чтобы собрать его кости. Они обгорели дочерна и все еще были теплыми. Он присел на корточки, просеивая пепел в поисках костей, встряхивая их перед тем, как сложить в большой кожаный мешок, оставленный для этой цели. Медвежонок навьючил запасного коня и сел на Орлиное Перо. Он медленно проехал в последний раз через лагерь. Там, где еще недавно стояли жилища сбежавших семей, зияла пустота. Оставшиеся, казалось, обезумели от горя. Сцена напоминала ад, каким его описывал дядя Джеймс.
Впервые в жизни Медвежонок почувствовал себя совершенно одиноким. Даже когда он томился среди своих белых родичей, он знал, что на свете есть Старый Филин и что когда-нибудь они увидятся. Старый Филин был такой же неизменной частью его жизни, как и Полярная Звезда, хоть ее иногда и скрывали облака. А теперь его не стало. Не сдерживая слез, Медвежонок вскочил на коня, чтобы навсегда покинуть деревню. Вдруг из кустов вылетела другая лошадь с закутанным в шкуру всадником. Когда шкура упала с его головы, Медвежонок узнал Маленькую Ручку.
— Маленькая Ручка, возвращайся!
— Я еду с тобой.
— У меня нет лошадей, чтобы выкупить тебя. А многие готовы предложить твоему отцу хорошую цену.
— Мне не нужны другие. Я еду с тобой.
— Я даже не знаю, куда я еду.
— Мне все равно. — Маленькая Ручка несколько минут ехала молча, потом снова заговорила: — Ты вернешься к белым?
— Heт! — Он понял вдруг, сколько злобы в его голосе, и постарался смягчить ответ: — Нет, я не могу к ним вернуться.
Как ей об этом рассказать? Он помнил, как один из дядиных соседей хвастал, что нашел решение индейской проблемы Как мог Медвежонок описать Маленькой Ручке довольное выражение лица этого человека, когда тот рассказывал о команче, которого он заразил оспой и выпустил, чтобы распространить болезнь? Медвежонок слышал, как этот рассказ повторяли в доме дяди Джеймса среди добродетельных, богобоязненных христиан. И никто не осудил этого человека. Никто! Медвежонок знал, что не сможет к ним вернуться. Он видел, к чему пришел Старый Филин, идя по пути белого человека. К тому же, прагматично подумал он, если он вернется, техасцы повесят его как конокрада.
— Наверное, разыщу сестру, — сказал он наконец.
— Надуа? И нокони?
Медвежонок кивнул.
— Маленькая Ручка…
— Да, Эхо Волчьего Воя?
— Я рад, что ты поехала со мной.
Маленькая Ручка застенчиво улыбнулась. Ее глаза были полны одновременно любви и скорби.
Медвежонок и Маленькая Ручка странствовали по землям команчей, направляясь туда, куда указывали слухи о встречах с неуловимыми нокони. Сначала они задерживались в племенах, которые попадались им на пути, но почти над каждой деревней, в которую они въезжали, разносился скорбный плач — холера расползалась по Техасу. Семьи — основа общества команчей — распадались и гибли. Лица встречных выражали ужас и отчаяние. Наконец Маленькая Ручка со слезами на глазах отказалась ночевать в очередном лагере. С тех пор Медвежонок подъезжал к деревне один, пока Маленькая Ручка ждала в отдалении. Встречавшим его с оружием наготове воинам он демонстрировал поднятую в знак мирных намерений руку и говорил:
— Ли, таици, здравствуйте, друзья!
После этого он отправлялся на поиски вождя племени, преследуемый толпами мальчишек, очарованных его волосами, которые под солнцем выцвели почти добела. В каждом лагере он курил с советом и расспрашивал о Страннике и его желтоволосой жене. Потом снова пускался в путь. Нередко небольшой отряд воинов и мальчишек из деревни сопровождал Медвежонка и Маленькую Ручку несколько миль. Они дарили путникам еду и долго смотрели, как исчезают вдали две крошечные фигурки с единственной вьючной лошадью на поводу. У них не было ни типи, ни запасной одежды, ни кухонной утвари, ни личных вещей, кроме тех, что Маленькая Ручка в спешке побросала в седельные сумки, прежде чем уехать вслед за Медвежонком из деревни Старого Филина.
По ночам они искали укрытия в пещерах или под навесами из веток в спрятанных от посторонних взоров расщелинах и оврагах. Что же до еды… Маленькая Ручка выкапывала ямку в земле и накрывала ее бизоньей шкурой. Налив в шкуру воду, она нагревала ее камнями, вытащенными из костра. Когда вода закипала, она варила похлебку из того, что удалось добыть за день. С темнотой они засыпали в объятиях друг друга.
Однажды ночью она разбудила Медвежонка, слегка тряхнув его за плечо и назвав его тем именем, что дали ему в семье:
— Слышишь, Солнцеволосый!
Медвежонок проснулся и молча лежал, чуть дыша и внимательно прислушиваясь.
— Ты слышишь?
— Ты же знаешь, что твой слух лучше моего, малышка. Что там?
— Не знаю. Как будто кричит испуганный зверь.
— Может быть, это сова поймала кролика?
— Нет. Вот, снова! Слышишь?
Медвежонок снова прислушался, и наконец легкий ночной ветер донес до него еле различимый звук, жуткий и дребезжащий. Юноша отбросил одеяло и нащупал мокасины. Прежде чем натянуть их, он не задумываясь встряхнул обувь, чтобы прогнать из нее мелкую живность. То же сделала и Маленькая Ручка. Они молча оседлали коней, оставив лагерь и вьючную лошадь. При бледном свете луны они осторожно двинулись через холмы. Звук все усиливался по мере их приближения.
— Что это, Солнцеволосый?
— Скрипки.
Маленькая Ручка озадаченно посмотрела на него.
— Скрипка — музыкальный инструмент. Белые люди на нем играют и танцуют под эту музыку. Вроде барабанов, дудок и погремушек.
— Мне не нравится. Будто страдающие души умерших.
Но Медвежонок непроизвольно начал отбивать ритм музыки, чем привел своего коня в замешательство. Они спешились у самого гребня последнего холма и ползком забрались на вершину. Лежа там, они увидели перед собой караван. Фургоны образовывали круг. Дышло каждого из них было под задними колесами стоящего впереди. Между собой фургоны были соединены тяжелыми цепями. В центре кольца пылал огромный костер, вокруг которого отплясывали золотоискатели. Чуть в стороне стояли двое скрипачей. Один из них был крупным мужчиной с развевающейся рыжей бородой. Ной Смитвик сам не направлялся на золотые прииски, но вызвался часть пути быть проводником для каравана. Его скрипка была прижата к бочкообразной груди, и правая рука легко порхала над ней. Вокруг головы кружились оборванные нити конского волоса, из которого был сделан смычок. Он положил на землю несколько досок и стоял на них так, чтобы был слышен топот его подбитых гвоздями сапог. Этот топот играл роль басовой партии.
Другой мужчина играл на банджо, сделанном из жестянки из-под сигар, украшенной обломками бритвенных лезвий. Недостаток размера инструмент с лихвой восполнял громкостью. Ритм-секция состояла из чугунного котелка, черпака и двух больших оловянных ложек. Ложки были приложены одна к другой, и музыкант отбивал ими по собственному бедру неровный ритм. Кто-то из караванщиков явно был ирландцем.
Женщин среди них не было, поэтому мужчины танцевали друг с другом. Те, кому выпадала роль женщин, обматывали пояса или руки тряпками. После каждого танца начиналось паломничество к бочонку с виски.
Ной заиграл «Путника из Арканзаса», и другой скрипач подхватил мелодию. Между куплетами они останавливались и рассказывали неприличные истории, от которых остальные покатывались со смеху. В анекдотах, рассказанных с непроницаемым лицом, Ною Смитвику не было равных. Медвежонок и Маленькая Ручка, зачарованные ритмом, наблюдали за ними целый час. Звуки скрипок пробудили в Медвежонке странную тоску. Он вспомнил, как украдкой выбирался из дядиного дома по вечерам. Он уходил на пять миль через лес туда, где были танцы. Он не мог участвовать — в доме Паркеров об этом непременно узнали бы и дядя устроил бы ему хорошую порку. Поэтому он стоял в темноте в полном одиночестве, глядя на освещенные окна, притоптывая ногами и жалея о том, что не может присоединиться к общему веселью. Для Медвежонка музыка была не просто напоминанием об одиночестве среди белых. Несмотря на всю веселость, мелодия звучала одиноко и примитивно. Она пробуждали в глубине его души что-то неистовое и воинственное. Напоминала вой и гудение волынок, звавших солдат на смерть среди болот и гор далекой страны. Это были звуки радости, смерти, любви и войны. И по какой-то причине, непонятной и самому Медвежонку, от этого наворачивались слезы.
Наконец, заметив, как дрожит на холодном ночном воздухе Маленькая Ручка, он дал сигнал, и они сползли с вершины холма. Обняв ее за плечи, он на ходу подпрыгнул, словно отплясывая джигу. Затем, застав ее врасплох, он закружил девушку. Обхватив ее руками, он оторвал Маленькую Ручку от земли и принялся раскачивать ее в такт музыке. Она негромко засмеялась вместе с ним, и они пошли дальше, держась за руки, туда, где были привязаны их кони.
На следующее утро они вернулись к месту стоянки каравана белых. Оно было заброшено, но не пусто. Трава была утоптана животными и танцевавшими людьми. Вся прерия была усеяна банками и бумажными пакетами. Тут же валялись сломанные оси и обломки металла, обрывки негодной ткани, носки, на которых дыр было больше, чем пряжи, пожеванные мулом части соломенной шляпы. Маленькая Ручка слезла с коня и подобрала пустую бутылку в форме хижины. На ней были отпечатаны слова — «Виски “Бревенчатая хижина”. Изготовлено Э. Дж. Вузом». Она подняла бутылку, чтобы показать Медвежонку.
— Мы можем набрать в нее воды…
Медвежонок резко обернулся.
— Брось ее! — крикнул он.
От испуга она выронила бутылку, и та, ударившись о камень, разбилась вдребезги.
— Прости, малышка. Но не подбирай здесь ничего. И даже не прикасайся!
— Здесь может найтись что-нибудь полезное.
— Белые разносят болезнь. Они оставляют ее вдоль дороги вместе с мусором. Погляди! — Он указал на восток, откуда приехал этот караван и сотни подобных ему.
Хоть дорога и скрывалась среди холмов, ее все равно можно было проследить взглядом. Она была отмечена вереницей стервятников, круживших высоко в небе. Вся дорога была усеяна брошенными телегами, сломанными колесами, мусором и разлагающимися трупами мулов, лошадей, быков, бизонов и оленей. Медвежонок и Маленькая Ручка пересекли пыльную колею и продолжили путь. Даже Медвежонок не знал, что белые оставляли за собой не только гниющий мусор. Они отравляли источники питьевой воды.
Наконец-таки Медвежонок и Маленькая Ручка отыскали нокони, вставших лагерем на высоком утесе, нависавшем над Пиз-Ривер. Из деревни были хорошо видны окрестности. Вокруг раскинулись пологие холмы, заросшие травой и покрытые темно-зеленой порослью можжевельника и бледно-зелеными мескитовыми кустами. Вдоль горизонта тянулись силуэты утесов с плоскими вершинами, напоминавшие стадо слонов. Насколько хватало глаз, холмы были усеяны точками — дикими мустангами, их здесь были тысячи. Мелкие табуны неспешно собирались у реки, петлявшей среди холмов.
Племя Странника разрослось, и теперь среди пеканов расположилось больше тысячи типи. Верхушки жилищ с торчащими из них шестами тянулись вдоль гребня больше чем на милю. Не было слышно скорбного плача, не было видно и следов болезней белых. Странник и его воины презирали переговоры с белыми и старались держаться подальше от торговых факторий и караванных троп, если не собирались на них нападать.
Его отряды били, словно молния, быстро спускаясь с холмов и так же быстро исчезая в непролазном лабиринте распадков и оврагов. Они забирали только оружие и скот — лошадей, быков и мулов — для пополнения собственных стад и торговли с Хосе Тафойей. Табуны нокони в численности не уступали морю мустангов, волновавшемуся у подножья утеса. Обученные кони, скот и вьючные животные паслись по одну сторону от лагеря, а дикие мустанги, которых они поймали и держали на привязи, оставались по другую;
Маленькая Ручка и Медвежонок въехали в деревню вместе, и Странник поднялся, чтобы приветствовать их. Его типи было самым большим и стояло в центре лагеря. На боку его было нарисовано огромное ярко-желтое солнце; связка оленьих копыт постукивала на ветру. Странник тут же узнал Медвежонка, но причиной тому было скорее сходство юноши с Надуа, чем память о ребенке, которого он мельком видел много лет тому назад.
— Хи, тама, — сказал он с улыбкой. — Приветствую брата моей жены и его женщину.
Медвежонок улыбнулся в ответ, и его охватило такое чувство облегчения, будто он нашел теплый очаг посреди ревущей метели.
— Приветствую тебя, брат! — Когда он слез с коня, Странник обнял его.
— Где-то тут ходит твой племянник, Эхо Волчьего Воя.
— Я слышал. Говорят, он красавчик. — Медвежонок не стал спрашивать, откуда Страннику известно его новое имя, — может быть, тот сам расскажет после обеда, за трубкой. — Где сестра?
— Занята…
Странник показал взглядом на типи, стоявшее в стороне от остальных, возле небольшого весеннего ручья и большого дерева.
— Она рожает. Большинство мужчин на охоте, а я остался, пока не родится ребенок. — Странник махнул рукой себе за спину. — Можете поселиться вон там, в гостевом типи.
Маленькая Ручка молча повела к нему запасного коня и принялась распаковывать немногочисленное имущество семьи. Кто-то из соседок начал ей помогать. Увидев, в каком плачевном состоянии находится хозяйство Маленькой Ручки, они послали детей за вещами, которые можно было одолжить или подарить. Вскоре со всех сторон начали стекаться люди с одеялами, одеждой, едой, черпаками, коробками. Один маленький мальчик даже приволок с огромным трудом большой медный котел. Маленькая Ручка застенчиво принимала подарки, но про себя вела им строгий учет — когда-нибудь она сможет отблагодарить каждого за доброту.
Странник сел перед входом в свое типи и жестом предложил Медвежонку сесть рядом. Прислонившись к седлу и удобно вытянув перед собой длинные ноги, он достал трубку и кремень.
— Я рад, что ты приехал, Эхо Волчьего Воя. Надуа будет счастлива. Кажется, она не переставала скучать по тебе. Она часто о тебе вспоминает. Завтра пойдем к табуну, там ты сможешь выбрать себе лошадей, каких пожелаешь.
Медвежонок начал было протестовать, но Странник поднял руку:
— Можешь не оставлять их себе, если не хочешь, но они помогут тебе начать восстанавливать утраченное. Скоро у тебя будет много собственных лошадей. Я собираюсь захватить их в Мексике. — Он хитро улыбнулся. — В Техасе хороших лошадей почти не осталось. Пойдешь с нами?
Медвежонок кивнул.
— Хорошо. Какие новости у пенатека?
— Ты, кажется, и так почти все знаешь.
1— Все знать невозможно. И у каждого своя версия событий. Я хочу услышать твою — тебе я доверяю.
— Мое сердце радо этому, брат мой. Тем более ты так давно меня не видел. Я ведь мог стать другим. Стать белым.
— Я знаю, что не стал. Я слышал о тебе много хорошего от других племен. К тому же ты — брат моей жены. А еще я слышал, что ты странствуешь налегке, что ты все сжег, когда умер твой дед, и убил его лошадей. Это было правильно. Жадные пошли люди. Они только обривают хвосты лошадям покойного, а потом оставляют их себе. Ты сделал все как надо, как полагается. Мое сердце скорбит по твоему деду, брат мой. Он был великим воином и мудрым вождем.
Глаза Странника наполнились слезами, и они оба сидели молча. Потом раздался тихий плач младенца, впервые проверяющего мощь своих легких. Странник бросился к типи, где проходили роды, а за ним побежал и Медвежонок.