Время не пощадило друзей Старого Филина. Он глядел на тех, кто остался, и вспоминал тех, кого уже не было в живых. Видевший Много Битв, Змей и Говорящий С Духами сгинули во время бойни в Доме Совета. Лицо Белой Шкуры съела оспа белых людей. Даже горделивый Белый Конь погиб — его затоптали бизоны, когда скакун под ним споткнулся, угодив ногой в нору луговой собачки.
Собравшиеся неторопливо беседовали, а Старый Филин молча курил, слушал и размышлял. С самого возвращения из Вашингтона ему было о чем задуматься. Он знал, что соплеменники не поверили ему, когда он рассказывал о городах белых людей. И временами ему становилось очень одиноко —-словно человеку, которому явилось величественное видение рая, а он все равно остается прикованным к унылой жизни. Иногда он и сам сомневался, в самом ли деле он все это видел, или все это лишь привиделось ему во сне.
Старому Филину хотелось вернуться и посмотреть на новые чудеса белых. Вместе с вождями других племен и народов, которые были с ним, он видел, как металлический ключ отстукивает сообщения. Белые заверили его, что скоро смогут мгновенно передавать сообщения на расстояния, которые требуют нескольких дней пути. Неудивительно, что собственный народ ему не поверил. Разве можно поверить в такое? А он видел это собственными глазами.
На улице послышалось какое-то движение, и в прокуренное типи втиснулся широченный конский зад. Старики с криками повскакивали с мест, пытаясь вытолкать животное наружу, пока оно не нагадило на пол. Мальчишки никогда не унимались. Стоило одной группе перерасти подобные шутки, как им на смену подрастала другая — и все начиналось с начала. Старый Филин пробрался мимо коня, который от испуга начал лягаться, и выглянул наружу. Конечно, он не рассчитывал никого увидеть. Большая часть деревни спала, а мальчишки никогда не задерживались, чтобы не попасться. Но на этот раз проказник не убежал и громко смеялся в темноте. Старый Филин прищурился, чтобы разглядеть его. Когда глаза привыкли к темноте, он различил белевшую в тусклом свете луны грудь человека. Шутник оказался не мальчишкой, а взрослым, и он стоял, опираясь на новенькую блестящую винтовку «Спрингфилд».
— Добрый вечер, дедушка!
— Вила!
Старый Филин расплакался, его губы задрожали, а по щекам покатились слезы. Он обхватил Медвежонка за талию и прижался головой к груди внука.
— Медвежонок! Ты вернулся!
Он чуть отступил и обошел внука, оглядывая его со всех сторон. Остальные тоже высыпали наружу, и каждый подошел к Медвежонку и похлопал его по плечу. Многим пришлось вставать на цыпочки, чтобы обнять его, — к семнадцати годам Джон Паркер вымахал выше шести футов и был широк в плечах. За последние пять лет ему пришлось наколоть немало дров. И хотя он вспоминал об этом с отвращением, считая женской работой, ему этот труд пошел на пользу. Под золотистой кожей на руках, груди и спине бугрились мускулы. Он протянул руку и ткнул пальцем в живот Санта-Аны.
— Зима будет трудная. Санта-Ана нагулял немало жира.
Санта-Ана запустил пальцы в густые волосы на груди Медвежонка:
— Да и ты вон какую густую шерсть отрастил. Прямо как у настоящего медведя. Верно, зима будет очень холодная.
— Это, кажется, конь Санако. Верно, Медвежонок?
— Так и есть, — проворчал Санако.
— Его было нетрудно угнать, — смиренно произнес Медвежонок.
Санако подобрал повод и увел коня. Остальные пожелали доброй ночи и тоже разошлись по своим типи. Медвежонок следом за Старым Филином вошел внутрь, пригнувшись перед низким входом. Он не забыл повернуть влево и обойти костер по кругу. Сев напротив, он ждал, пока дед потянется за футляром со своей трубкой (Санта-Ана, прежде чем выйти из типи, аккуратно убрал ее).
— Давай, я это сделаю, дедушка…
Медвежонок взял украшенный бахромой футляр, улыбнувшись почти забытому перезвону металлических колокольчиков. Он вытащил трехфутовый деревянный мундштук из узкого кармашка, пришитого к футляру снаружи, и вставил его в отверстие чаши из мыльного камня. Потом вытряхнул из футляра маленькие мешочки и черепаший панцирь, которым Старый Филин пользовался с тех пор, когда ему было столько же лет, сколько сейчас Медвежонку.
Медвежонок сунул пальцы в один из мешочков и подцепил немного бизоньего жира. Потом вытряхнул в черепаший панцирь горку сушеной ивовой коры и растер ее пальцами, смешивая с бизоньим жиром для лучшего горения. Он добавил столько же мексиканского табака и немного ароматной полыни. Крупные табачные листья уже были нарезаны на тонкие полоски и раскрошены. Он как следует перемешал все ингредиенты. Без других примесей ива бы горчила, и дедушка сразу бы понял, что Медвежонок не постарался.
Утрамбовав табак, он вернул трубку Старому Филину, потом разжег ее угольком, который держал двумя зелеными ветками. Старый Филин глубоко затянулся, и его щеки ввалились. Струйка дыма закружилась вокруг его крупного носа и поплыла вверх. Старик со вздохом проводил ее взглядом до самого дымового отверстия.
— У тебя новая трубка, дедушка.
— Да. Старая все же треснула. Но и эта тоже неплохая. — Старый Филин вынул ее изо рта и стал разглядывать, будто видел впервые. — Ее мне сделала Ищущая Добра. Мундштук цельный; а не склеенный. С одного конца она просверлила отверстие и посадила туда личинку. Потом заткнула дырку и поднесла тот конец к огню. Спасаясь от жары, личинка прогрызла сердцевину до самого конца. Какая же умница наша Ищущая Добра!
Старый Филин передал трубку Медвежонку, широко зевнул и потер пальцы и запястья, распухшие от артрита.
— Подумать только — я все же увидел тебя перед смертью!
— Да ты уже много лет говоришь о смерти. А выглядишь точно так же, как в тот день, когда меня забрали.
— То был худший день в моей жизни, дитя мое. Знать, что ты уезжаешь, и не иметь возможности ничего с этим поделать… Я все еще слышу твои крики о помощи. Я проплакал много месяцев. И до сих пор плачу. Даже сейчас…
Он громко всхлипнул и принялся рыться в окружавшей его груде мусора в поисках тряпицы. Старый Филин никогда не был аккуратным и не любил, когда жена и племянница заходили в типи, где он курил. «Вечно они все разложат так, что я ничего не могу найти!» — ворчал он. Тряпицу он так и не нашел и, просто зажав широкую ноздрю пальцем, высморкался прямо на землю. Повторив то же с другой ноздрей, он присыпал лужицу пылью.
— Как ты попал сюда? Где раздобыл винтовку? Там есть еще? А кофе ты не привез?
— Пожалуйста, по одному вопросу за раз… Я привез тебе много подарков. Жаль, что я не видел лица моего белого дядюшки, когда тот обнаружил пропажу своей винтовки, еды, кухонной утвари и трех лучших лошадей. — Медвежонок говорил с запинками, подбирая слова, которыми не пользовался пять лет. — Я притворился, что подчинился дяде. Среди своего народа он считается святым человеком. Но у них неправильная религия. Дедушка, ты не поверишь, если я расскажу, что белые заставляли меня делать.
— Поверю, Медвежонок. Я тоже попутешествовал. До самого дома Великого Белого Отца в Ва-син-тоне. Но продолжай. Я тебе расскажу как-нибудь потом.
— Они остригли мне волосы. Поэтому мне и пришлось ждать до глубокой ночи. Мне стыдно ехать по деревне стриженым, точно женщина. — Он презрительно дернул себя за золотистые кудряшки. — В прошлом году я запретил их стричь. Я сказал дяде, что убью его, если он посмеет дотронуться до них. В прошлом году я стал достаточно большим, чтобы это сделать. Они заставили меня осквернить нашу Мать-Землю. Когда я отправлюсь к Холмам Духов на поиски видения, я попрошу прощения. Я сделаю все, что потребуется, чтобы снова стать одним из Народа.
— Ты по-прежнему один из Народа, но тебе нужно будет доказать, что ты — воин. Как и любому другому юноше.
— Я знаю. Но я потерял столько времени…
— Раньше тебя это не останавливало.
— Я старался практиковаться, но это было трудно. Например, твоя трубка… Мой дядя называет священный табак сатанинским зельем и не терпит его в своем жилище. А лука и стрел я не держал в руках все пять лет. Пять лет мне казалось, будто я дышу, чувствую и вижу сквозь густое облако пыли. Их жизнь душит меня. Я никогда не вернусь. Теперь я достаточно большой, чтобы драться.
Медвежонок замолчал. На кончиках его волос играли отсветы от костра. Он разделся до тяжелых мягких шерстяных домотканых штанов, у которых он вырезал седалище, чтобы было удобнее ездить верхом. Обувь он выбросил, решив вернуться в лагерь босиком. Грудь, плечи и спина были бледными. Темный загар на запястьях и шее резко обрывался там, где начинались воротник и закатанные рукава рубашки.
— Я не видел в лагере типи моего отца.
— Наконечник уехал. Он теперь живет у квахади. Так привычно видеть тебя здесь, что я и забыл, как долго тебя не было. Ты многого не знаешь. Твоя сестра вышла замуж за Странника. У них родился сын. Думаю, ему уже почти три года. С возрастом время летит все быстрее, Медвежонок, и мои годы проносятся, будто стадо бизонов.
— Я слышал о замужестве сестры от человека, который пытался ее выкупить. Он живет по соседству с моим белым дядей.
— Многие из молодежи забрали семьи и уехали жить с племенем Странника. Их называют нокони. Твой старый приятель, Поток, тоже там. Теперь его зовут Волчья Тропа. Северные племена по-прежнему кочуют и грабят. И создают нам всем проблемы.
— Значит, ты их не одобряешь?
— Не одобряю? А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Они делают то, что должны. Я понимаю их чувства. Но нам, пенатека, часто приходится расплачиваться за их набеги. Наши племена велики, хотя уже и не так многочисленны, как когда-то. Наши земли все сокращаются, подобно листьям, усыхающим на жарком солнце. С каждым годом они съеживаются и дичи становится все меньше. Другие племена приходят на наши охотничьи угодья, и нам все время приходится с ними воевать. А еще мы привыкли к товарам белых торговцев. Наши дети требуют сахара, а женщинам нужны яркие краски и ткани. Мы больше не можем избегать белых людей, а победить их мы не в силах. Молодежь этого не знает, а я знаю. Я видел их города, их численность, их магию. — Хоть зрение и начало подводить Старого Филина, будущее он видел вполне отчетливо, и эти видения не давали ему спать по ночам.
— Племя у Странника небольшое, — продолжал он. — Они постоянно переезжают с места на место и отказываются от любых контактов с белыми. Никому еще не удалось их поймать. Чаще всего даже мы сами не знаем, где их искать. А для белых мы все на одно лицо. Они наказывают нас за набеги других, хоть мы и пытаемся следовать пути белого человека. — Старый Филин снова зевнул.
— Ты устал, дедушка. Поговорим завтра. У нас будет много времени для разговоров.
— Хорошо, дитя мое. Спать можешь здесь, у меня.
Старый Филин принялся копаться в своих пожитках в поисках липших бизоньих шкур и бросать их через плечо на землю, чтобы Медвежонок мог устроить себе постель.
— В другом моем типи полно женщин и детей. Обычно я спокойствия ради сплю здесь. Где те подарки, что ты привез?
— Я оставил их снаружи. — Медвежонок знал, что их никто не тронет.
— Ты не привез тех круглых желтых дисков, за которые белые покупают вещи?
— Нет.
— Жаль. Только не говори никому, но я коплю их, чтобы оплатить еще одну поездку в Ва-син-тон.
Медвежонок погасил костер, и они укрылись одеялами.
— Я рад, что ты вернулся, внучек.
— А уж как я рад вернуться, дедушка. — Медвежонок чуть помолчал, вслушиваясь в жужжание насекомых, вой койота вдалеке, фырканье боевого коня и кашель из соседнего типи. — До чего же хорошо дома! Я очень по тебе скучал!
Он еще не успел закончить фразу, как до него донеслось глубокой дыхание и легкое похрапывание деда. Он знал, что с течением ночи храп достигнет громкости, от которой содрогнутся кожаные стены типи.
Медвежонку не составило большого труда восстановить свою репутацию в деревне. Он был крупнее прочих, и хотя команчи восполняли недостаток размера свирепостью, Медвежонок не уступал им и в этом. Он ходил мягкой кошачьей походкой крупного и опасного зверя. На лице его было расслабленное выражение, которое не позволяло противникам определить, как он ответит на нападение или обиду. Он несколько лет дурил белоглазых и стал настоящим мастером блефа. Без лишних слов ему предоставили место в племени.
От участия в состязаниях по стрельбе из лука он благоразумно воздерживался, но зато лучше всех стрелял из винтовки. Когда он жил среди белых, у него имелись боеприпасы для практики, а в племени Старого Филина лишнего пороха не было. Но большинство его друзей детства уже ездили на поиски видения, и многие стали воинами. У некоторых даже были ку. Он уже слышал рассказы о геройской выходке Волчьей Тропы во время налета на караван прошлой зимой. Он знал, что никогда не будет снова чувствовать себя команчем, если не поговорит с духами, которые направят его.
Он с нетерпением ждал, когда Луговая Собачка, его двоюродная бабка, жена Старого Филина, сошьет ему леггины, набедренную повязку и мокасины. Подходящего размера не нашлось во всей деревне, а отправиться на встречу с духами в одежде белых он не мог.
Однажды ночью, спустя почти неделю после того, как он загнал коня Санако в типи деда, Медвежонок никак не мог уснуть. На другой стороне типи храп Старого Филина достиг предельной громкости. Но уснуть Медвежонку мешал не храп, а собственные мысли. Он должен был отправиться на поиск видения, а потом совершить подвиг — проявить себя в бою. Без этого его положение в племени выглядело неубедительно.
Снаружи послышался какой-то шорох, и край стены типи приподнялся. Медвежонок нащупал рукоять большого ножа, который всегда держал рядом с ложем. Под край покрышки типи вкатилась фигура величиной с крупного мальчишку. Одним плавным движением она сбросила накидку и скользнула под одеяло.
— Манита! Маленькая Ручка! — удивился Медвежонок.
Она целыми днями смотрела на него, но ему казалось, что она просто насмехается. Он не мог поверить, что кому-нибудь из женщин может понравиться его уродливая волосатая грудь, его короткие растрепанные светлые волосы, россыпь веснушек на носу и щеках. Девушка приложила тонкие пальцы к его губам, чтобы не дать ему заговорить, но он прижался к ее уху и прошептал:
— Все хорошо. Тут можно хоть из ружья стрелять — Старый Филин не услышит.
Он слегка прикусил мочку ее уха, потом, не раздумывая, провел языком по его внутренней поверхности. Она хихикнула, прижавшись к его груди, и он задрожал всем телом. Он неуверенно провел рукой по ее округлым упругим ягодицами и дальше вверх по мягкой голой спине, чувствуя, как от его прикосновений по ее телу бегут мурашки.
Медвежонок никогда прежде не спал с женщиной. Его сердце колотилось, а язык присох к небу, будто к раскаленному камню. Он не решался заговорить. Он боялся этой маленькой и гибкой мексиканской пленницы больше, чем тех воинов, что он без лишних слов укладывал лицом в землю. Драться он привык, любил и умел. Здесь же было другое дело. Совсем другое. За время жизни среди белых он пропустил не только стрельбу из лука.
Маленькая Ручка легла на него и сладострастно прижалась всем телом, несильно, но настойчиво двигая бедрами. Она терлась щекой о густые волосы на его груди, а он гладил ее, лаская каждый изгиб гибкого юного тела. Он почувствовал, как его член набухает, упираясь в ее бедро. «Что бы сейчас сказали дядюшка Джеймс и пресвитер Дэниэл?» — успел он со злорадством подумать, прежде чем полностью раствориться в ней.
Она перевернулась на спину и теперь направляла его, крепко сжав в ладони его отвердевший член. Раздвинув ноги, она осторожно ввела его в тугое скользкое отверстие. Он вздрогнул, почувствовав, как она плотно обхватила его, ощутил жар ее тела. Но, наткнувшись внутри на туго натянутый щит, он приподнялся на локтях, чтобы не придавить ее своим весом, посмотрел на ее круглое личико и погладил густые волнистые черные волосы.
— У тебя это в первый раз, Маленькая Ручка? — пробормотал он.
— Да. Женщины сказали, что будет больно. Я готова.
— Сколько тебе лет?
— Точно не знаю. Я была совсем маленькая, когда меня захватили. Совсем крохой. Я живу среди Народа почти тринадцать лет. Но я уже могу иметь детей.
— Ты очень красивая.
— Ты тоже красивый, Медвежонок. Говорят, ты скоро поедешь на поиски видения. Я хотела прийти к тебе до отъезда. Некоторые женщины помоложе тоже грозились это сделать. Они никогда не видели мужчин вроде тебя. Ты их завораживаешь. Но я сказала, что обрежу им всем носы, если они хотя бы посмотрят на тебя. — Она озорно улыбнулась ему, и он склонил лицо, чтобы поцеловать ее полные губы.
В первое мгновение ее рот показался мягким и податливым, но она тут же страстно поцеловала его в ответ.
Они занимались любовью всю ночь, под аккомпанемент храпа Старого Филина. Перед самым рассветом, когда Медвежонок, изнуренный и довольный, наконец уснул, Маленькая Ручка выскользнула из типи.
Проснулся Медвежонок рано от того, что чья-то рука трясла его за плечо. Это оказался дед, сидевший возле ложа, скрестив ноги. На его коленях лежали аккуратно свернутые легтины, раскрашенная набедренная повязка и пара расшитых бисером мокасин.
— Весь день собираешься проспать?
Медвежонок отбросил одеяла, и Старый Филин наморщил монументальный нос:
— Фу!.. И чем это ты тут занимался всю ночь?
Медвежонок принялся объяснять, что он не виноват и им воспользовались, но дед поднял руку ладонью наружу и помахал ею из стороны в сторону. На языке знаков это означало приказ остановиться.
— Неважно. Я и так чую. Теперь придется жечь полынь, прежде чем пустить сюда кого-нибудь. Тут повсюду пахнет любовью. Еще решат, чего доброго, что я тут с женщинами развлекаюсь. Санта-Ана тогда до конца жизни будет по этому поводу шутить!
Старый Филин отдал одежду внуку и принялся суетливо расхаживать по типи. Он бросил в костер охапку зеленой полыни и, пока не утих треск зелени в огне, приготовил мясо на завтрак. Не переставая при этом ворчать, он все время держался спиной к Медвежонку, чтобы тот не увидел его улыбку.
— Собираешься отправиться на поиски видения! Ничего важнее в жизни не бывает! А сам тратишь время на женщин!
— Может быть, поиск видения и самое важное событие в моей жизни, дедушка, но теперь я точно знаю, что самое веселое в жизни. — Медвежонок широко зевнул и поплелся к костру.
Ноги его были точно ватные. Он плюхнулся на место и с довольным видом почесал грудь.
— Глупый щенок! Когда поедим, можешь еще поспать. А потом поговорим о твоем путешествии.
Медвежонок вдруг выпрямился и напрягся:
— Я не устал. Поговорим сейчас. Я хочу уехать как можно скорее.
— Хорошо. Что ты должен сделать, сынок?
— Я должен взять с собой совсем немного вещей — шкуру бизона, трубку…
— Трубка для тебя у меня есть.
—.. табак и рог с углями. Одет я буду только в набедренную повязку и мокасины. В пути я четырежды остановлюсь для курения и молитвы. Я буду держаться южных склонов Холмов Духов, чтобы видеть восход и закат солнца. Я не буду есть ничего, пока не придет видение.
Старый Филин протянул Медвежонку маленький кожаный мешочек:
— Это толченая ивовая кора — очень мощное слабительное. Она очистит тебя и приготовит к видению. Поедешь на Орлином Пере.
— На Орлином Пере?! Это же твой любимый конь!
— Возьми его. И это тоже возьми.
Старик принялся копаться в вещах, сваленных вдоль стенки типи. Этот хлам копился всю жизнь. Наконец он вытащил потертый круглый футляр из сыромятной кожи и осторожно открыл его. Футляр был более потертым, чем помнил Медвежонок, и казался меньше, но юноша тут же узнал его.
— Нет, дедушка! Я не могу взять твою священную волчью шкуру!
— Пришла пора отдать ее тебе. Я давным-давно обещал. Мне она больше не нужна. А еще я дам тебе одну из своих песен. Слушай внимательно!
Старый Филин уселся поудобнее у костра, лицом на восток. Он начал петь свою любимую волшебную песню высоким дрожащим голосом. Медвежонок внимательно слушал, расстелив на коленях накидку из волчьей шкуры. Он почти чувствовал, как ее сила перетекает в его ноги. Гипнотическое повторение слов песни усиливало ощущение. Это была самая священная из песен его деда.
В тот же день Медвежонок привязал к подпруге те немногие вещи, что брал с собой, и Старый Филин обнял его. Медвежонок всегда поражался тому, сколько силы было в худом согбенном теле его деда. В глазах Старого Филина стояли слезы, которые тот утирал краем грязной белой куртки, заношенной уже до дыр и выцветшей от старости. Его седые волосы отливали серебром на ярком солнце. Когда Медвежонок обернулся и помахал винтовкой, дед показался ему старым и хрупким.
Оружие Медвежонок взял с собой для охоты и самозащиты во время путешествия. Эта поездка будет дольше обычной — не каждый ездил на поиски видения до самых Холмов Духов.
Он уже выехал из деревни на тропу, которая вела к реке, когда из кустов возникла чья-то фигура.
— Медвежонок, — тихо сказала Маленькая Ручка, — я хотела дать тебе кое-что в дорогу.
Она протянула накидку из бизоньих шкур, развернувшуюся под собственным весом. Накидка была большая — пять футов на семь, и сшита из двух отдельных кусков. Шов посередине скрывала узкая красная полоска. Толстая подкладка из коричневой шерсти с волосом длиной почти два фута делала накидку теплее четырех одеял.
— Пусть она согревает тебя, пока ты не вернешься и пока я не смогу это делать сама.
Медвежонок скатал накидку в тугой рулон, который уложил поперек спины своего коня.
— Мое сердце радуется, Маленькая Ручка. Когда я буду лежать под ней по ночам, я стану вспоминать твое тепло. Но больше всего мое сердце радо тому дару, который ты принесла прошлой ночью. — Он наклонился и поцеловал ее в губы, а потом выпрямился в седле и пустил коня рысью.
В марте следующего, тысяча восемьсот сорок девятого года от торговой фактории фирмы Торреев на месте старого поселения Уэйко выехал армейский отряд. Экспедиции было поручено проложить маршрут для эмигрантов, направлявшихся к золотым приискам Калифорнии. Начальник экспедиции, индейский агент Роберт Нейборз, нанял проводниками пенатека. Экспедиция была мирная, и, благодаря влиянию Нейборза, команчи на нее не нападали.
В апреле отряд разбил лагерь возле одного из холодных источников, бивших из-под камней. Прежде чем влиться в ближайший ручей, источник наполнял небольшое прозрачное озерцо. Высокая холмистая прерия по берегам Канейдиен была живописна в любое время, но более всего — по весне. Над лагерем возвышалась стена деревьев, воздух был свеж, каждая звезда на безбрежном небе блестела так, будто ее только что начистили и повесили на отведенное ей на черном бархате место.
Лошади и мулы пощипывали густую сладкую рожь. Каждое животное объедало аккуратный круг радиусом тридцать футов — насколько позволяла привязь. Хотя отрядом командовал «майор» Нейборз, за порядок в походе и в лагере отвечал армейский капитан Рэндольф Марси. Он ничего не оставлял на волю случая. Каждое животное было дважды стреножено и привязано к кольям. Веревки связывали их передние и задние ноги с каждой стороны. В качестве дополнительной защиты вдоль открытой стороны пастбища были расставлены небольшие островерхие палатки. Само пастбище находилось в широкой излучине ручья. Нападения со стороны воды можно было почти не опасаться.
Проверив конную охрану табуна и дозоры на гребне холма, господствовавшего над лагерем, Марси решил расслабиться. Он с грохотом разложил складное кресло — замысловатую конструкцию из дуба и парусины — и, со вздохом опустившись в него, скрутил самокрутку.
— Эта штуковина выглядит так, будто она живая и хочет тебя проглотить, Рэндольф, — сказал Нейборз.
— Вовсе нет. Так очень удобно. В конце концов, если нельзя позволить себе немного комфорта в таких поездках, какой вообще смысл ехать?
— Думаю, если бы Господь полагал, что человеку надлежит в такой глуши пользоваться складными креслами, то он не стал бы разбрасывать эти прекрасные мягкие камни, на которых так удобно сидеть.
— Вот это жизнь, верно, майор? — Марси выпустил кольцо дыма.
По другую сторону костра Джону Форду было не до отдыха.
— Невозможно сосредоточиться, когда тут такой кошачий концерт!
Он захлопнул Библию с такой силой, что погасил свечу, при свете которой читал. Вот уже несколько часов Старый Филин пел свои волшебные песни. Широко раскинувшись на спине, он пел прямо в огромное звездное небо, чем выводил Форда из себя.
— Не будь брюзгой, Рип, — сказал Марси.
— Вообще-то, Рип, лучше уж слушать пение Старого Филина, чем очередную твою лекцию о трезвости, — добавил Нейборз.
— Все твои беды от того, что ты слишком мало пьешь, — вставил словечко Марси.
— Я совсем не пью, и вы оба это знаете. Алкоголь — ловушка дьявола, чтобы сбить нас с прямого пути. — Джон Форд недавно вступил в общество трезвенников, что давало еще один повод над ним подтрунивать.
— Ну вот, Марси. Сейчас он начнет читать мораль.
— Слушай, а где ты получил такое прозвище — Рип? — сменил тему Марси.
— В Мексике, во время войны. То есть всего год назад. Я был адъютантом. В мои печальные обязанности входило писать письма семьям погибших. Разумеется, каждое письмо я заканчивал буквами «R.I.P.» — «Да упокоится с миром». Отсюда и прозвище.
— Неплохо, — пробормотал Нейборз, перебирая пальцами густые бакенбарды.
Форд уставился в темноту теплой апрельской ночи, в ту сторону, откуда неслось пение.
— Вождь навевает мне воспоминания о детстве, — сказал Форд. — Хрюканье свиней, жалобное пение одинокой лягушки, мычание бычка…
— Чу! — поддержал его Нейборз, приложив ладонь к уху, как будто хотел лучше расслышать. — Ужасная мелодия звонкого гонга. Скорбный вой голодного волка, переходящий в бормотание влюбленного индюка…
— Даже не верится, что этот сухой старик — дикий и жестокий вождь команчей, — сказал Марси.
— Команчи — удивительный народ, — сказал Нейборз. — Я встречался со Старым Филином, с Санта-Аной и с Пахаюкой. Даже этот прохвост Бизоний Горб был там пару месяцев назад.
Форд улыбнулся про себя, вспомнив настоящее имя Бизоньего Горба и то, как они с Уоллесом и Беном Мак-Каллохом перекрестили его почти десять лет тому назад.
Нейборз тем временем продолжал:
— Это было, когда я уговорил их помочь нам разведать маршрут и оставить в покое караваны. Они — очень веселые ребята, Мы целый вечер хохотали, курили и болтали о войне, лошадях и женщинах. В результате мы с ними неплохо поладили.
— А ты достаточно хорошо ладишь со Старым Филином, чтобы попросить его заткнуться, пока я не прибил его уши к борту телеги и не скормил ему его собственные голосовые связки?
— Форд, с тех пор как ты обрел веру, ты начисто утратил чувство юмора, — спокойно ответил Марси.
— Это все из-за трезвости, — откликнулся Нейборз. — Отсутствием веры Рип не страдал никогда. Слышал про знаменитую лекцию о пророке Данииле, которую он прочитал в воскресной школе?
Марси покачал головой в облаке табачного дыма, и майор продолжил:
— Согласно Форду, его звали просто Дэном. Однажды упрямый старый мул занес его в грязный пруд. В общем, обратно в город он приплелся, весь перемазанный черным илом. И народ прозвал его Дэн-и-ил и с тех пор не называл иначе.
— Не может быть! — Марси от смеха подавился дымом. — Ты в самом деле преподавал такое в воскресной школе?!
Джон Форд с важным видом положил руку на потрепанную Библию. Бледно-голубые глаза, высокий лоб и крупный римский нос делали его похожим на патриция.
— Да, так и было.
Марси расхохотался и, почувствовав, как на плечо легла чья-то теплая рука, обернулся. Форд инстинктивно потянулась к заткнутому за пояс штанов револьверу. За спиной Марси стоял здоровенный команч с добродушной улыбкой на приветливом лице.
— Спокойно, Рип, — пробормотал Нейборз. — Это всего лишь Санако.
Команч поднял широкую ладонь в знак мирных намерений, и Марси повернулся к нему лицом. Санако довольно четко отдал ему честь, и Марси по привычке ответил ему тем же.
— Санако. — Индеец ткнул пальцем в широкую грудь и постучал грязным ногтем по серебряной подвеске в форме полумесяца.
— Марси, — ответил офицер, щелкнув себя по медной пуговице на мундире.
Команч вдруг рванулся вперед и заключил его в объятия, едва не удушив Марси запахом медвежьего жира, пота и навоза, которым вождь ради такого торжественного случая натер волосы. Санако видел, что Марси сидел, развалившись в своем кресле, и счел его за главного.
— Amigo, — сказал он, указав сначала на себя, потом на Марси. — Нерменух, amigos, таббай-бо, солдат. Народ — друзья белых солдат.
— А мы — друзья Народа.
Санако жестом предложил Марси подойти поближе к свету. Одной рукой он потянул офицера за рукав, а другой вытащил откуда-то из складок своей охотничьей рубашки грязный и потрепанный листок бумаги. Форд нервничал, и теперь его рука уже твердо лежала на рукояти револьвера. Он слишком долго выслеживал команчей, чтобы доверять им. Марси прищурился, пытаясь разобрать выцветшие и расплывчатые чернила и стараясь при этом на всякий случай держаться подальше от линии огня Форда.
— Майор, не подсветите?
Нейборз вытащил из костра горящую ветку и поднес ее, чтобы Марси мог прочитать текст. Санако обеспокоенно заглядывал ему через плечо.
— Рекомендательное письмо? — спросил Нейборз. — Многие пенатека их возят с собой для беспрепятственного проезда.
— Похоже, оно и есть. — Марси тихонько засмеялся, отчего беспокойство Санако только усилилось.
— Плохо дело?
— Не так хорошо, как могло бы быть, вождь. Вот, послушайте.
Он зачитал бумагу вслух своим друзьям:
Податель сего утверждает, что является вождем команчей по имени Санако, что он — самый большой индеец и лучший друг белых, да и вообще парень что надо. Но мне кажется, что он — полный мерзавец, поэтому держите ухо востро.
Марси сложил листок и вернул его совершенно павшему духом Санако. Тот смял бумагу и бросил в огонь. Повернувшись к Марси, он медленно и хмуро трижды пожал руки. Потом, спокойно и искренне глядя в глаза офицеру, он сцепился с ним правым локтем, прижав его и свою ладони к своему боку. Затем повторил то же самое левой рукой, приговаривая при этом: «.Bueno, mucho bueno»[20], после чего растворился в ночи, оставив троих хохочущих белых.
Последним из вождей пенатека прибыл Пахаюка. Теперь все было готово для встречи с Марси и Нейборзом, на которой предстояло обговорить детали соглашения — возможные маршруты, питание и подарки, которые индейцы получат за услуги проводников. Переводчиком был разведчик-делавар Джим Шоу.
Вожди пенатека торжественной вереницей обошли костер, по своему обыкновению, слева направо. По торжественному поводу каждый нарядился в лучшие одежды. Санако целых два часа крутился перед зеркалом, выдергивая каждый волосок из лица и тела. Когда все расселись и все церемонии были соблюдены, первым встал и заговорил приятель Старого Филина, Санта-Ана. Индеец с классическим профилем, завернувшийся в шкуру на манер тоги, напомнил Джону Форду римлянина, обращающегося к сенату. Широкое и добродушное лицо подтверждало искренность его слов.
Начал он с рассказа о том, как Народ впервые пришел на эти земли и как добра была к ним эта земля. Он подробно описал их образ жизни и странствия, их войны и победы за последние несколько столетий. Он заверил, что его люди смогут провести своих белых братьев через каждый холм и каждый ручей в этих местах. Через час он завершил свою речь.
Приложив руку к сердцу, он поклялся в неизменной любви к белым:
— Нет нужды размещать солдат на земле Народа, — сказал он. — Войны с Соединенными Штатами не будет. Я — не ко-манч. Я — американец.
Следующим трубку принял Марси. Сделав затяжку, он встал и заговорил:
— Мы знаем, что вы любите нас, и это взаимно. Я сам — не совсем американец, а самый настоящий, стопроцентный, закоренелый команч!
— Закоренелый? — Шоу посмотрел на Марси, не зная, как это перевести.
— Можешь это опустить, Джим. Солдаты размещены здесь для вашей защиты, jefe. Они должны защитить вас от дурных белых.
После Марси заговорил Старый Филин:
— Вы говорите, что войска находятся здесь для нашей защиты. Я знаю, что это не так. — Он обернулся к агенту Ней-борзу. — Когда год назад вы проводили черту, вы говорили, что мы сможем ездить охотиться на юг, если захотим. Нужно будет только обратиться за разрешением к капитану из форта. Я хотел отправиться на юг на охоту с отрядом из восьми стариков с женщинами и детьми. Я обратился за разрешением, но капитан мне отказал. Я сказал ему, что со мной не будет воинов — только мои друзья, старики. Что нам нужно мясо, чтобы кормить семьи. Но он все равно отказал. Я сказал, что я — старый человек, что я охотился в этих прериях еще до его рождения, до того как пришли белые. Без толку. Теперь вы хотите, чтобы мы помогли вам проложить дорогу для новых белых. А как с нами будут обращаться, когда они придут? — Старый Филин явно много думал об этом проекте и после того, как дал согласие на него.
«Черт бы побрал того офицера!» — подумал Нейборз и встал, чтобы заверить вождя:
— Дорога, которую мы разметим, проведет людей через ваши земли. Они здесь не останутся. Они идут на другую сторону, чтобы копать желтый металл, который белые считают волшебным.
Уж Старый Филин должен был это понять. Хитрый старый козел запросил опиату монетой. Должно быть, собрался еще раз съездить на восток и понимал, что за проезд на пароходе не удастся расплатиться лошадьми и мулами.
— Обещаю, вождь! — Нейборз поднял руку, чтобы придать своим словам больший вес. — Люди, которые поедут по этой дороге, не причинят вам вреда. Они даже не будут техасцами. Они пройдут, и больше вы их не увидите. Они пронесутся, словно ветер, и скроются на краю света.
Роберт Нейборз был хорошим и честным человеком, другом индейцев. Он был уверен, что говорит правду.