Странник рассматривал изображения, грубо нарисованные углем на сложенном куске коры, который он нашел на самом большом из тополей. Тот был вставлен в зарубку, оставленную топором.

— Пахаюка собирается встать лагерем на Канейдиен. Это хорошо. Если зимой станет скучно, можно грабить караваны, идущие в Санта-Фе.

— А вот и следы. — Надуа спешилась, чтобы получше рассмотреть отпечатки копыт на краю перепаханной тропы, оставленной кочующей деревней. — Они были здесь всего два дня назад, утром.

Она провела рукой по примятой копытами траве, к которой пристал песок. Тонкий сыпучий слой песка означал, что трава была влажной от утренней росы, когда были оставлены следы. А с позапрошлого утра не было ни дождя, ни росы.

— Пахаюка все еще ездит на своем гнедом — том, что с большими копытами, — сказала Надуа. — Но долго тот не протянет. Он уже начинает беречь переднюю левую ногу.

Надуа разглядывала следы сквозь слезы. При виде округлых отпечатков в мягком песке нахлынули воспоминания. Она знала отпечатки этих копыт так же хорошо, как стежки швов на покрышке своего типи.

Когда они въехали на место оставленной стоянки, то сразу стало ясно, что последними здесь разбивали лагерь команчи, хотя кайова тоже предпочитали ставить подобные типи. Отверстия для дыма были пятнадцать дюймов в поперечнике вместо двадцати четырех, и на месте каждого типи четыре ямки в земле, оставленные основными шестами, были больше, чем остальные три. По тому, как расположены шесты типи, Надуа могла издалека определить, принадлежит стоянка кайова или одному из племен команчей. Когда женщины кайова укладывали шесты поменьше на три более толстых, те образовывали вокруг дымового отверстия спираль. Шесты в типи команчей группировались между четырьмя основными.

Надуа пустила лошадь галопом и обогнала Странника.

— Ты куда, женщина? — крикнул он ей вслед.

— Я хочу скорее их увидеть. Поспешим!

Он рассмеялся и чуть сжал коленями бока Мрака. Конь легким галопом пустился вдогонку, и остальной отряд ускорил шаг. Странник поморщился, подумав о предстоящих днях пути. Торопясь добраться до места, Надуа и Имя Звезды по утрам станут разбирать типи еще до того, как он, Глубокая Вода и Волчья Тропа проснутся. Да уж, пока они не встретят племя Пахаюки и свою семью, покоя не жди!

— Имя Звезды, давай! — крикнула Надуа и помахала руками. — Они всего в двух днях пути от нас!

Имя Звезды пустила лошадь галопом, и они вдвоем понеслись по холмам наперегонки — гривы и хвосты лошадей так и развевались на ветру.

Надуа встала Ветру на спину.

— Даю тебе фору! — крикнула она Имени Звезды.

Странник лишь качал головой, глядя, как они исчезают вдали.

Надуа была хорошей матерью и не оставляла сына, но сегодня за Куаной приглядывала Изнашивающая Мокасины и ребенок ехал на ее лошади. Скоро он уже достаточно повзрослеет, чтобы ездить привязанным к седлу собственной лошади.

Стайка женщин и девушек, собравшаяся возле типи Разбирающей Дом, в этот раз была больше обычного. Все они говорили, что пришли поработать, но как раз о работе-то и думали меньше всего. Шитье сиротливо лежало на шкурах, расстеленных вокруг. Шила были воткнуты в незаконченные швы. Скребки покоились на недовыделанных шкурах. Теперь скребки были в основном металлическими, как и шила с иглами, а у некоторых женщин одежда была сшита из сине-белого полосатого тика и красного ситца, привезенных торговцами. Блузы быстро мялись и пачкались, но женщинам нравились их яркие цвета.

Большинство из них сидело вокруг малыша Куаны. Тот был просто без ума от свалившегося на него внимания. Он со смехом подползал к кому-нибудь и садился прямо в красную пыль, теперь густо покрывавшую его голый зад. Когда он протягивал пухленькие ручонки и улыбался, перед взглядом его блестящих синевато-серых глаз не мог устоять никто. Его передавали с рук на руки, не забывая сказать при этом, какой он красавец.

Когда он устал ползать, восьмилетняя Ласка помогла ему встать, и он тут же с радостным криком опрокинулся назад на ближайшие гостеприимные колени. Ласка помогала ему подняться, и он повторял трюк, пока все женщины не начали смеяться вместе с ним. Его смех был таким заразительным, а ласковое солнце таким пьянящим! В эти дни стояла необычно мягкая для декабря погода.

Надуа, Черная Птица, Имя Звезды и Ищущая Добра наблюдали за Разбирающей Дом. Они ждали, пока та закончит наносить контуры рисунка на покрышку типи Надуа. Покрышка была накинута на раму из шестов, чтобы изображение выглядело точно так же, как оно будет выглядеть после установки типи. Пользуясь очищенной от коры ивовой веточкой вместо линейки и узким плоским куском кости вместо кисти, Разбирающая Дом тщательно прорисовывала черной краской линии, выдавленные на коже заостренной палочкой.

Надуа стояла рядом с флягой воды, которой поливала шкуру, пока мать работала. Знахарка подогревала на огне воду, в которую сыпали цветной порошок, — горячая краска лучше впитывалась. Она на ощупь находила хворост и подкладывала его в огонь, проверяя жар костра ладонью.

— Готово… — Разбирающая Дом отступила, чтобы взглянуть на работу. — Помогите снять.

Остальные ухватились за край тяжелой покрышки, стащили ее на землю и расстелили. Пока сохла черная краска, женщины размешивали желтый порошок в жидкую кашицу. Этой краски понадобится немало, чтобы заполнить огромное солнце, контуры которого нарисовала Разбирающая Дом. Краску разливали куда придется — в чугунные сковородки, в большие черепашьи раковины, в роговые чашки, в бурдюки из бизоньих желудков. Солнце было пяти футов в поперечнике, и от него в четырех направлениях отходили пучки черных линий. По кругу между прямыми линиями были начерчены ломаные, обозначавшие солнечные лучи. Кисть каждая из женщин выбирала по собственному вкусу. Черная Птица всегда делала ее из жеваной ивовой ветки. Надуа же больше нравилось рисовать концом тазовой кости. Благодаря ее пористой структуре краска ложилась гладко. Разбирающая Дом заполняла большую площадь рисунка, выдувая краску через полую кость. Имя Звезды и Ищущая Добра энергичными движениями втирали ее во влажную кожу пучками бизоньего волоса.

Изнашивающая Мокасины и Знахарка делали клей, который должен был закрепить краску на влажной шкуре. Возле них лежала огромная охапка листьев опунции, которые они давили между плоскими камнями. Стекавший липкий сок после высыхания должен был придать рисунку блеск и защитить его от воды. Заслоняющая Солнце, первая жена Пахаюки, была слишком грузной, чтобы наклоняться над покрышкой, поэтому свою работу она делала рядом со Знахаркой и Изнашивающей Мокасины. Она нанизывала на длинный кожаный ремень крошечные высушенные оленьи копытца. Надуа собиралась подвесить их на самый длинный шест типи, чтобы они весело постукивали на ветру.

За работой женщины говорили без умолку — нужно было обменяться новостями за два года, и они старались не терять времени. Слушая их, Надуа чувствовала себя так, будто никогда не покидала деревню матери. Ей казалось, что она осталась такой же частью этой жизни, какой была и раньше.

— Сегодня приехал дозорный из племени Старого Филина, — сказала Разбирающая Дом. — Они скоро придут и встанут лагерем вместе с нами.

— Значит, он вернулся из поездки в дом Великого Белого Отца в Ва-син-тоне?

— Да. Говорят, он несет неслыханную чушь. Санта-Ана даже грозится сменить ему имя на Исоп — Лжец. Но рассказывает он интересно. Зимой скучать не придется. — В волосах Разбирающей Дом появились тонкие, словно прочерченные карандашом, серебряные линии, но в остальном она ничуть не изменилась. — Весной Старый Филин, Санта-Ана и Пахаюка согласились встретиться с вождями из Ва-син-тона. Мы получим новые подарки.

При мысли о таких активных связях с белыми Надуа стало не по себе, но она промолчала.

— Останетесь на зиму с нами, Надуа? — спросила Ищущая Добра.

— Разумеется.

— Ничего не разумеется, — откликнулась Знахарка. — Говорят, вы, нокони, нигде не задерживаетесь больше чем на день-два.

— Нокони? — одновременно переспросили Имя Звезды и Надуа.

— Да. Ты разве не слышала, внучка? Так называют ваше племя — «странники».

— Странники — нокони… Мне нравится, — сказала Имя Звезды. — Нам подходит. Нас называют нокони.

— Я слышал, — ответил Странник.

По другую сторону занавеса из шкур, разделявшего типи, слышалось глубокое дыхание Найденыша. После всех трудов и многочасовых скачек и игр с другими мальчишками он легко засыпал по ночам.

— Золотая моя, мне, как всегда, не сидится на месте. И другим воинам тоже. Мы собираемся напасть на караваны, которые идут вдоль Канейдиен. Может быть, они везут те самые новые ружья.

— Я пойду с тобой.

— А как же наш сероглазый малыш? Ты бросишь нашего сына?

— Брошу?! — Надуа положила ладонь на спину Куаны, спавшего между ними на животе. — Да я и так не всегда знаю, где он. Ласка все время упрашивает отпустить его с ней, и они играют почти весь день. А Разбирающая Дом с трудом отрывает его от Изнашивающей Мокасины. Они со Знахаркой отправляются собирать травы, а он едет на лошади с кем-нибудь из них. Найдется немало женщин, желающих о нем позаботиться. Да и Имя Звезды беременна и после этого набега какое-то время не сможет покидать лагерь.

— Я не говорил, что Имя Звезды тоже может пойти.

— Конечно же может! Она ведь моя сестра! И стреляет она лучше Тощего Урода.

— Только больше никому этого не говори.

— А разве не так? Да и я стреляю лучше!

— Да, это верно, — вздохнул Странник. — И почему я не женился на Красноногой? Она-то не упрашивает Бизонью Мочу взять ее в набег. И никогда не обгоняет его в беге.

Надуа легонько стукнула его кожаной подушкой:

— Ты тогда наступил на колючку.

— Мне тоже хочется думать, что только поэтому ты и победила. Хорошо. Только по возможности держись за спинами воинов.

— Странник, не беспокойся. Никто меня у тебя не украдет.

— Пока я жив — никто.

Караванщики наводили порядок после переправы через болото возле одного из притоков Канейдиен. Последний фургон — синий кузов с ярко-красными колесами в пурпурно-бурых пятнах грязи — катился с берега к броду. Берег был таким крутым, что казалось, будто фургон вот-вот опрокинется вперед. Тормоза буквально впились в колеса с пронзительным скрежетом.

Те, кто переправился, пытались вытащить свой фургон из грязи, перемешанной другими повозками. Одни раскидывали лопатами красный песок и лежавшую под ним голубую глину, покрывая все вокруг пурпурной грязью, и, стоя по колено в густой жиже, с проклятиями и кряхтением упирались плечом в огромные колеса. Другие срезали кусты и бросали ветки перед телегами, чтобы дать колесам более надежную опору.

По меркам Санта-Фе, это был небольшой караван, последний перед наступлением зимы, ледяное дыхание которой заставит забыть о торговле до весны. Караванщики спешили — им не терпелось доставить одиннадцать огромных питтсбургских фургонов в безопасный Канзас-Сити. В каждый из этих фургонов было впряжено по десять или двенадцать мулов, и каждый фургон вез по пять тысяч фунтов груза.

Домашняя утварь и рулоны тканей, привезенные на запад, уже были обменяны на меха, древесину и серебряные и золотые самородки с новых россыпей к югу от Санта-Фе. У менее опытных торговцев при себе были еще и неходовые товары, оставшиеся нераспроданными к концу торгового сезона. Кроме того, каждому человеку для двухмесячного путешествия требовались припасы: по полсотни фунтов муки и копченого мяса, десять фунтов кофе и двадцать — сахара, плюс бобы, соль и твердые плоские хлебцы, которые некоторые называли сухарями.

За телегами тянулась вереница запасных мулов, то и дело пытавшихся украдкой отщипнуть пучок дикой ржи или пожевать мескитовых бобов. Их неподкованные копыта уже стерлись и начали скользить на траве. Гремели хомуты и цепи, позвякивали колокольчики, щелкали хлысты — каждый из погонщиков норовил занять место в голове колонны. Никто не хотел тащиться в хвосте, задыхаясь от пыли и увязая в грязи, перепаханной колесами и копытами впередиидущих.

— Готовы! — один за другим кричали те, кто мог тронуться в путь немедленно.

— В колонну! — Старший по каравану пытался поддерживать порядок, но это было неблагодарное дело — каждый полагал, что старшего выбирают только для грязной работы и командования кем угодно, но только не им.

— Строиться! Раз, два, три! — В воздухе зазвенели крики погонщиков.

Защелкали ружейные выстрелы — это ехавшие в голове стреляли по гремучим змеям, ползшим вдоль караванной тропы. К борту одного из фургонов была прибита кожа — выдубленная, туго натянутая, цвета темной меди. Человеческая. Этому каравану уже доводилось сталкиваться с индейцами либо в этой поездке, либо на пути из Канзаса.

С высокого гребня, протянувшегося вдоль Канейдиен, Странник со своим отрядом наблюдал за растянувшейся на несколько миль вереницей фургонов. Их вздымающиеся белые тенты покачивались на холмах, словно паруса в океане. Воины были готовы к встрече. Они подвязали вверх хвосты коней и обернули накидки вокруг поясов. Каждый был раскрашен и вооружен копьем и топором. Щит, лук и стрелы были наготове. Винтовки, у кого они были, свободно лежали на сгибе локтя. Никто не разговаривал. Каждый знал, что нужно делать. Они уже делали это сотни раз. Странник сжал в зубах боевой свисток, готовясь дать сигнал к атаке. Время для нее было выбрано идеально. В его отряде — полсотни воинов против двадцати пяти белых. К тому же люди там, внизу, были слишком заняты своими фургонами и грязью и даже не замечали индейцев, ожидавших на гребне под прикрытием густых кустов. Костяной свисток Странника издал короткий пронзительный сигнал — крик атакующего орла.

Отряд с боевыми кличами атаковал плотным клином, стремительно налетев на противника со склона. Надуа и Имя Звезды, охваченные общим возбуждением, мчались за остальными и громко кричали. Торговцы поняли, что ставить фургоны в круг для обороны уже поздно. Они лихорадочно стаскивали на землю ящики, бочки и тюки — сколько успеют — и с криками укрывались за ними.

От переливистого боевого клича команчей волосы на головах врагов вставали дыбом, сердца бешено колотились, а скот в панике разбегался. И в этот раз клич тоже не подвел. Вокруг фургонов творился кромешный ад.

— Черт! Парни, я сломал шомпол! У кого есть запасной?

— У меня ствол забит!

— Черт меня побери! — Лен Уильямс перевернул винтовку вверх ногами и принялся ее трясти. — Я загнал пулю в ствол, а порох не засыпал!

Ему не впервой было сталкиваться с команчами, но каждый раз приходилось понервничать.

В общей суматохе командовать пытался каждый. Но это было бесполезно — ничего нельзя было расслышать сквозь вопли индейцев, стук копыт, ржание мулов и ружейную трескотню!.

Большая часть воинов образовала огромное кольцо и носилась вокруг фургонов, все больше сжимая оцепление, пока часть всадников не оказалась на расстоянии выстрела. Индейцы свешивались с коней, укрываясь от огня противника, и стреляли из-под шей животных. Выскочив за пределы досягаемости пуль, они перезаряжали на скаку оружие. Воины Странника дразнили караванщиков. Они скакали, сидя на конях задом наперед, или вставали в седлах, показывая противнику неприличные жесты и выкрикивая оскорбления и вызовы на бой.

Семнадцатилетний брат Имени Звезды, Волчья Тропа, не утерпел: оторвавшись от кольца всадников, он устремился прямо к фургонам сквозь неровное желтоватое кольцо порохового дыма, опоясывавшее баррикаду из ящиков. Его клич больше походил на тявканье щенка, которому наступили на хвост, но в сторону он не отклонился. Повиснув на противоположном боку своего коня, он промчался вдоль баррикады и присоединился к остальным. Потом дважды повторил этот трюк.

На последнем заходе он свесился с открытого бока коня и, вытащив нож из-за пояса, срезал хвост одного из мулов. С торжествующим воем, размахивая над головой окровавленным трофеем, он присоединился к кружащимся всадникам.

Пока остальные отвлекали караванщиков, Странник и Глубокая Вода с небольшим отрядом поехали осматривать последний фургон, застрявший по ступицу колеса в грязи и стоявший теперь в ручье. Погонщики бросили его при первых же звуках боевого клича и спрятались под стоявшими впереди фургонами.

Теперь Странник обшаривал фургон в поисках оружия. Найдя старую винтовку, он отдал ее Надуа. Та терпеливо ждала, будто вокруг не происходило ничего необычного. Остальные начали перегружать товары на запасных животных, которых привели Имя Звезды и Надуа. Потом Странник осмотрел поле боя.

Дело явно шло к затяжной перестрелке, и если она будет продолжаться, другие воины могут последовать безрассудному примеру Волчьей Тропы и кто-нибудь из них может погибнуть. Потерять воина было намного хуже, чем вернуться без скальпов. К тому же отряд уже захватил богатую добычу и запасных мулов и лошадей из табуна торговцев. Пора было уходить.

— Странник! — позвала его Надуа из фургона, который помогала разгружать. — Что делать с этим?

В каждой руке она держала по бледно-желтому бруску металла — золота в слитках.

— Оставь! Слишком мягкое, чтобы лить пули. А вот свинец возьми!

Увидев, что женщины вместе с Глубокой Водой закончили работу, он снова дал короткий сигнал. Волшебный круг воинов начал распадаться. Следом за Волчьей Тропой они двинулись к холмам на юге и дальше в сторону Столбовой равнины.

Лен Уильямс наблюдал за их отходом в подзорную трубу. Вокруг раздавались облегченные возгласы караванщиков. Компаньон Уильямса внимательно посмотрел на него:

— Чего ты там высматриваешь, Лен? Думаешь, краснопузые вернутся?

— Нет, думаю, они ушли, Билл. Но вот погонщики у них какие-то странные. Кажется, это были женщины, и одна из них, похоже, белая. Пожалуй, готов поклясться, что она белая.

— Как думаешь, кто она?

— Не знаю. Но мой сосед из графства Лаймстоун все еще разыскивает свою крошку-племянницу. Ее угнали… лет десять назад, а то и больше. Ее звали Паркер. Синтия Энн Паркер. Ходят слухи, что ее видели в этих краях.

— Ха! Да команчи уже столько детей украли, что у них, наверное, половина племени белые.

— Пожалуй, ты прав. — Уильямс повернулся, чтобы пойти помочь с погрузкой фургонов. — Но все же не вредно будет рассказать об этом Джеймсу Паркеру, когда увидимся с ним.

Стояла середина марта тысяча восемьсот сорок шестого года. Надуа сидела перед своим типи и скребла шкуру. Собака, постаревшая уже настолько, что при кочевках всегда ездила на волокуше, нежилась под утренним солнцем. Время от времени она переползала вслед за пятном солнечного света, медленно двигавшимся вдоль изгороди из срезанных кустов, поставленной для защиты типи от ветра.

Куана играл в одну из своих любимых игр — на кривеньких ножках он подходил к Собаке и падал ей на спину, обхватывая ее руками, от чего у животного перехватывало дух. Со страдальческим вздохом Собака вставала, стряхивала с себя ребенка, переходила на другое место и, свернувшись как можно плотнее, укоризненно смотрела на Надуа. Куана смеялся и ковылял за ней. Ребенок постоянно требовал внимания, и Надуа обрадовалась, увидев Ласку.

— Ласка, спаси Собаку. Боюсь, она скоро не выдержит и укусит его.

Ласка подняла Куану на руки. Годовалый малыш был велик для своего возраста, грозя вот-вот стать неподъемной ношей для девятилетней девочки.

— Таме-ци, любимый братишка, хочешь послушать рассказ о том, откуда у кузнечика такой красивый наряд? — Ласка села на солнце рядом с Собакой, посмотревшей на девочку с благодарностью, и усадила Куану на колени.

Надуа скребла шкуру, и ей казалось, будто она слышит, как эту историю рассказывает мать Ласки, Ищущая Добра, теми же словами и с теми же интонациями. А когда отец придет домой, Куана непременно заберется к нему на колени и начнет пересказывать эту историю, лепеча на свой манер.

Она так заслушалась, что даже не заметила приближавшегося к ней мужчину, пока его тень не упала на шкуру, натянутую на колышках. Краем глаза она заметила, как Ласка исчезла за изгородью, утащив за собой протестующего Куану. Собака вскочила, вздыбив шерсть на затылке, и утробно рычала.

Сначала Надуа увидела сапоги — большие, запыленные. Кожа на них потрескалась от воды и жаркого солнца Техаса. Взгляд ее скользнул вверх по мятым мешковатым штанам, покрывшимся пятнами в долгой и трудной дороге. Человек стоял спиной к солнцу, и вокруг его головы, казалось, сиял нимб. Прикрыв глаза ладонью, она прищурилась, чтобы разглядеть его лицо. Когда он заговорил, Собака залилась истеричным лаем.

— Синтия Энн, послушай: я — друг. Друг. — Лен Уильямс постучал себя по груди. — Я пришел, чтобы увезти тебя домой.

Его слова прозвучали для нее неразборчивой мешаниной звуков, но показались смутно, тревожно знакомыми. Она чуть откинулась назад и вытащила нож. Она вспомнила, как бесследно исчез Медвежонок. Не то от воспоминаний, не то от яркого солнца, бившего в лицо, в ее глазах выступили слезы. Белоглазым ее так просто не забрать! Она убьет его!

Лен Уильямс попробовал снова:

— Синди Энн, помнишь, как тебя зовут? Помнишь свою маму? Своего дядю Джеймса? Они хотят, чтобы ты вернулась.

Не сработало. Она совсем одичала. К тому же — муж и ребенок. Но это точно была Синтия. У нее были такие же пронзительные голубые глаза, как и у всех Паркеров. И нос с подбородком были как у матери. Она стала миловидной женщиной. Но она горбатилась над вонючей шкурой, как любая другая скво в этой деревне. Ничуть не лучше рабыни. Волосы были заплетены в косы, а лицо страшно раскрашено. На солнце она загорела не хуже какого-нибудь чернокожего. Уильямс разглядывал ее, стараясь отыскать любые следы плохого обращения. Потом заметил слезы, струящиеся по щекам.

— Они тебя бьют, Синтия? Они грозили причинить тебе боль, если станешь со мной разговаривать?

Он присел, чтобы получше разглядеть лицо Надуа, и ее окатил отвратительный запах его пота. Она вскочила и бросилась бежать, словно перепуганный олень. Собака, прежде чем последовать за ней, тяпнула Уильямса за ногу.

Уильямс покачал головой и похромал к типи Пахаюки, где его ждали члены совета. Переговоры возобновились. Но теперь он был уверен, что нашел пропавшую девочку Паркеров. Но даже если это не она, ее нужно вытащить из этих ужасных условий.

— Вождь, я отдам вам двенадцать мулов вместо десяти и все товары, которые у меня остались.

Товаров было примерно на три сотни долларов. Дорого. Уильямс не сомневался, что Пахаюка хитрит, стараясь задрать цену повыше. Пахаюка на ломаном испанском снова попытался объяснить положение этому неотесанному белому. Он тянул время, дожидаясь, пока Странник вернется с охоты.

— Я не могу продать ее. Она принадлежит мужу. И он точно ее не отдаст. И отец с матерью ее не отдадут.

Уильямс закусил губу — ее мать жила в графстве Лаймстоун, а не в лагере язычников!

— Но ты же вождь! Ты можешь уговорить ее мужа. Или просто дай мне увезти ее, а я оставлю здесь товары и животных. Муж сразу забудет про нее, как только увидит, какую цену за нее дали.

Снаружи донесся шум: крики, топот копыт и перестук стрел в колчанах спешивающихся всадников. В типи вошел Странник, за ним — Испанец, Глубокая Вода, Хромая Лошадь и Рассвет. Найденыш остался присматривать за лошадьми. И он сам, и его конь еле дышали. Он несся во весь опор, чтобы побыстрее встретить охотников и передать им предложение белого, а потом пришлось гнать коня изо всех сил, чтобы угнаться за остальными, когда они поспешили в деревню.

С приходом Странника в типи стало тесно не только от количества людей, но и от распиравшего его гнева. Пятеро вошедших сели и молча выслушали объяснения Пахаюки. Тот говорил быстро, опасаясь, что Странник в порыве ярости нарушит обычаи гостеприимства. Никогда еще за двадцать пять лет знакомства он не видел Странника таким злым. Даже тогда, когда тот уезжал мстить за друга и брата.

Странник принял трубку. Он не потрудился даже говорить по-испански или на языке жестов. Ему было все равно, понимает ли его белый, да и говорить-то было не о чем.

— Если этот человек со своими мулами и побрякушками не уберется отсюда до ночи, я его убью. Если он дотронется до Надуа или моего сына, я его убью.

— Давай не будем говорить об убийстве, племянник мой, которого я люблю как сына. Этот человек попросил о гостеприимстве в моем жилище. Ему не причинят вреда, — сказал Пахаюка.

— Вот пусть он и остается тогда в твоем жилище!

Все члены совета затаили дыхание. Воины никогда не выясняли отношения в совете.

— Никто не убьет того, кому я дал приют в этой деревне. Хочешь обесчестить меня, сынок? — спокойно сказал Пахаюка.

Странник понимал, что они сцепились не на шутку, и постарался снять напряжение. Этот вонючий белый не стоил того, чтобы затевать ссору с Пахаюкой.

— Я не стану убивать его, дядя. Но больше никаких разговоров о продаже Надуа, матери моего сына!

Он встал, завернулся в накидку и вышел из типи. За ним последовали друзья.

На следующий день нокони, «странники», уехали. На месте их типи остались лишь голые вытоптанные круги. Они ни словом, ни жестом не обмолвились о том, куда едут. Но по всему пограничью за ними тянулся след — Странник со своими воинами нападал на белых. И повсюду, куда бы он ни отправился, Странник искал многозарядные ружья, ставшие его навязчивой идеей. Он понимал, что без этого оружия его воинам не выжить в войне против белых.

Белых тоже мучал вопрос о том, где достать револьверы. Их больше не производили. В ноябре тысяча восемьсот сорок шестого года Сэм Уокер отправился на восток, чтобы купить хотя бы несколько. «Приятно снова побывать дома. Вот только народ здесь такой холодный — что твои накрахмаленные воротнички да простыни! Похоже, крахмал придает жесткость их позвоночникам». В сравнении с техасцами они казались слабыми и тупыми.

Прохожие удивленно рассматривали приезжего, шатавшегося по улицам Вашингтона в кожаной одежде и потрепанных мокасинах. Он чувствовал себя оторванным от всего родного и заброшенным в чужую страну. Даже язык казался чужим! Да еще эти политики! Боже, упаси от них! Он считался человеком терпеливым, но даже его терпение было уже на исходе. Судьба всего фронтира зависела от жителей восточных штатов, а они и понятия не имели, что там творится.

Уокер вернулся в родной Мэриленд, на ферму неподалеку от Вашингтона, чтобы навестить семью и забрать патент на чин капитана вновь сформированного полка конных стрелков армии Соединенных Штатов. Война с Мексикой уже была объявлена.

— Пока будешь дома, Сэм, — напутствовал его Захария Тейлор, — завербуй для нас солдат и закажи те многозарядные пистолеты, о которых вы с Хейзом мне все уши прожужжали.

Генерал на мгновение погрустнел, что с ним случалось редко, и почесал жидкие седые бакенбарды, обрамлявшие квадратное лицо.

— Нам не помешает любая помощь. У мексиканцев только вдоль границы больше войск, чем во всей армии Соединенных Штатов.

— Слушаюсь, сэр! — Уокер развернулся, чтобы уйти, как обычно забыв отдать честь.

— И еще, Сэм… Постарайся вести себя как солдат. Надень форму. Ты ведь теперь в армии, а не среди этой шайки буйных оборванцев, которую вы зовете рейнджерами!

Сэм широко улыбнулся в ответ и вышел, не дав никаких обещаний и так и не отдав честь.

Теперь он сидел в замызганной пыльной одежде и мягких мокасинах, почесывая левую пятку через дыру в подошве. На столе перед ним лежала синяя драгунская фуражка с мягким козырьком, золотым орлом и буквой «R» на кокарде. А вот облегающая форменная куртка с блестящими эполетами осталась висеть в доме матери — он так ни разу ее и не надел.

Сэмюэль Уокер сидел в нью-йоркской конторе Сэмюэля Кольта. Если, конечно, можно было назвать конторой облезлую комнатушку в бедной части города. Стены были увешаны пожелтевшими и оборванными по краям плакатами с рекламой нюхательного табака, патентованных лекарств и политических кандидатов. Через запыленное оконце до Сэма доносились грохот тяжелых телег по булыжным мостовым и визгливые выкрики уличных торговцев.

Как ни плох был Вашингтон с его немощеными улицами, недостроенными зданиями и непролазной грязью, но в Нью-Йорке было еще хуже. Сэмюэль Морзе всего пару лет как довел до ума свой телеграф, а все крыши уже были опутаны проводами. Над городом постоянно висела пелена угольного дыма, и воздух переполняла вонь от навоза, оставленного тысячами тягловых животных. Улицы задыхались от огромных телег и полчищ народа.

Уокер сидел, уперев ноги в мокасинах в перекладины деревянного кухонного стула с прямой спинкой. Кроме стульев, на которых они с Сэмом Кольтом устроились, в конторе имелся еще старый исцарапанный стол. В кармане Уокера лежало письмо, написанное ему Кольтом в порыве отчаяния примерно два месяца назад:

Я так много слышал о ваших с полковником Хейсом победах с помощью моего изобретения, что давно хочу с вами лично познакомиться и получить от вас честное описание разных случаев, когда мое оружие было полезно.

Старые офицеры нашей, армии не терпят никаких посягательств на старые и проверенные средства ведения войны, поэтому мне не удалось поставить свое оружие армии в количестве, достаточном для получения большой прибыли.

Последнее предложение ловко приукрашало действительность: Сэм Кольт вообще не получал никакой прибыли. Он был банкротом. Его оружейный завод закрылся, а те немногие револьверы, которые он успел сделать, тут же разобрали люди, отправлявшиеся в Техас. Сэм Уокер в ответ написал Кольту об успешном применении его револьверов в стычке на реке Педерналес, где они обратили в бегство семьдесят команчей, и предложил некоторые изменения, которые улучшили бы конструкцию.

Кольт повсюду искал модель «Патерсон», о которой говорил Уокер. Ему нужно было показать предложенные усовершенствования. Но разыскать такой револьвер не удалось даже его изобретателю. В конце концов он заказал у оружейника револьвер, который теперь лежал между ними рядом с драгунской фуражкой Сэма. Уокер взял револьвер и взвесил его в руке.

— Он должен быть тяжелее, чтобы при необходимости можно был орудовать им вместо дубинки. И калибр желательно бы побольше — не меньше сорок четвертого. И можно приладить к нему спусковую скобу?

— Конечно. Это нетрудно.

Кольт весь обратился во внимание и наклонился вперед. Его выпученные карие глаза горели почти фанатичным блеском, когда он говорил о своем изобретении, а густые волосы были такими же неряшливыми, как и его правописание.

— И упростить механизм, чтобы спусковой крючок был виден даже тогда, когда курок не взведен.

Кольт кивнул и наклонился вперед ещё сильнее, чтобы лучше видеть.

— А можно еще сделать шесть зарядов вместо пяти? И сделать его переламывающимся, чтобы было проще перезаряжать верхом на лошади.

— Мы сможем.

— Тейлору нужна тысяча таких револьверов. Как можно быстрее. Для войск в Мексике. Когда вы сможете их доставить?

— А вот тут, Сэм… — Кольт откинулся на спинку стула и провел ладонью по спутанным волосам. — А вот тут у нас проблема.

— Какая?

— У меня больше нет завода. Негде их делать. Но я могу что-нибудь придумать. Знаю я одного оружейника в Коннектикуте. Ой делает винтовки на собственном заводе. И отлично знает свое дело. Все детали его оружия стандартные, взаимозаменяемые, и он собирает их поэтапно. Прекрасная идея! Жаль, я сам не додумался. Иными словами, его люди делают все стволы, потом — все спусковые крючки. Он собирает все оружие сразу, а не по одной винтовке.

— Звучит неплохо. Как думаете, он разрешит вам собирать у него револьверы?

— Я смогу его уговорить. Его зовут Уитни. Илай Уитни. Сегодня же ему напишу!

— Мне нравится идея взаимозаменяемых частей. Мы впишем ее в контракт. Еще понадобятся запасные части, инструменты… И боеприпасы. Гильзы, винты, формы для литья пуль, масленки, отвертки, гаечные ключи, рычаги и прочие мелочи.

Кольт хлопнул ладонью по столу:

— Черт возьми! Да я опять в деле! — И он снова откинулся на спинку стула. — А может быть, и нет…

— В чем проблема?

— В армии.

— Но они нужны Захарии Тейлору.

— Слово Захарии Тейлора для местных политиканов стоит не больше кучи лошадиного навоза.

— Постараюсь что-нибудь сделать.

Уокер отправился к президенту Полку с заказом на револьверы, вооружившись самыми убедительными аргументами и натянув тесную форменную куртку, которую так ненавидел. Он был готов на любые жертвы, лишь бы обеспечить своих солдат многозарядным оружием. Заказ был утвержден.

После этого он направился в Балтимор и форт Мак-Генри, чтобы выполнить вторую часть своего задания и набрать людей для войны в Мексике. Там он набросал рисунок, изображавший стычку на Педерналес. Себя он нарисовал на черном коне, а Эль-Дьябло Хейза — на белом. Рисунок он отправил Кольту, который распорядился сделать на его основе штамп. Так эта сцена появилась на барабане каждого шестизарядного револьвера длиной девять дюймов и весом четыре с половиной фунта, получившего название «Кольт Уокер».

Наконец Уокер вернулся на фронтир, чтобы повести своих техасцев в Мексику. Его отряд походил на дикарей с косматыми бородами и в потрепанной одежде. Единственной их униформой были пыль, покрывавшая их с головы до ног, и револьверы Кольта на поясе. Сэму было тридцать, когда, возглавляя штурм Уамантлы, он погиб от удара копьем.