Издалека плато напоминало огромную приплюснутую крепость. Его темный массив резко выделялся на фоне бескрайнего голубого неба. Это была цитадель в две сотни миль длиной, в полторы сотни миль в поперечнике и в восемьсот футов высотой. Ее бастионы будто бы вырастали прямо из окружавшей ее холмистой долины. Вертикальные полосы обнажившегося красного песчаника напоминали контрфорсы, поддерживающие отвесные утесы. По краю плато полированным серебром блестела на ярком солнце гипсовая шапка.

Это была пустыня. Во всяком случае, так считали белые. Девственная пустошь, где не растет ничего, кроме травы. Вода здесь была едкой, отравленной солями. Да и ту найти было нелегко. По плато петляли три рукава Ред-Ривер, исток которых терялся где-то в лабиринте оврагов, канав и отвесных ущелий. Никто еще не наносил плато на карту, и ни один белый еще не доходил до истоков Ред-Ривер. Места эти считались гиблыми, и мало кто решался сюда заходить.

В тысяча пятьсот сорок первом году индеец-пуэбло по имени Эль-Турко привел на плато Франсиско Васкеса де Коронадо и три сотни его солдат. Пожалуй, Эль-Турко повел бы их даже в ад, лишь бы подальше от собственной беззащитной деревни. И, наверное, кто-то в экспедиции считал, что именно туда он их и завел. «Ла кола дель мундо», «Задница мира», — так назвали они эти места, но все же упорно следовали за проводником. Слишком уж сильны были грезы о земле, где вождь Татарракс ест с золотых тарелок и наслаждается музыкой золотых колокольчиков, развешанных на деревьях. К тому времени солдаты уже прошли по плато так далеко, что были бы рады любым деревьям, даже без колокольчиков. Милю за милей испанцы с шестью сотнями рабов-пуэбло брели по высокогорному плато, плоскому, как сковорода, и почти такому же раскаленному. Вокруг не был ничего — ни деревьев, ни валунов, ни хребтов или гор, чтобы отмерить пройденный путь.

Были ущелья, но они сливались с поверхностью плато, и заметить их удавалось лишь тогда, когда чья-нибудь лошадь замирала на самом краю. Воздух постоянно переливался и дрожал.

Очертания ворона в отдалении растягивались и искажались так, что становились похожими на приближающегося человека, из-за чего земля казалась населенной призраками. Рощи и озера трепетали вдали, манили… и исчезали.

Летнее солнце нагревало тяжелые металлические шлемы и кирасы солдат так сильно, что становилось невозможно прикоснуться к ним. Солдаты буквально запекались в доспехах. Закаленные воины, рожденные и выросшие среди суровых жарких холмов Саламанки и Эстремадуры, еле держались в седлах. Стоило им снять шлемы, как на макушках появлялись красные ожоги, словно от увеличительного стекла. У некоторых начинала кружиться голова, и они падали с коней, с лязгом роняя в траву копья и изящно изогнутые аркебузы.

Иногда лошадь подолгу волокла упавшего всадника, застрявшего ногой в литых латунных стременах. Многие страдали от дизентерии, усугублявшейся солоноватой водой. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. По многу дней они не видели тени. Трава, высотой всего в несколько дюймов и выжженная до тускло-желтого цвета, смыкалась сразу за проходящими лошадьми. Почти тысяча человек с верховыми и вьючными животными не оставляла за собой никаких следов, заметных для неопытного взгляда, словно корабль в океане. Поэтому им приходилось срезать тонкие ветки редких чахлых тополей и ив, росших вдоль пересохших русел ручьев, и отмечать свой путь вешками. Некоторые из этих вешек простояли еще много лет, будто застывшие таинственные стражи. С тех пор плато и получило название Лъяно-Эстакадо, Столбовая равнина.

Надуа уже три дня наблюдала, как плато растет на горизонте по мере того, как их небольшой отряд петлял по холмистой прерии. Теперь массив нависал над ними, заполняя собой пустое небо. По отвесному склону были неравномерно рассыпаны чахлые заросли можжевельника. Надуа запрокинула голову, чтобы увидеть вершину.

— Нам туда никогда не забраться.

Странник улыбнулся ей через плечо.

— Ты же знаешь, что заберемся. Не думала же ты, что я привез тебя в такую даль, чтобы просто посмотреть?

— Как мы доберемся до вершины, Странник? — раздался сзади крик Имени Звезды. — Будем карабкаться по можжевельнику?

— Есть другой путь, — ответил Странник. — Потерпи.

Надуа принялась высматривать тропинку, ведущую вверх по склону, но так ничего и не увидела.

Странник повел их вдоль подножья плато, осторожно выбирая путь в хитросплетениях ущелий. Наконец отряд оказался на краю самого глубокого из них. В двух сотнях футов под ними слышался гул воды южного рукава Ред-Ривер, катившего свои воды к прериям.

Странник указал путь:

— Мы спустимся к руслу реки, потом пойдем вдоль склона ущелья или прямо по мелководью. Вверх по течению мы выйдем прямо на равнину. Это самый простой путь.

«Самый простой путь»… Надуа подумала, что скорее вскарабкалась бы по зарослям можжевельника.

Странник исчез за краем глубокого ущелья, узкое дно которого сдавливало реку. Надуа последовала за ним. Пока Ветер спускалась и скользила вниз по извилистой тропинке, Надуа чувствовала, как о ее ноги трутся лапы новой шкуры кугуара. Шкура была наброшена на круп Ветра на манер парчовых попон испанских кабальеро. Угоняя у испанцев лошадей, Народ не просто отбирал животных, он еще и развивал собственную культуру верховой езды.

Шкура кугуара была дорогим подарком. За нее они едва не поплатились жизнью. Надуа стала вспоминать, как они со Странником убили зверя. Это позволило ей Отвлечься от мыслей о высокой и узкой тропе, по которой они спускались. Тропа была такая крутая, что легко можно было опрокинуться вперед и упасть на самое дно ущелья. Она представила себе, как ее тело разбивается о камни… «Шкура кугуара… И взгляд Странника, когда он вытащил твою стрелу из его сердца… Думай об этом!»

Это случилось несколько дней назад, когда отряд остановился на отдых после долгой поездки по жаре, начавшейся еще до рассвета. Было уже далеко за полдень, и они все лежали в тени огромного раскидистого тополя, опершись на седла, разложенные в высокой траве. Они нашли место поглубже и искупались, а потом завороженно смотрели на прозрачный мелкий ручей, с журчанием несший мимо них свои воды. Высокие берега, усеянные камнями, были покрыты зарослями округлого темно-зеленого можжевельника и невысоких дубов. Среди них виднелись бледно-зеленые перья мескитовых кустов, слива и виноград, малина, смородина и всевозможные кактусы.

Надуа лежала на спине, глядя на крошечные пятнышки в вышине — это стервятники скользили на воздушных потоках над краем утеса. Она чувствовала себя расслабленной и умиротворенной. Ей хотелось, чтобы этот поход продолжался вечно, чтобы она могла ехать в свое удовольствие, смеяться и играть у костра ночи напролет, рассказывать друзьям разные истории. И заниматься под одеялами любовью со Странником до полного изнеможения, а потом лежать, обнявшись, до самого рассвета.

— Не хочешь подстрелить оленя на обед? — спросил Странник.

— Конечно!

Она встала, потянулась и зевнула, потом натянула мокасины и вытащила из вьюков лук и колчан со стрелами. Вместе они отправились пешком вдоль реки к тому месту, где стены каньона расступались, освобождая место для небольшой лужайки с волнистой травой. Надуа ступала тихо и легко, чувствуя все, что происходит вокруг. Рассвет хорошо обучил ее. Накануне прошел дождь, смывший пыль с кустов, и воздух был прохладный и прозрачный. Здесь, где воды было вдоволь, бизонья трава вырастала до пояса. Странник нашел место неподалеку от центра лужайки и присел, потянув Надуа за собой. Он растянулся на животе, и она последовала его примеру.

— Я думала, мы на оленя охотимся, — шепнула она ему на ухо.

— Так и есть. Тебя никто не учил крику встревоженного олененка?

— Нет.

— Ты ведь знаешь, что самка оленя прячет олененка в траве, а сама пасется поодаль?

— Конечно. Маленький олененок не имеет запаха, и мать понимает, что ему безопаснее прятаться одному, чем рядом с ней.

— Верно. Поэтому мы станем издавать звук, похожий на звук потревоженного олененка, и самка попытается прийти к нему на помощь.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть олени?

Это для них идеальное место. И время суток сейчас подходящее. Они должны здесь пастись.

Он зажал между ладонями тонкую тростинку и подул в нее, издав звук, похожий на испуганное блеяние. Потом еще раз. Они замерли и стали ждать. Надуа вслушивалась в шелест ветра в траве и в пение и жужжание насекомых. Лежа в высокой прохладной траве, подставив спину теплому солнцу, она вновь почувствовала себя ребенком. Странник повторил сигнал три или четыре раза, и она придвинулась чуть ближе к нему. Наконец ее нога коснулась его ноги, и теперь они лежали, соприкасаясь телами. Это было самым сложным в жизни жены, любовницы и подруги Странника: ей все время хотелось касаться его, чувствовать его тело, его руки, его губы. Она не уставала смотреть, как он сидит молча и задумчиво у костра или грациозно расхаживает по лагерю. Теперь, когда он стал приманивать оленя, она кое-что поняла.

— Для тебя ведь все это — игра, верно? — вдруг тихо спросила она.

— Что игра? — Он уставился на нее, притворяясь, что раздражен внезапной помехой.

— Все это: охота, война, жизнь, любовь.

Он посмотрел так, будто его поймали с поличным.

— Почему ты так думаешь?

— Выражение твоего лица. Я всегда думала, что ты смеешься надо мной. Но только что поняла, что ты смеешься над всеми, над самой жизнью.

— Смеюсь, — ответил он, чуть задумавшись. — Но и всерьез принимаю. Наслаждаться жизнью — дело серьезное. Требует определенного труда.

— Твой друг и брат, который погиб, совсем не заботился об этом. — Она вспомнила его улыбку, его заразительный смех;

— Нет, не заботился. Это был редкий человек.

Странник повернулся на бок и запустил пальцы в ее волосы. Она помыла голову в реке, и теперь распущенные волосы тяжелыми волнами лежали на плечах. Он нагнулся и зарылся в них лицом, вдыхая их чистый запах.

— Мне нравится, как они вьются на концах. Напоминают дубовую стружку.

Она повернулась на спину и обвила руками его шею, выгнувшись всем телом, чтобы прижаться к нему.

Он прошептал ей на ухо:

— Ты, как всегда, права, моя золотая, моя паломино[11]. Жизнь — это игра. Даже если и не была игрой прежде, то стала благодаря тебе.

Через его плечо Надуа заметила кугуара первой.

— Откатись! — Она оттолкнула его в сторону, а сама откинулась в противоположном направлении.

Надуа услышала скрежет когтей огромной кошки, приземлившейся на примятый их телами клочок травы. Не раздумывая, она схватила лук, положила стрелу на тетиву и выпустила ее. Странник выстрелил одновременно, и обе стрелы оказались смертельными.

— Вот тебе и олень! — рассмеялась она отчасти от облегчения, отчасти — чтобы унять дрожь.

Она вытерла кровь, стекавшую по руке. Странник казался таким смущенным, что она рассмеялась снова.

— Женщина, ты так околдовала меня, что я и забыл, что иногда сигналы привлекают не только оленей. Неужели Знахарка отдала тебе все свои приворотные зелья, прежде чем выдать тебя за меня? — вполголоса ворчал он, пока они снимали с животного шкуру. — Когда-нибудь ты меня погубишь, если я не разрушу твои чары! — Он озорно посмотрел на нее, стоя на коленях по другую сторону туши. — Конечно, это было бы не так почетно, как погибнуть в бою, но тоже подходящая смерть. Очень даже подходящая.

На обратном пути к лагерю он свободной рукой приобнял ее за плечи.

Теперь же он ехал впереди нее вниз по крутому склону каньона с таким спокойствием, будто они с Мраком просто выехали прогуляться за лагерем. Она видела длинный кривой шрам у него под лопаткой. Он был темнее, чем остальная кожа, и покрыт пятнышками там, где солнце когда-то опалило только что затянувшуюся кожу. Она улыбнулась, вспомнив, как проводила пальцами вдоль этого мягкого бархатистого рубца, когда Странник лежал на ней.

Словно угадав ее мысли, он обернулся и крикнул сквозь шум воды:

Пусть Ветер сама выбирает дорогу!

Он пытался ничем не выдать, что беспокоится за нее, но она знала, что это так.

— Ветер никогда раньше здесь не бывала.

— Доверься ей!

Разговоры прекратились — ничего нельзя было расслышать из-за рева воды, скатывавшейся с плоскогорья и бежавшей по теснине. И этот шум разносило и многократно усиливало эхо от двухсотфутовых каменных стен.

Копыта Ветра сталкивали камешки, и они со стуком скатывались по тропе и исчезали в пустоте за ее краем. Внутри Надуа все сжалось от страха, и она старалась не смотреть вниз на иззубренные валуны и кроваво-красные стремнины реки. Ветер покачивалась на каждом шагу, осторожно ставя ногу и останавливаясь, чтобы по инерции не соскользнуть вниз.

Надуа наклонилась и прижалась щекой к щеке лошади. Ветер качнула головой в ответ. Предки лошади выросли в пустыне и были приучены есть редкую траву и подолгу путешествовать от колодца к колодцу. Ветер была ростом всего в четырнадцать ладоней в холке и происходила от арабских скакунов, смешавшихся с приземистыми, но выносливыми берберийскими коньками. Техасец назвал бы ее косматой, невзрачной и уродливой, но для Надуа она была само совершенство.

Если этот путь вообще можно было преодолеть, то ей это по силам. Но как двигаться вдоль этой безумной реки? Тут и рыбе-то не проплыть! Надуа принялась высматривать тропу, но видела лишь узкие полоски вдоль берега, которые то и дело захлестывали бурные воды. «Это невозможно! Наверное, он помнит дорогу по тем временам, когда вода была ниже». Но, не успев подумать об этом, Надуа поняла, что ошибается. Он знает, что делает. Как всегда.

Пока он медленно вел Мрака вниз по склону, Надуа смотрела на смуглую гладкую кожу на его лопатках. Мышцы там не были такими выпуклыми и огромными, как у Пахаюки, но Странник был силен. Иногда, когда они занимались любовью, он сжимал ее так, что она не в силах была пошевелиться, и подолгу смотрел на нее сверху вниз. Выражение дикого голода в его глазах в такие моменты одновременно пугало и возбуждало ее.

Он был силен и высок ростом. Так высок, что некоторые утверждали, что он не был рожден среди Народа, а был мексиканцем, захваченным в младенчестве. До нее доходили такие слухи. Может быть, теперь она узнает правду — ей предстояло встретиться с Железной Рубашкой, отцом Странника.

Племя Странника, квахади, правило Столбовой равниной. Это были самые свирепые воины среди Народа. Из своей неприступной твердыни они свысока взирали на остальной мир, время от времени срываясь вниз в стремительные набеги вглубь Мексики или на поселения Техаса, а затем вновь исчезая на подвластных им просторах. Они были уверены в своей безопасности, зная, что белые никогда не отважатся вступить на их территорию.

Только одна группа людей регулярно вторгалась на земли квахади. Они звались сиболерос, охотники на бизонов, и происходили из индейцев-пуэбло Новой Мексики. Пуэбло, или анасази, были мирным народом. Каждый год они отправлялись на плато, чтобы добыть мясо для своих семей и на продажу.

Это опасное дело, и не каждый мог с ним справиться. Но те, кто мог, приходили каждый год. Они приводили с собой семьи, женщин и детей, своих собак и быков и привозили неуклюжие деревянные телеги. В этом году охота была удачная, и мужчины и женщины отряда Эль-Манко нагрузили полные телеги полосами вяленого мяса. Сам Эль-Манко, единственной рукой держась для равновесия за высокий борт телеги, босыми ногами уминал мясо в компактную массу. Эль-Манко, Однорукий, по-прежнему распоряжался всем и командовал охотой. В погоне за бизонами он держал поводья в зубах, а одной рукой орудовал копьем с той же ловкостью, что другие двумя. Наконец он вылез из телеги, вытер ноги о траву и пошел распоряжаться отъездом отряда.

В беспорядочном огромном лагере началась суета. Быки принялись протестующе опускать головы, когда мужчины начали сгонять их и впрягать в телеги. Над грудами бизоньих черепов и костей гудели полчища мух. Вонь гниющего мяса сгущалась над лагерем с каждым часом. Женщины забрасывали землей костры, на которых готовили пищу и коптили мясо. Время от времени они отступали, прикрываясь от пепла, искр, дыма и пыли, которые швырял им в лицо поднявшийся ветер.

В отряде было больше сотни мужчин, женщин и детей, полсотни телег, пятьсот быков и ослов и семьдесят пять лошадей, которых нужно было собрать, организовать и построить в походную колонну. Прошло два часа, прежде чем караван, напоминавший кочевой цыганский табор, двинулся в путь. Повсюду щелкали хлысты, раздавались отрывистые команды мужчин и протяжные голоса женщин, звавших своих детей. Быки жалобно ревели, а собаки с лаем бежали по краям колонны.

Караван таких одноосных телег — каррет — не имел ни малейшего шанса пройти незамеченным. Даже если бы их деревянные оси не визжали пронзительно при движении, их всегда можно было выследить по обломкам, которыми был усеян путь. Оба колеса такой телеги вытесывались из цельных бревен и были высотой по грудь взрослому человеку. Они были лишь приблизительно круглыми, а отверстия для оси никогда не располагались точно по центру. Ось из тополя не могла долго выдерживать их вес на неровной каменистой земле, особенно если учесть, что для смазки в этих местах годился только бизоний жир.

Т-образное дышло выворачивало головы быков под неестественным углом. Поэтому, а также из-за огромного веса телег, для перевозки груза животных приходилось впрягать вчетверо больше обычного. Карреты были странным транспортным средством, но за год на них вывозилось мясо десяти-двенадцати тысяч бизонов. Эта добыча была незначительной в сравнении с миллионами животных, пасшихся в прериях, но она обеспечивала пуэбло и близлежащие ранчо Новой Мексики пищей на всю зиму.

Эль-Манко, достигнув головы каравана, повел его на восток. Наблюдая за приближающейся группой команчей, он отметил, что одна из женщин была светловолосой. В этом не было ничего необычного, и, кроме волос, она во всем остальном походила на прочих команчей. Мужчины за спиной Эль-Манко занервничали. С виду они все были грозными ребятами, но на самом деле понимали, что не смогут на равных тягаться с команчами.

К счастью, они не были на равных: в приближавшейся к ним группе насчитывалось всего девять человек, из которых только пятеро были воинами. Поэтому Эль-Манко спокойно ждал. Он уже давно привык не беспокоиться попусту о том, чего не мог изменить. И одной из таких вещей была смерть. Ему было безразлично, как умирать, хотя хотелось все же обойтись без пыток.

Шесть десятков сиболеро, выстроившихся за спиной Эль-Манко, заставили бы задуматься любого противника. Несмотря на жаркое солнце, они были одеты в кожаные штаны и куртки. Их лица скрывались в тени круглых плоских соломенных шляп. Копья были подняты вверх и упирались тупыми концами в кожаные чехлы, а древки удерживались на месте ремнями, привязанными к седельным лукам. Целый лес копейных наконечников покачивался над головами, и каждый из них был украшен длинной лентой из яркой ткани, развевавшейся на ветру. По другую сторону седла всадники везли старые кремневые мушкеты, стволы которых были заткнуты пробкой, также украшенной лентой. Мушкеты на Столбовой равнине были скорее для видимости, чем для боя. Постоянный ветер сносил в сторону искры и сдувал порох, делая оружие почти бесполезным.

Длинные жесткие черные волосы мужчин были собраны в толстые хвосты, смуглые лица мрачны, а пальцы нащупывали четырнадцатидюймовые клинки за поясом. Они больше походили на банду пиратов, застигнутых на берегу возле шлюпок.

— Хесус, помоги Эулалии подогнать телегу с товарами. — Эль-Манко взмахнул правой рукой и тут же услышал визг колес на оси.

Этот звук полностью заглушил скрип седел и шелест лент. Команчи остановились поодаль и принялись совещаться, а начальник каравана терпеливо ждал. Вокруг его лица роились мелкие мошки, они забирались под рубашку и в штанины. Но он не мог позволить себе уронить достоинство, отмахиваясь от мошкары, поэтому лишь проклинал ее вполголоса. От укусов этих мошек появлялись уродливые гнойные рубцы, не заживавшие по несколько дней. Оставалось только надеяться, что команчей мошкара донимала так же сильно.

Если, конечно, это и в самом деле были команчи. Это могли оказаться и кайова, но скорее всего — нет. Ему хотелось на это надеяться. Кайова были союзниками команчей, но между ними и жителями Новой Мексики не было даже того хрупкого мира, который держался с команчами вот уже более шестидесяти лет.

Вдруг небольшой отряд пришпорил коней и поскакал к выжидающим сиболеро. Впереди бок о бок скакали самый высокий из воинов и златовласая женщина. Эль-Манко один выехал им навстречу и услышал за спиной голос Анибаля:

— Матерь Божья! Вот это женщина! Интересно, вождь согласится ее продать?

— Малыш, — ответил Хесус, — да тебе за всю жизнь столь ко лошадей не набрать.

Команчи устремились к Эль-Манко, словно собираясь затоптать его, но тот медленно поднял вверх руку. Повернув ее ладонью к приближающимся всадникам, он несколько раз неспешно двинул ею вперед и назад, давая сигнал остановиться. Если бы они этого не сделали, это означало бы враждебные намерения. Кони индейцев остановились почти на расстоянии броска копья и нервно приплясывали на месте. Эль-Манко по-прежнему не опускал руку, однако теперь сделал ладонью движение справа налево и в обратную сторону. «Я вас не знаю, — говорил его жест. — Кто вы?»

Высокий стройный воин, держа предплечье на уровне талии, показал ладонью извивающееся движение назад, вокруг себя. Эль-Манко облегченно выдохнул. Это были Вернувшиеся Змеи. Индейцы-юта называли их ко-мат, Те-Кто-Всегда-Против-Нас. Команчи. Опасные, но все же лучше, чем кайова. Они мало походили на передовой дозор боевого отряда. Слишком уж много при них имелось вещей. Это были молодые семьи, решившие куда-то переехать.

Эль-Манко поднял правую руку повыше и покачал культей левой руки.

Вы друзья? — спросил он, стараясь как можно отчетливее показать знак одной рукой.

Воин высоко поднял ладони и сцепил указательные пальцы: HP Да, мы друзья.

Потом он поехал вперед, чтобы забрать дары, которые считал своими по праву. Дары… Дань… Взятка… Одно и то же, как ни назови. Этот обычай установил хитроумный испанский вице-король еще в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, и с тех пор никто его не оспаривал. Когда впервые вышел приказ откупиться от диких налетчиков с востока, команчи пытались отвечать подарком на подарок, как требовал их обычай. Но их заверили, что в этом нет нужды. С годами команчи начали высокомерно принимать подношения как должное.

Телегу развернули, и Эулалия смогла увидеть мужа. Она сидела на краю телеги, покачивая короткими пухлыми ногами. Наблюдая за беседой на языке жестов, она шептала про себя молитву, которую читали над каждым ребенком, когда давали ему имя:

Пусть в жизни твоей не будет болезней.

Пусть у тебя в изобилии будут еда и прочее добро.

Да будет тебе дано прожить под солнцем до старости

И умереть во сне без боли.

Неужели на этот раз Эль-Манко убьют? Они так непредсказуемы! Кто знает… Черная шаль укрывала лицо Эулалии от солнца и скрывала ее страх. Позади нее, на дне телеги, были свалены плоские круглые золотистые хлебные ковриги. Она потратила немало часов, перемалывая зерно для них на каменной зернотерке-метате. Естественно, в муке оказывалась и каменная крошка. Даже поговорка ходила — «каждый человек за свою жизнь съедает метате». Но команчам этот хлеб нравился. Он был важным товаром. Впрочем, сегодня речь шла не о торговле: хлеб отдадут в уплату за безопасный проезд через Льяно-Эстакадо.

Она знала, что команчи считают их нарушителями. Но анасази, Древние, охотились здесь на бизонов еще в те времена, когда Вернувшиеся Змеи жили в горах далеко на севере. Еще до того, как эти коротконогие горцы спустились на равнину, таща пожитки на собственных плечах или на волокушах, запряженных собаками. Еще до того, как они угнали первую лошадь и стали грозой для всех окружающих.

Теперь анасази приходилось платить хлебом и сахаром, мукой и кофе за то, что им когда-то принадлежало. Так же, как приходилось платить налоги за принадлежавшую им землю. Эулалия мечтала о том, чтобы им оставалось больше после уплаты всех податей, налогов и десятины. Их обирают испанцы, их обирают команчи, их обирают священники. Особенно священники. Глядя на добродушные лица женщины и ее мужа, трудно было заметить тот гнев, который заставлял анасази восставать каждую сотню лет и убивать притеснителей, когда у них начинали отбирать слишком много.

Эулалия собрала столько хлебов, сколько могла унести, и спустилась с телеги, чтобы передать их мужу. Тот в свою очередь торжественно вручил их молодому вождю и его свите.