Слезы заливали глаза Медвежонка. В правой руке он сжимал острый камень, в левой — увесистое полено вместо дубинки.

— Нет! Я не поеду! Дедушка, помоги!

Но Старый Филин сидел, сгорбившись и плача, перед входом в типи. На голову он накинул плащ из шкуры в знак глубокой скорби. Медвежонка охватило отчаяние — будто он уже умер и его оплакивают. Воины племени собирались на улице, сердито перешептываясь. Женщины стояли у входов в типи и плакали.

Дэвид Фолкенберри стоял на коленях в пыли, теребя густую седеющую бороду и озадаченно косясь на ребенка. Попытка вразумить мальчика явно не удалась. Он поднялся и застыл в задумчивости, возвышаясь над ребенком, довольно крупным для своего возраста. Медвежонок перехватил оружие поудобнее и ответил ему свирепым взглядом. Справиться с ним будет непросто, а если применить силу, неизвестно, как поведут себя дикари. В одном из соседних типи рыдала женщина, считавшая себя матерью Джона. Его тетя и подруги матери пытались утешить ее еще более громким воем. Женщины действовали Дэвиду на нервы. Дело оказалось сложнее, чем он думал.

Худой воин протолкнулся через собравшуюся толпу и встал за спиной Медвежонка.

— Это еще кто? — процедил Дэвид едва разжимая рот.

Джим Шоу, разведчик-делавар, глядя прямо перед собой, пропел ответ. Он знал, как опасно разговаривать на языке, которого команчи не понимают. Тем более когда эти люди ожидают от техасцев любого коварства. Он жестами передал вопрос Фолкенберри, и Наконечник дал ответ.

Джим Шоу перевел:

— Отец Медвежонка. Он прикажет мальчику ехать с нами.

Суровые глаза Наконечника были полны слез, но он склонился и тихо шепнул что-то на ухо сыну. Джим не слышал, но догадывался, что тот говорит. Наконечник велел Медвежонку поехать с ними и сбежать при первой же возможности. Шоу не стал передавать эти слова белому. Сложностей хватало и без этого.

Но даже Наконечнику оказалось непросто убедить Медвежонка. Мальчик выдал целый каскад рубленых слов на языке команчей. Шоу не смог сдержать смеха, переводя его:

— Медвежонок говорит, что здесь у него есть конь, друзья и семья. Ему нравится вкус сырой печени, и он любит охотиться. В следующем набеге он будет погонщиком. А когда вырастет, будет убивать техасцев. И начнет с тебя, если ты не оставишь его в покое. — Шоу усмехнулся. — Думаешь, его белая семья захочет его принять?

Хороший вопрос, но обратного пути не было. У Дэвида Фолкенберри ушло шесть лет, чтобы разыскать мальчика, опираясь на ненадежные сообщения солдат и охотников, трапперов и торговцев. Если бы не его глаза, голубые, словно яйца дрозда, Медвежонок ничем не отличался бы от любого другого мальчишки в деревне — его светлые волосы потемнели от жира. Дело оказалось сложнее, чем просто отдать товары и лошадей, привезенных Дэвидом, и забрать мальчика с собой.

— Что будем делать? — спросил Дэвид.

Он был рад, что взял с собой Шоу. Несмотря на все высокомерие, этот человек оправдывал свою репутацию.

— Ждать. Джона Паркера отдадут.

— Если они так хотят оставить его у себя, то зачем вообще отдают его мне?

Шоу в ответ только пожал плечами. Они не отдавали ребенка белому. Они только одалживали его до тех пор, пока мальчик не сбежит. Но Старый Филин играл свою роль образцово. Вот же пройдоха! Даже Шоу едва не поверил.

Но старик вовсе не прикидывался. Накрывшись душной шкурой, Старый Филин и в самом деле заливался слезами скорби. Он оплакивал потерю любимого внучатого племянника. И не только это. Его охватило чувство утраты, которое было не так легко описать. Утраты чести в Сан-Антонио и при Плам-Крик, утраты собственной юности, утраты прошлого и предчувствие надвигающейся гибели. Он хорошо разбирался в людях и понимал, что от этого белого Медвежонку едва ли удастся убежать. От кого-то другого — возможно. Но не от этого.

Он видел упрямство в лице Фолкенберри. Старый Филин целых тридцать лет оставался вождем своего племени, потому что умел читать лица людей. Если бы он не согласился обменять мальчика, этот белый вернулся бы с солдатами. И от них никак нельзя было бы укрыться. Они бы принялись выслеживать его племя на равнинах. Эти белые никогда не сдавались. Выжги их поселение дотла — они отстроят все заново на том же месте. Они не замечают, что не годятся для этих мест. Они остаются и меняют эти места под себя.

Они напоминали муравьев-воинов, которые продолжают сражаться, хватая челюстями врагов, даже если оторвать огромную голову от тела. Да, эти белоглазые во многом походили на муравьев. Они были повсюду и везде совали свой нос. Сегодня нет ни одного — а уже через год их гнезда повсюду. Скоро они начнут переезжать в типи команчей и заключать соглашения, дающие им право на поставку меда.

Белые меняли сам уклад жизни. В глубине души Старый Филин осознавал, что для команчей все уже не будет таким, как при предках. Белые нарушили привычный порядок вещей, пустив ход жизни по таким замысловатым тропам, что обратного пути можно и не найти.

Там, в темноте под накидкой из шкуры, Старый Филин оказался на развилке собственного жизненного пути. Если мальчик вернется, он будет ликовать и сделает все, что понадобится. Если же нет, у Старого Филина больше не будет причин избегать белых. Он понимал, что ни он сам, ни все воины команчей не в силах остановить их, как не в силах обратить вспять наводнение или ветер.

Он пойдет их путем и научится у них всему, чему сможет. Все равно жить ему оставалось считанные годы, и хоть он и не любил белых, они вызывали у него интерес. Как любой новый вид животных, появившийся в привычном для него мире. Быть может, окажется, что все это — лишь очередная проделка Старика Койота, и в конце концов все станет по-прежнему. Но в этом Старый Филин сомневался. Он был совершенно уверен в одном: Медвежонок, Вила, был команчем. Никогда ему не стать снова белым. И в этом старик находил мрачное утешение.

— Черт бы побрал этого гаденыша! — Дэвид почувствовал, как ему в ногу, словно жало шершня, впилась колючка кактуса.

Выругался он вполголоса, решив ни за что не показывать мальчишке, что тому удалось вывести его из себя. Снять сапоги перед тем, как завернуться в одеяло на ночевку, оказалось дурной затеей, но слишком уж болели ноги, распухшие за долгие недели, проведенные в седле, пока он искал малыша Джона.

Он ударился пальцем о камень, но бега не замедлил. Впереди мелькала маленькая тень, стремившаяся прямиком к лошадям. Медвежонок уже перерезал привязь и готовился запрыгнуть на спину пегого конька, когда Дэвид настиг его и ухватил за ногу. Они начали кататься по земле, лягаясь и пытаясь одолеть друг друга, прямо под копытами обеспокоенного коня. Дэвиду понадобились все силы, чтобы удержать мальчика, пока на помощь не подоспел Джим Шоу.

— Теперь я понимаю, почему команчей называют Змеями. — Тяжело дыша, Дэвид поднял Медвежонка на ноги.

Он ни слова не понимал из того потока оскорблений, которыми осыпал его Джон, но догадывался, что они были очень даже изобретательными. Под стать Джону. Дэвид до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом мальчику удалось избавиться от пут на руках, не потревожив другой конец веревки, привязанный к руке Дэвида. Словно мелкий змееныш, он мог вывернуться откуда угодно.

Фолкенберри и Шоу ехали по холодной плоской равнине Оклахомы в сторону форта Гибсон. Северный ветер дул им в левый бок, пытаясь столкнуть с бледной узкой тропы. Необъятное серое небо нависало над самыми головами, будто готовясь их задушить. Повсюду, до самого горизонта, простиралась холодная, бурая, безжизненная прерия. Можно было ехать целыми днями в ожидании хоть каких-то перемен, но так их и не дождаться. Вся эта местность порождала мысли об одиночестве, как трущобы порождали холеру. «Забери она всех индейцев…», — Дэвид ехал, глубоко погруженный в собственные мысли, кутаясь в тяжелое пальто из бизоньей шкуры, которое одолжил ему один капитан из форта. Голова и лицо были обернуты куском шерстяного одеяла. Такими же полосками были обернуты ладони. Покрасневшие, потрескавшиеся пальцы оставались голыми, чтобы удерживать жесткие поводья. «Проклятый ветер! Все не перестает. Словно ребенок плачет и изводит тебя день за днем, год за годом. Неудивительно, что женщины в этих местах сходят ума». Он с радостью вернулся бы к холмам и деревьям Восточного Техаса.

За двумя мужчинами ехал Джон Паркер. Его свирепый взгляд из-под всклокоченных грязных волос напоминал взгляд загнанной в угол крысы. Он был весь опутан веревками, что тюк хлопка на причале перед погрузкой, и Дэвид с Джимом старались не приближаться к нему на расстояние плевка. Если мальчишки-команчи соревновались в этом так же, как белые дети, то Медвежонок наверняка был чемпионом.

Дэвид еле подавил ухмылку при мысли о том, как новому мужу Люси Паркер-Юзери будет представлен Вила Паркер. Оставить мальчика с ними будет все равно что разворошить осиное гнездо посреди пикника церковной школы. Дэвид решил, что, пожалуй, сначала надо отвезти Джона к пресвитеру Джеймсу Паркеру. Пожалуй, только ему и было под силу совладать с этим ребенком. Это было бы намного милосерднее, если и не по отношению к мальчику, то по отношению к Люси. Джеймс Паркер был не из тех, кто портил детей и жалел розги.

Малыш Джеймс Пратт-Пламмер тоже был выкуплен и ожидал их в форте. Он поедет домой вместе с кузеном. Джейми был младше, и справиться с ним было проще. Лютер и его вторая жена могли принять его. Элизабет Келлогг вернулась в относительной целости спустя всего полгода после пленения, а Рэчел Пламмер умерла три года назад. Бедняжка… Дэвид слегка склонил голову, вспомнив о ней.

Теперь из тех, кого индейцы увели из форта Паркер более шести лет назад, осталась только Синтия Энн. Целых шесть лет. Как такое возможно? Она уже давно не малышка. Он на мгновение задумался, на кого она теперь похожа и сколько ей пришлось перенести. Быть может, удастся узнать что-нибудь у Джона, если получится убедить его говорить на языке христиан. Со временем он заговорит. Дети легко привыкают. Он быстро забудет обо всех этих варварских обычаях команчей.

— Ну и как малыш Джон Паркер уживается с дядей Джеймсом? — Абрам Энглин сидел на берегу реки, уперев спину в бугор, подтянув костлявые колени к животу, чтобы сохранить тепло, и поплотнее укутавшись в шерстяную рубашку.

— Помнишь, как-то гризли забрался в хижину старика Лан-на, перевернул всю мебель и разгромил кладовку?

— Угу.

— Вот. А теперь представь себе, как бы все выглядело, если бы там порезвилась пара медведей, и получишь как раз то, что нужно. — При мысли об этом Дэвид хихикнул. — Джеймс решил взыскать убытки с мальчишки, спустив с него шкуру, но тот, видно, отрастил несколько лишних слоев, пока был у индейцев. Даже глазом не моргнул, пока его хлестали ивовыми прутьями.

— Да уж, этим баптистам, предупрежденцам… или как там их?., придется как следует попотеть. Пожалуй, загляну-ка я на огонек к пресвитеру Джеймсу, когда в следующий раз окажусь в графстве Андерсон, посмотрю на это представление. Кстати, Фолк, давно хотел тебя спросить: с чего ты вообще гонялся за этими мальчишками? Не твои же.

— Не знаю, Абрам. Наверное, просто должен был, так сказать, довести дело до конца. Бывает так — гонишь вьючный караван, а завязки развязываются и начинают хлопать на ветру. И тогда ты просто обязан остановить весь караван и навести порядок. Я могу понять, почему Джеймс Паркер так одержим этим. Он не успокоится, пока не найдет всех. А теперь осталось найти только Синтию Энн.

— Эта страна слишком велика, чтобы найти в ней развязавшуюся веревочку. — Энглин потупил темные глаза и заерзал, чтобы сдвинуть корень, упиравшийся ему в спину.

— Кому ты об этом рассказываешь, Эйб? Я, кажется, объехал тут каждый закоулок. Но она где-то там, и кто-нибудь должен ее найти.

Эвана, сына Дэвида, била дрожь. Ледяной ветер играл его волосами, словно котенок клубком. Высоко над головой тот же ветер выл среди голых черных верхушек пеканов, раскачивавшихся на фоне стального неба.

— Как думаешь, Хантер скоро приведет каноэ? — пробормотал Эван. — А то становится совсем холодно;

Дэвид буркнул что-то в ответ. Остатки их утонувшего плота лежали на отмели возле самого берега. Они сколотили плот, чтобы переправиться через реку и собрать разбежавшийся табун, пока Хантер и Дозит не вернутся с каноэ из форта Хьюстон. Энглин задремал, и его тихое похрапывание убаюкало Дэвида и Эвана. День был долгим и трудным, и они все выбились из сил.

Перед ними вдоль самой реки стежками, сшивавшими воду с песком, тянулись следы мокасин, но никто не тревожился. После налета на форт Паркер проблем с индейцами в этих местах больше не возникало. Кэддо свалили всю вину на залетных команчей и избежали возмездия. С тех пор они вели себя тихо и послушно.

Выстрелы раздались так близко, что Дэвиду показалось, что они гремят прямо в голове. В ушах зазвенело и казалось, что даже череп начал вибрировать. Он бросился бежать, даже толком не проснувшись.

— Давайте, парни! Уходим! — Он нырнул в реку с глубоко засевшей в спине стрелой.

Абрам почувствовал сильный удар в бедро, чуть ниже рога, служившего пороховницей. Пуля раздробила рог, и его осколки впились в ногу. Он успел почувствовать боль до того, как нога онемела. Бросив ружье в реку, он прыгнул следом и мощными гребками поплыл к противоположному берегу. Дэвид плыл впереди, но уже начал выбиваться из сил. Вода позади них постепенно приобретала розовый оттенок — кровь расходилась в ней изящными мелкими завитками. Энглин подплыл к Дэвиду, перевернул его на спину и ухватил за шею. Гребя правой рукой, он подтянул товарища к дальнему берегу. Свинцовые капли ружейных пуль взбивали вокруг них небольшие фонтанчики.

Когда они добрались до берега, Абрам почувствовал боль и жжение — одна стрела оцарапала ему руку, другая вонзилась в ногу. Он оттащил Дэвида в кусты и повалился рядом с ним, тяжело дыша и собираясь с силами для нового рывка. Стрела, угодившая Дэвиду в спину, пробила легкое, и тот дышал с судорожным присвистом.

— Уходи, Абрам. Приведи подмогу. Я где-нибудь спрячусь.

Они оба понимали, что Энглин не успеет добежать до форта Хьюстон и обратно, чтобы спасти Фолкенберри, но не обмолвились об этом и словом. Энглин обломал древко стрелы, попавшей в голень, и быстро перевязал обрывками рубашки рану на ноге и дыру в плече. Завязывая узел, он зажимал один конец повязки зубами. Он поднял Дэвида и помог ему забраться подальше в кусты, а потом припустил вниз по реке в сторону форта Хьюстон.

Пока Дэвид и Абрам спасались бегством, Эван отвлекал кэддо на берегу. Он укрывался за деревьями от индейцев, которые призраками скользили среди кустов, словно ястребы, лениво кружащие над добычей.

Отряд из форта нашел тело Дэвида на следующее утро. Он нарвал травы и возле небольшого пруда с прозрачной водой соорудил себе мягкое ложе, на котором и умер. Эвана так и не нашли — остались лишь его следы, ведущие к реке. Но еще долгие годы среди кэддо ходили рассказы о нем, со временем превратившиеся в легенды. Говорили, что он дрался, словно загнанный в угол медведь, убив двух воинов и ранив третьего. Один из индейцев проломил ему затылок топориком, и они вчетвером держали его, пока пятый снимал скальп. И все равно Эван нашел в себе силы стряхнуть их с себя, броситься в реку и доплыть до середины, где и пошел ко дну.

У Дэвида Фолкенберри было множество друзей вокруг форта Хьюстон, и похороны получились хоть и простые, но многолюдные. Большая часть семейства Паркеров стояла на краю могилы и наблюдала, как в нее опускают желтый сосновый гроб. Вместе с ними стоял и Джон Паркер, умытый и расчесанный, в жмущих туфлях и тугом воротничке. Ноги Медвежонка чесались под колючими шерстяными штанами, доставшимися от старшего кузена. Икры и бедра были испещрены красными рубцами от ивовых розог.

За холодным взглядом Медвежонка бушевала ярость. Ему обрезали волосы — для этого пришлось его связать. Теперь он походил на девчонку в трауре. К тому же дядя бил его. Ни разу за шесть лет, проведенных среди команчей, никто не ударил его. Он ни разу не видел, чтобы ребенок, если он не был рабом, получил что-то сильнее легкого шлепка. Коня у Джона отобрали после очередной попытки побега, и теперь его близко не подпускали к лошадям, которых держали стреноженными с помощью какой-то стальной ловушки, ключ от которой был только у пресвитера Джеймса. Без коня он был никем — не мужчиной, вообще не человеком. Что бы он ни хотел сделать, приходилось просить разрешения, которого обычно не давали. Он вынужден был каждый день сидеть и слушать, как дядя читает вслух большую книгу. Тот читал слова, которые Медвежонок не понимал и не хотел учить.

Каждое утро он просыпался, с ужасом видя все те же холмы и деревья, все тот же вонючий, вытоптанный и усыпанный навозом двор. Ему казалось, что он тонет в этих многолетних отложениях нечистот, которые медленно отравляют его. Отправляться в постель приходилось с заходом солнца. И никаких тебе танцев или ночных разговоров, которые можно было бы подслушивать. Другие белые танцевали, но пресвитер Джеймс Паркер в это не верил. Так он и говорил. Но не верить в танцы — все равно что не верить в солнечный свет.

Никогда больше Медвежонку не ехать во главе изумительно веселой и звенящей процессии при переезде деревни. Никогда не устраивать шуточных поединков с друзьями и не охотиться на мелкую дичь во время путешествий. Никогда не чувствовать, несясь вскачь к горизонту, как ветер развевает волосы.

Но хуже всего было то, что белоглазые ожидали, что он станет копаться в земле, будто уичита. Они хотели погубить его душу, заставляя осквернить Мать-Землю. Он слышал, как она кричит от боли, когда мотыга и железный лемех вгрызаются в нее, вырывая траву — ее волосы.

Еле сдерживая слезы, Джон, прямой как палка, безмолвно стоял возле дяди. Он смотрел на мать, склонившую голову по другую сторону могилы. Рядом с ней стоял незнакомец — его отчим. Из всех присутствовавших Джон жалел только мать. Во время первой их встречи он чувствовал себя неловко. Она плакала и обнимала его, а он стоял неподвижно и никак не реагировал. Но сердцем он был с ней, хоть и не мог этого показать.

Он останется здесь на время, пока не отрастут волосы. И постарается узнать мать поближе. Но как только станет достаточно взрослым, чтобы самостоятельно вернуться в племя Старого Филина, он уедет. И отправится на поиски духов, и получит новое имя, и станет воином. А однажды приедет сюда во главе отряда и убьет человека, стоящего рядом с ним. Кэддо избавили его от необходимости проделать то же с человеком, который его выкупил. Когда гроб Дэвида Фолкенберри опустили в могилу, вперед вышел двоюродный дед Медвежонка, Дэниэл, и приступил к заупокойной службе. У Медвежонка был бы повод позлорадствовать, если бы он был в состоянии оценить иронию судьбы: Дэвид изошел бы желчью, если б узнал, что над ним будет читать молитву кто-то из баптистов Паркеров.

Медвежонок знал, что весть о его выкупе дойдет до сестры. Старый Филин пообещал сказать ей и предупредить ее семью, чтобы они были осторожнее. И вот он стоял, заставляя себя сохранять полную неподвижность. Он притворился волком, бдящим на вершине горы и высматривающим добычу. И он будет ждать так же терпеливо, как волк.

Среди скорбящих затесался случайный незнакомец. Он молча смотрел и пробовал Техас на вкус, чтобы понять эти места и этих людей. Сэмюэль Гамильтон Уокер направлялся в Бастроп, чтобы стать одним из рейнджеров Джека Хейза. После пяти лет войны с семинолами в кишащих москитами болотах Флориды родной дом в Мэриленде казался ему слишком скучным. Он слышал, что в Республике Техас жизнь увлекательна и полна возможностей, поэтому и приехал сюда.

Осматриваясь вокруг, Сэм усмехнулся: «Да уж, в Техасе все сплошь здоровяки». Похоже, Сабин и Ред-Ривер перегорожены огромной сетью, отлавливающей людей меньше определенного размера и отправляющей их обратно на восток. А может быть, они казались большими, потому что много хвастались. Или просто казались крупнее чем есть во всей этой кожаной одежде с бахромой и диковинных шляпах. «Ничто так не прибавляет мужчине пару дюймов роста и пару фунтов отваги, как пара медвежьих ушей на шляпе».

Сам Сэм был невысокого роста и худощавый, с застенчивой улыбкой и тонкими вьющимися каштановыми волосами. Внешность была непримечательна, но женщины сразу замечали его. Возможно, все дело было в его немногословности, а молчаливые люди часто привлекают внимание. Особенно если у них такие же выразительные глаза, как у Сэма.

Сэм молча развернулся и вежливо протиснулся через толпу. Этого человека убили индейцы. Да, пожалуй, эти места ему подходят. Он вскочил на жилистого длинноногого серого мерина и медленно поехал прочь.