Бен Мак-Каллох был доволен: вождь совершил ромовую ошибку. Быть может, это была самоуверенность или высокомерный вызов, перчатка, брошенная техасцам. Бен сомневался, что этот поступок вызван простой глупостью. Но это не имело значения. Команчи отправились домой кратчайшим путем, следуя на север вдоль Колорадо.

Стоило ему увидеть, в каком направлении двинулись индейцы, как он понял, где нужно устроить засаду. Он разослал гонцов во всех направлениях с указанием собрать всех, кто способен держать в руках оружие, в густых зарослях вдоль ручья Плам-Крик возле Остина. Войску команчей придется пройти через Великую Прерию — открытую равнину неподалеку от ручья. Там они будут беззащитны.

— Со всем этим хламом им никогда не вернуться домой.

Бен оглядывал рулоны тканей, разбросанные вдоль тропы.

Мулы команчей уже начали уставать, и индейцы бросали их, преследуемые рейнджерами, не дававшими покоя арьергарду индейского войска. Люди Мак-Каллоха вели преследование уже три дня и тоже теряли лошадей. Время от времени то один, то другой еле успевал соскочить с падающего коня, который начинал биться в конвульсиях, тяжело дыша, а потом, закатив глаза, умирал.

Билл Уоллес пнул один из помятых эмалированных ночных горшков, и тот с лязгом покатился по склону холма, пока не исчез в зарослях можжевельника.

— Бен, они не разделились и не разбежались по кустам, как обычно. Никак не хотят расставаться с награбленным. Будь их командир поумнее, он бы уже давно побросал все это барахло и дал деру.

— Он еще не совсем спятил. Ты бы рискнул приказать пяти сотням опьяневших от крови и виски воинов-команчей выбросить самую большую добычу в их жизни?

— Я понял, к чему ты клонишь.

— Троянский конь наоборот.

— Что ты сказал, Форд?

— Троянский конь наоборот, — повторил Форд. — Вместо того чтобы поднести роковой дар городу, они увезли его сами.

— А вот кони бы нам не помешали. Хоть троянские, хоть какие другие. Мы уже немало их потеряли. — Уоллес отправился за своим скакуном.

Отряд, следовавший за Беном Мак-Каллохом и его крошечным патрулем рейнджеров, постепенно разрастался. Одних только разгневанных жителей Виктории набралось семьдесят человек. Вдоль всего маршрута армии команчей собирались, разрастались и объединялись небольшие отряды рейнджеров, ополченцев и добровольцев. Еще больше народу стекалось с холмов вокруг небольшого прозрачного ручья, укрытого в тени деревьев и носившего название Плам-Крик.

Бивак техасцев среди холмов больше походил на свалку, чем на военный лагерь. Здесь были самодельные палатки из жестких черных листов гуттаперчи и старых одеял, а также навесы из шестов и веток. Все вокруг было усыпано перьями, кроличьими шкурками и обглоданными костями. Тут же валялись тряпичные пыжи от дульнозарядных ружей и обрывки бумаги от патронов тех, кому посчастливилось иметь их при себе. Большинству приходилось готовить боеприпасы прямо в поле. Запах нагретого свинца тяжелой тучей висел над лагерем.

Ной Смитвик подошел к группе людей, сидевших вокруг костра.

— Чем заняты, парни?

— Треплемся понемногу, кэб. Гадаем, чем закончится все это веселье. — Среди сидящих оказался Джон Форд, прекрасно имитировавший их акцент. — Ребята притащились сюда аж из Сан-Августина.

Форд сидел, удобно опершись на свою сумку. В руке у него была самодельная сковорода для обжарки кофе, представлявшая собой стальную банку с ручкой из длинного металлического шомпола. Над костром, перебивая вонь расплавленного свинца, разносился аромат жарящихся зерен.

— Не выпьешь с нами кофе, Ной? Будет готов через час-другой, надо еще перемолоть.

— Через час-другой должен быть готов не только кофе, Джон. У нас скоро начнется заварушка.

— Отлично! Обожаю заварушки! — Руф Перри оставил рейнджеров ради земледелия, но тревожные времена вынудили его вернуться.

Он чинил мокасины с помощью «ремешка» — кожаного шнура, который носил в мешочке с пулями.

— Слушай, Ной, ты целый сезон прожил с команчами. Как им удается все время ходить в целых мокасинах?

— Они женятся сразу на трех или четырех женщинах, которые постоянно чинят им обувь.

— По мне так неплохо, — ответил Руф. — Не знаю, правда, понравится ли мне индианка. Говорят, от них пахнет.

— Пахнёт?! — Ной Смитвик закатил глаза под кустистыми рыжими бровями. — Боже! Конечно, пахнет! Точь-в-точь как копченый окорок! Вкуснее ничего в жизни не бывает!

— Ты это об окороке или о скво, Ной?

— Ну это как посмотреть.

— Посмотреть на что?

— На то, что ты ел в последний раз. — Он увернулся от комка промасленной ветоши, брошенного Фордом.

— Не возражаете, если я проверю ваше оружие, парни? Так распорядился Мак-Каллох, — извиняющимся тоном произнес Ной.

— Я возражаю, — ответил Руф Перри. — Мы с тобой несколько лет служили вместе, Ной. Ты знаешь — я умею обращаться с оружием.

Старику Руфу было восемнадцать, и он болезненно воспринимал любые намеки на возраст, боясь, что остальные сочтут его зеленым юнцом.

— Я знаю, что умеешь, Руф. А вот многие из новичков умудряются сначала загнать в ствол пулю и только потом засыпать порох.

— А многие таскают оружие заряженным и со взведенным курком. А потом сносят себе башку, стоя перед стволом и пытаясь вытащить его из кустов. Но это же не значит, что мы все поголовно идиоты!

— Не кипятись, Руф. Я просто провожу общую проверку.

— Тогда иди проверять кого-нибудь другого. Я сам отвечаю за свое оружие и не люблю давать его в руки другим. Даже тебе, Ной.

— Ладно. Остальные — давайте свое оружие сюда по одному.

«Вот уж точно — никакой разницы между техасцем и коман-чем. Своенравные и гордые».

— Похоже, у нас гости. — Все посмотрели туда, куда показывал Форд.

Прибыла группа тонкава во главе с вождем. Пласидо стоял, согнувшись и положив ладони на колени, и ловил ртом воздух. Пот стекал ручейками по худощавому телу на словно вырубленное из камня лицо. Он вместе с четырнадцатью воинами пробежал тридцать миль. И с радостью бы пробежал еще столько же, чтобы только получить возможность убивать команчей.

— Как думаешь, где их лошади?

— Там же, где и большая часть наших, — у команчей. — Ной встал, чтобы продолжить осмотр оружия. — Парни, сможете подготовиться к бою через час?

— Будем готовы, когда скажешь, кэп. Жаль только, что кофе попить не успеем.

— Значит, встречаемся возле сливовых зарослей через час. — И Ной обычной шаркающей походкой отправился дальше.

Джон Форд обернулся к Руфу Перри:

— Не надо было тебе так сердиться. Ной и Бен имеют право проверять оружие. Нигде не встречал такого разгильдяйства, как среди тех, кому приходится каждый день полагаться на свои ружья. Я видел людей, которые выследили отряд конокрадов-команчей и атаковали, пытаясь стрелять из ржавых ружей. Даже индейцы лучше ухаживают за своим оружием, чем многие из белых.

— Мое ружье — не ржавое. Когда мы начнем атаковать, я буду готов к бою.

— В тебе я уверен, Руф. Молюсь только, чтобы и все остальные были готовы.

Бен Мак-Каллох ехал со своими людьми, выстроившимися в одну длинную линию, которая примерно в полумиле должна была сойтись с другой такой же вереницей бойцов, двигавшихся навстречу. План состоял в том, чтобы индейцы оказались между ними. Разговоров в строю почти не было. Каждый погрузился в собственные мысли. Все они казались спокойными, грозными и жесткими людьми, но Бен ощущал запах страха, исходивший от их пота. Ему и прежде достаточно часто приходилось чуять этот запах.

В лицо дул горячий ветер, словно кто-то забыл закрыть доменную печь. В волнах жара предметы на просторах прерии словно плясали под неслышную музыку. Цепочка всадников в отдалении казалась качающейся волной. Рубашка Боба промокла насквозь, пот щекотал шею и бока, стекал по коленям. Во рту пересохло, а губы слипались, стоило их сомкнуть.

Облако пыли на юге Великой Прерии все росло. Мак-Каллох внимательно всматривался в него. Пласидо и его разведчики-тонкава были согласны, что в отряде команчей не меньше пяти сотен воинов. А с ними и их семьи, и это было скверно. Единственное, что могло заставить команча дать настоящий бой, — необходимость защищать женщин и детей. Иначе воевать с ними — что слепому гоняться за птицами. Они просто рассыпались по равнине и исчезали.

В облаке пыли показались темные силуэты. Бен пригляделся и покачал головой, решив на мгновение, что он уснул и видит сон. Или галлюцинацию. Рядом с ним тихо рассмеялся Билл Уоллес.

— Вот это да! Только поглядите на эту грозу Техаса!

Бизонья Моча ехал во главе воинов, стоя на раскачивающейся спине своего коня и выкрикивая угрозы. В его косы был вплетен конский волос, тянущийся за ним на пять футов. Он потрясал копьем, которое держал в одной руке, а в другой у него был изящный черный зонтик, украшенный кружевом. Хоть он и презирал одежду белых, но пройти мимо такой защиты от солнца все же не смог. Но надо сказать, что другие были наряжены еще интереснее.

— Только поглядите на этот чертов цирк — тут тебе и клоуны, и акробаты, и кони!

— Да уж, такого балагана я в жизни не видел. Только взгляни на того, в женских панталонах!

— А мне нравится вон тот, в цилиндре, подвязанном лентами! И тот, во фраке задом наперед!

Приходилось кричать, чтобы быть услышанным сквозь стук барабанов и боевые кличи.

— Почему бы им не атаковать нас, вместо того чтобы устраивать такой балаган?

— Они всегда так делают! — крикнул Смитвик. — Они должны сначала вызвать нас на поединок. Это более мужественно.

Ной прищурился, чтобы лучше видеть в облаке пыли, которое теперь накрыло и их.

— Они отвлекают нас, чтобы прошла основная колонна! — заорал Мак-Каллох. — Прорвите внешний круг воинов и атакуйте табун. Гоните их к болоту на северо-востоке. Обратите животных в бегство, и весь отряд рассыплется!

— Но, Боже правый, только поглядите, как они ездят верхом! — восхитился Джон Форд. — Вон тот только что прополз под животом своего коня и вылез с другой стороны. А ведь лошадь несется во весь опор!

— Так умеют ездить только команчи! — крикнул в ответ Мак-Каллох и добавил уже намного более тихо: — Они чувствуют себя на конях так же привольно, как орлы на ветру.

Поток погонял мулов, когда техасцы с безумными криками устремились в атаку. Он услышал вопли, выстрелы и стук копыт. Всадники прорвали кольцо воинов и устремились прямиком к женщинам, детям и вьючным животным. Он начал задыхаться от сгустившейся пыли, пытаясь удержать животных в своей части табуна. Брыкаясь и истошно крича, теряя и рассыпая поклажу, мулы принялись метаться в поисках выхода, выпучив глаза от ужаса и обнажив зубы. Молодые погонщики пытались кричать и размахивать руками, чтобы не дать им разбежаться, но сначала вырвались одни, потом за ними последовали другие. В облаке пыли показалась фигура, которую Поток на миг принял за разгневанную Птицу Грома, хлопающую гигантскими крыльями. Это был Билл Уоллес, возвышавшийся над всеми остальными и размахивавший бизоньей шкурой, чтобы напугать животных. Его лицо было искажено от крика, а лисья шапка с торчащими ушами и развевающимся хвостом придавала ему вид получеловека-полузверя, к тому же обезумевшего.

Конь Потока ошалел и понесся с остальным табуном. Мальчик втянул ноги на его спину, чтобы не быть раздавленным мулами, на бегу терявшими поклажу и врезавшимися в бока друг друга. Мечущиеся животные разбрасывали награбленное во все стороны. Поток между ними был так тесно зажат, что даже земли было не видно. Оставалось только вцепиться в гриву коня и надеяться, что под ногами не окажется ям или трещин. Он понятия не имел об окружающей местности, пока далеко впереди не начали падать первые мулы. Они оказались загнаны в ту самую трясину, о которой говорил Бен Мак-Каллох.

Животные падали, молотя копытами и крича, а напиравшие сзади налетали на них сверху или пытались вскарабкаться по их спинам. Визжали под копытами женщины и дети, чьи лошади тоже были втянуты в общую свалку. Остановиться Поток никак не мог, поэтому приготовился прыгать. Он отчетливо видел сотни упавших животных, пытавшихся подняться, бьющих копытами и встающих на дыбы, возвышаясь над колышущимся морем спин. Их головы покачивались из стороны в сторону некоторое время, а потом вновь опускались.

Почувствовав первую же заминку в галопе своего коня, Поток прыгнул. Его нога скользнула по покатой спине соседнего мула, и он оперся рукой о потную шею животного, чтобы удержать равновесие. Не раздумывая, он прыгал со спины на спину в этом живом море, уворачиваясь от взлетающих в воздух копыт, от чьей-то руки, отчаянно пытающейся за что-нибудь ухватиться. Обеими руками он подтягивался, чтобы перебраться через громоздкие вьюки и раскачивающиеся тела, словно полз во время землетрясения по усыпанному камнями крутому склону горы. Он действовал на уровне инстинктов, нащупывая ногами опору и удерживая равновесие. Вся его жизнь, годы игры и обучения натренировали его мышцы, глаза и нервы работать слаженно. Ему не было дела до хруста костей, лязга металла, криков или выстрелов, раздававшихся вокруг. Он видел только то место, на которое в следующий миг опустится его нога, слышал только, как пульсирует кровь в висках, и чувствовал лишь скольжение кожи, мускулов и шерсти животных под ногами и руками.

Добравшись до последнего из павших животных, он спрыгнул на землю и бросился бежать, надеясь укрыться в зарослях сливы. Но добежать он не успел — пара жилистых рук подхватила его, впившись костлявыми пальцами в подмышки, и забросила на спину коня. Он обернулся, чтобы дать бой незнакомцу, и увидел лицо Жесточайшего. Оно было мрачно и ужасно раскрашено, но Поток в жизни не видел ничего более успокаивающего и прекрасного. Тяжело дыша, мальчик лег на шею коня и сжал колени, чтобы не упасть. Словно до этого тело намеренно задерживало передачу увиденного от глаз к мозгу, в его сознании внезапно пронеслись все ужасы бегства через море бьющихся в истерике мулов. Он увидел лица людей, придавленных животными и в муках смотревших, как он прыгает над ними. Адреналин схлынул, и колени мальчика задрожали.

Жесточайший направил коня в густые заросли на краю Великой Прерии, отчаянно подгоняя хлыстом животное, не желавшее бросаться в переплетение усеянных шипами ветвей. Проскочив заросли насквозь, они спустились по крутому склону заросшего оврага, и звуки боя постепенно стихли. У Жесточайшего не было семьи, требовавшей защиты, поэтому он не тратил времени на безнадежный бой. Они проехали еще милю или две по дну оврага, время от времени останавливаясь, чтобы переждать, пока белые проедут над ними по его краю. Наконец Жесточайший остановился и прислушался. Потом крикнул по-совиному и, уловив далекий отклик, впервые заговорил:

— Тощий Урод.

Они направились на звук и обнаружили Тощего Урода, Ищущего Жену и их пленницу, миссис Уотс, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту и по-прежнему обнаженную, если не считать корсета. Жесточайший был совершенно спокоен, и именно в таком состоянии он был страшнее всего. Говорил он так, словно вел обычную беседу:

— Вы все еще таскаете с собой эту обузу? Зачем?

Вид у Тощего Урода был вызывающий.

— Она красива. За нее дадут много лошадей. Хочу оставить ее своей рабыней.

— Она сгорит дотла под солнцем, пока ты довезешь ее до дома.

Кожа миссис Уотс уже покраснела и начала шелушиться. Испуганные голубые глаза смотрели на них поверх кожаной полоски, туго стягивавшей рот.

— Я ее укрою.

Тощий Урод заколебался. Он нуждался в вожде настолько, насколько в нем вообще мог нуждаться команч, и такой вождь был перед ним.

— У нас тут есть воин, которому нужна лошадь, — сказал Жесточайший, и сидевший перед ним Поток выпрямился.

— Она моя.

— Значит, у тебя есзъ право избавиться от нее, как ты того пожелаешь. Хочешь перед этим взять ее прямо здесь? Мы можем немного подождать. — Со стороны Жесточайшего это было огромное одолжение.

Тощий Урод был зол и напугай одновременно.

— Я никак не могу ее размотать. Пытался сделать это вчера во время привалов, но они были слишком короткими, чтобы взяться за дело как следует.

— Значит, она бесполезна, а времени у нас мало. Эта лошадь нам нужна.

Жесточайший нагнулся и развязал веревки, удерживавшие пленницу на лошади. Обутой в мокасин ногой он столкнул ее на землю. Двое других воинов спешились и помогли ему привязать ее к ближайшему дереву. Поток с любопытством наблюдал, как миссис Уотс изворачивалась и отбивалась, истекая слезами, которые впитывал кожаный кляп. Мужчины отошли футов на семьдесят пять и положили стрелы на тетиву.

— Посмотрим, кто попадет в сердце. — Жесточайший выстрелил первым, и его прицел был безупречен.

Другие две стрелы расщепили его стрелу.

— Это было проще простого, — окликнул их Поток. — Надо было отойти подальше.

Подбородок женщины уткнулся в грудь, и она безжизненно повисла.

— Поток, залезай на лошадь! Живо! — Вдали послышался стук копыт, и они втроем побежали к коням, оставив миссис Уотс висеть привязанной к дереву возле тропы.

Она уже очнулась и была на грани истерики, когда на нее наткнулся отряд Ноя Смитвика. Стрела глубоко вонзилась в корсет, но угодила в прочный китовый ус, и рана оказалась незначительной. Ей повезло. Команчи рассеялись и обратились в бегство, избавляясь от всего, что могло их задержать. Весь их путь был усеян телами пленников — черных и белых, женщин и детей.

Разговоры в отряде Смитвика давно смолкли. Его люди мрачно ехали вперед, останавливаясь время от времени, чтобы вырыть очередную могилу. Последняя была совсем крошечной — для младенца, которому размозжили голову о ствол дерева. Погоня превратилась в охоту на опасного зверя.

— Погодите. Мне надо отлить. — Иезекииль Смит истратил весь порох и теперь был вооружен трофейным копьем, тонкое древко которого в огромных руках походило на соломинку.

Он отошел по протоптанной тропинке в кусты.

— Уединяться-то зачем, Зик? Делай дело там, где стоишь! Люди устали, и нервы у всех были на взводе. Но они были благодарны даже за такую короткую передышку. Услышав шорох и возню, все навели ружья в том направлении, куда ушел Смит.

— Эй, парни! Глядите-ка, что я нашел!

Смит был настоящим гигантом. Его живот нависал над штанами, а грязные веревки, служившие подтяжками, туго натянулись на груди. Но даже он кряхтел от натуги, волоча за собой индианку. Он тащил ее за косы, словно за веревку.

Олениха лежала, тяжело дыша и морщась от боли, там, где он ее бросил. У нее было раздроблено колено и сломана рука — из-под побагровевшей кожи торчал обломок кости.

Прежде чем кто-то успел вмешаться, Смит от души пнул ее по ребрам кованым сапогом и сломал еще несколько костей. Потом он вогнал копье ей между глаз, пришпилив к земле, будто энтомолог — насекомое. По телу Оленихи пробежала судорога, и она затихла, глядя в небо широко открытыми глазами. Ной пришпорил коня и перехватил руку, в которой Смит уже держал нож, чтобы снять с женщины скальп. Мужчины долго смотрели друг другу в глаза, и Ной уже начал опасаться, что остальные будут не на его стороне. Наконец Смит уступил и, не переставая ворчать, поехал следом за остальными.

Иезекииль Смит не отличался ни умом, ни уживчивым нравом, но Ной понимал, что в том случае многие в отряде были на его стороне. В конце концов, она — всего лишь краснокожая, а скальп — подходящий трофей, которым можно похвастаться перед соседями.

— Не забывайте, парни, Мак-Каллоху нужен живой команч. Он хочет задать кое-какие вопросы, — сказал Смитвик, стараясь не обращать внимания на взгляды, которыми обменивались его люди.

С наступлением ночи большинство бойцов направило усталых коней в сторону своих уединенных ферм, лежавших у кого поблизости, а у кого и в паре дней пути. Они молча растворялись среди деревьев и густого подлеска речных долин. Многие выслеживали войско команчей уже почти неделю и давно были готовы вернуться домой. Лишь некоторые упорно продолжали преследование, и в большинстве своем это были рейнджеры.

Бен Мак-Каллох смотрел, как техасские добровольцы уводят запасных лошадей, навьюченных добычей из Линнвиля, которую побросали индейцы. Возвращать награбленное было бесполезно, да никто и не предлагал это сделать. Посреди Великой Прерии, вокруг высоких костров, праздновали победу тонкава. Мак-Каллох развернул коня и поехал к ним. Ему все еще нужно было кое-что узнать. Рядом с ним ехала угрюмая индианка — пленница, от которой он мог получить нужную информацию.

Вождя Пласидо он разыскал за поздним ужином.

— Вождь, спроси у женщины, кто командовал отрядом команчей.

Пласидо передал вопрос.

— Потсана Куойп.

— Что это значит?

— «Потсана» значит «бизон».

— А «Куойп»?

Пласидо сделал несколько выразительных жестов. Женщина ответила неприличным жестом около своего паха, словно изображая справляющего нужду мужчину.

— Она говорит, его зовут Бизоний Хрен.

— Бизоний Член?

— Может быть, так. Я его знаю. Он храбрый.

— Он жив?

— Женщина не знает. Может, мертв. Может, жив.

Пласидо явно не терпелось вернуться к прерванной трапезе, и Мак-Каллох уехал, раздумывая над тем, что ему делать с пленницей. Лежавшие вокруг тела команчей казались удивительно короткими — тонкава отрезали им ладони и ступни, чтобы отвезти женщинам и детям для пиршества. Потом они отыскали где-то огромную ванну и сварили в ней куски бедер поверженных врагов. Они были в приподнятом настроении, потому что помогли победить команчей и получили в награду лошадей. Силуэты индейцев четко вырисовывались на фоне костров, вокруг которых они плясали и пели.

Оставив пленницу с человеком, сказавшим, что ему нужна помощница по дому, Мак-Каллох вскочил на изнуренного коня и огляделся. Завтра он соберет людей и пойдет дальше по следу команчей. А пока можно будет проспать целую ночь. Впервые за эту неделю.

— Джон! — Мак-Каллох посмотрел на Форда, стараясь сдержать улыбку. — Нельзя писать слово «член» в официальном отчете для министра обороны Техаса.

— Бен, но ты же сам сказал — писать все как было. А его так и зовут — Бизоний Член. Ты сам так говорил.

— Все равно: президенту Ламару это придется не по нраву, а техасская легислатура хоть и не платит нам, но все равно считает себя главной.

— Как насчет такого: Бизоньи Яйца? Или Бизоний Писюн? — оторвался от покера Билл Уоллес.

— Хватит, Уоллес.

Но Уоллес продолжал фонтанировать идеями:

— Знаю, Бен: назови его Команческий Петух или Бизоний Горбатый.

Мак-Каллох, склонившись над старым патронным ящиком, служившим ему столом, притворился, что внимательно изучает рапорт Джона Форда. Чтобы лист бумаги не унесло ветром, по углам тот был прижат камешками.

— Бизоний Горб вполне подойдет, — сказал он наконец, когда смог сдержать смех.

Уоллес положил карты рубашкой вверх на расстеленную шкуру. Подойдя к ящику, он вытащил кукурузный початок, служивший пробкой для бутылки, с которой никогда не расставался.

— Нарекаю тебя Бизоньим Горбом. И да убавится племя твое. — С этими словами он плеснул немного виски прямо на рапорт.

— Ты что творишь, Уоллес? Придется послать в Остин за новой бумагой.

— Бумаги в Остине предостаточно, — сказал Форд. — Да еще юристов расплодилось. И что это их всегда так тянет поближе к власти?

— Ну ему все равно переписывать, — откликнулся Уоллес, с кряхтением садясь на место и снова принимаясь за карты.

— Только зря хороший виски переводишь, Уолли. Давай сюда!

— Хороший виски! — в свою очередь фыркнул Форд. — Да Уоллес не отличит хороший виски от сивухи.

Бен Мак-Каллох поднял бутылку:

— Ну, за тебя, Бизоний Горб! — И они, смеясь, пустили бутыль по кругу.