В конце марта тысяча восемьсот сорокового года, спустя четыре месяца после совета с Ноем Смитвиком, Пахаюка и Бизонья Моча вновь оказались на гребне высокого холма, откуда хорошо был виден раскинувшийся у подножия город. На этот раз — Сан-Антонио. На окраине города все еще лежала в руинах миссия Аламо. Неподалеку расположились типи Говорящего с Духами и пришедших с ним двенадцати вождей, а также их семей. Они знали, что переговоры, сладкие речи могут затянуться надолго, но на это время они будут в безопасности.

Лагерь вождей был почти пуст. Все собрались в центре города. Команчи и техасцы слонялись по площади возле построенного из известняка небольшого здания суда, отведенного под переговоры. Яркое мартовское солнце, казалось, выбелило блестящие каменные и глинобитные стены. Городские площади были покрыты слоем серой пыли, взметаемой подолами длинных платьев белых женщин. Более короткие и пестрые юбки мексиканок трепетали на ветру. Поглазеть на диких индейцев, мирно разгуливавших по городу, собралась огромная толпа.

Техасцы подбрасывали в воздух монеты, по которым мальчишки-команчи стреляли из своих игрушечных луков. Жены вождей были разодеты в лучшие одежды, на расшитых бахромой пончо весело перезванивали колокольчики. Время от времени кто-нибудь из женщин хватался за юбку техасской женщины и подолгу не отпускал ее, ощупывая ткань и обсуждая ее с подругами.

В нескольких милях к юго-западу от города, возле реки, Пахаюка и Бизонья Моча могли разглядеть огромный лагерь шести племен, представленных на переговорах. Среди деревьев виднелись кончики шестов типи, украшенные перьями и лентами. Казалось, будто среди бледно-зеленой завесы пеканов и сверкающих розовых лоскутов багряника пробивается новая листва. Окружающие холмы были усыпаны тысячами пасущихся лошадей.

— Может быть, стоило пойти с Говорящим с Духами? — На широкое лицо Пахаюки было жалко смотреть — когда все закончится, другие вожди станут похваляться подарками и украшениями.

— Нет, мы поступили правильно, — ответил Бизонья Моча, разглядывая зеленые холмы. — Мне было видение. Бизон прошел мимо меня. Одинокий бизон, медленно шедший к северо-западу. Мы должны пойти за ним.

— У меня тоже были дурные предчувствия по поводу этих переговоров. Но если мы ошиблись?

— Если мы ошиблись, просто устроим несколько набегов. Белые сами придут к нам, чтобы заключить мир, и ты получишь свои дары.

— Наверное, так и будет.

— Раньше это всегда действовало. Плохие индейцы получают подарки. У хороших индейцев отбирают земли. Погляди, что стало на севере с уичита и чероки. Они пытались жить в мире, а техасцы их просто перебили. Они даже не потрудились убрать тела с поля боя, когда на нем появились люди с палками, которые делят землю.

Пахаюка буркнул что-то в ответ. Они постояли так еще немного, а потом развернули коней и спустились по склону к лагерю, расположенному в тридцати милях от города.

Гонсалес, переводчик, нервно наблюдал за тем, как двенадцать военных и гражданских вождей, возглавляемые Говорящим с Духами, вошли в здание суда. Команчи небрежно несли оружие под накидками из шкур, вышагивая с высокомерным спокойствием. Но оба уполномоченных президента Ламара были возбуждены. Враждебность исходила от них волнами, словно марево, поднимавшееся над прерией. Лучше бы индейцы вообще не привезли на переговоры ни одного пленного, чем вернули одну-единственную Матильду Локхарт, да еще в таком состоянии. Команчи не понимали, какое впечатление на белых произведет вид искалеченного лица и тела несчастной девочки.

Даже Гонсалес, сам побывавший в плену, не понимал, насколько плохо дело. Он не знал, что месяц назад, когда Говорящий с Духами заявился вместе с парой вождей, чтобы просить о перемирии, военный министр Джонстон был готов его убить. Удержало Джонстона лишь то, что индейцев было слишком мало, чтобы это что-то изменило. Переговоров не будет. Будет ультиматум, список требований, которые вожди должны будут выполнить, чтобы обрести свободу. Они останутся здесь заложниками.

А ведь пенатека пришли с собственными требованиями. Они искренне верили, что с ними будут говорить, как с равными. По обе стороны стола переговоров оказались дети, играющие со спичками и не знающие, на что способен огонь. Будет чудом, если в этой комнатушке все не закончится взрывом.

— Dios те bendiga![8] — истово перекрестился Гонсалес.

Потом он поднялся вслед за полковником Фишером по шаткому крыльцу и вошел в тяжелую дверь, которая со стуком затворилась за ним. Снаружи вдоль стены выстроилась дюжина солдат с блестящими новенькими карабинами.

В здании суда с крошечными зарешеченными окошками было нечем дышать. Если бы ненавистью можно было питаться, то отсюда никто не ушел бы голодным. Гонсалес был не из дураков — он остался стоять у двери. Полковник Фишер жестом прервал обмен любезностями и с места в карьер перешел к главному вопросу:

— Где остальные пленники? Мы знаем, что их у вас больше. Мы должны получить их всех, прежде чем продолжим переговоры.

Говорящий с Духами встал и выступил из круга раскрашенных вождей, бесстрастно восседавших в центре пустой комнаты. Вытянув перед собой морщинистую руку, словно успокаивая разбушевавшиеся воды, он высказал мнение своего народа. Он уже понял, что эти люди совсем не похожи на его доброго приятеля Ноя, и также обошелся без вступления:

— Наши сердца тяжелы оттого, что мы не можем сегодня вернуть других пленных. Многих удерживают те племена, которые не прислали вождей на переговоры. Но я лично постараюсь убедить их вернуть пленников. Для этого вы должны дать мне вещи, которыми я смогу за них расплатиться.

Говорящий с Духами нараспев перечислил по памяти список даров, длиною не уступавший тому, который озвучил Старый Филин. Он рассчитывал выкупать пленных по одному и получить за них больше, чем если бы отдал их всех сразу.

— Мы хотим жить в мире с белыми братьями. Мы укажем путь тем красным братьям, в чьих сердцах нет такой любви, как в наших. Мы расскажем им о вашей щедрости и вернем вам ваших людей. Вы довольны таким ответом?

Говорящий с Духами закончил речь дребезжащим голосом и царственно уселся, качнув набедренной повязкой. Гонсалес перевел его слова, а старый вождь внимательно слушал. У Говорящего с Духами неплохо бы получилось играть в покер. Но не блестяще. На его лице мелькнуло выражение удовлетворения, словно от хорошей комбинации карт.

Полковник Фишер выкрикнул команду, и дверь отворилась. Двенадцать солдат вошли и выстроились вдоль стены, взяв карабины наизготовку. Вожди беспокойно заерзали.

— Скажи Говорящему с Духами, что, пока пленные, все до единого, не вернутся, он вместе с другими вождями останется у нас в плену, — распорядился полковник Кук, второй уполномоченный.

Жирное смуглое лицо Алирио Гонсалеса побледнело от ужаса.

— Senor Согопеl[9], я не могу. Они нас всех перебьют.

— Говори, черт бы тебя побрал!

— Не могу, mi coronel[10].

— Говори, или я сам тебя пристрелю! — Терпение Кука лопнуло.

Положив руку на задвижку, Гонсалес выпалил перевод, выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. С громким топотом он бросился через крыльцо под звуки выстрелов, боевых кличей и воплей.

Дверь снова распахнулась, и в проеме возник Говорящий с Духами. Он постоял секунду, вытянув руку, словно чтобы заговорить, и рухнул. Он лежал неподвижно, вытянувшись в полный рост, заливая сухой деревянный пол кровью из раны на затылке.

Англичане и мексиканцы Сан-Антонио замерли в изумлении, но команчи среагировали мгновенно. Первым пал окружной судья — крошечная детская стрела пронзила его выцветший черный сюртук чуть выше сердца. Из-под длинной бахромы женских пончо блеснули ножи. Техасские женщины с криками бросились бежать во все стороны, взметая длинными юбками облака пыли. Солдаты, расположившиеся поблизости, открыли огонь по семействам команчей, пытавшимся покинуть двор возле суда. Но их пули попадали не только во врагов. Вскоре люди начали запинаться о лежащие в грязи тела и падать прямо под ноги толпе.

Индейские мальчики вместе с воинами пытались прикрыть отступление женщин и детей, но оказались в ловушке в каменном лабиринте города белых. Те из техасцев, кто был без оружия, бросились за своими ружьями. Бой превратился в охоту на каждой улице, у каждого дома. Двое подростков спрятались в летней кухне, и вскоре ее окружила плотная толпа кричащих мужчин. Кто-то притащил бочонок скипидара и облил стены и крышу. Другой человек спокойно поджег строение сигарой. Когда огонь разгорелся и жар стал невыносимым, мальчишки, кашляя и задыхаясь, выскочили наружу. По обе стороны от двери их уже поджидали техасцы с топорами наготове.

Когда пыль улеглась и крики утихли, подсчитали потери: семеро белых были убиты, а десять — тяжело ранены. Погибли тридцать три индейца, а двадцать семь женщин и детей, многие из которых были ранены, согнали в городскую тюрьму. Одну из женщин, жену Говорящего с Духами, освободили в тот же день. Она должна была доставить послание.

— Гонсалес, скажи ей, пусть передаст своим: они получат семьи своих вождей, когда вернутся белые пленники. — Лицо полковника Фишера было суровым и торжествующим, словно у отца, только что наказавшего детей.

Теперь все получилось так, как он того и хотел. Эти люди понимали только язык силы. Гонсалес устало закрыл глаза. Белые пленники. Всегда только белые пленники. Коротышка-мексиканец знал, что Фишеру нет дела до соплеменников переводчика. Мексиканские женщины и дети тоже страдали. Некоторые из них были из тех семей, чьи мужчины сражались плечом к плечу с техасцами во время революции. Но, разумеется, дела до них было не больше, чем до чернокожих пленников. Гонсалес снова попытался урезонить обоих уполномоченных:

— Senor Coronel, я не думаю, что это удачная идея…

Полковник был готов взорваться. Его лицо покраснело. Этот тупой мелкий мексикашка осмелился перечить ему, человеку, прижавшему к ногтю всех южных команчей!

— Мы платим тебе не за твои мнения, Гонсалес! Переводи! Скажи, что на решение у них есть двенадцать дней! Если пленники к тому времени не вернутся, мы перебьем семьи вождей.

Переубеждать человека, облеченного властью и уверенного в том, что нет нужды задавать вопросы, раз у него есть все ответы, было делом безнадежным. Гонсалес прожил среди команчей пять лет. Он знал, как они ответят на ультиматум. Но его никто не спрашивал. Он пожал плечами и перевел речь полковника.

Жена Говорящего с Духами выслушала перевод с безразличным видом. Она бы легко обыграла собственного мужа в покер. На ее широком морщинистом лице не отразилось ни единой эмоции. Она приняла предложенный ей мешочек с едой, села на лошадь и медленно поехала на северо-запад, в сторону поросших деревьями холмов, по направлению к лагерю.

— Прошу выплатить мне причитающееся немедленно, mi coronel, — произнес Гонсалес и еле слышно добавил по-испански: — Все тридцать сребреников.

— Получишь через несколько недель. Мы должны направить письменный запрос на оплату и передать его законодателям. На это требуется время, а у нас есть более важные дела.

Последние слова Кук сказал уже в спину Гонсалесу. Переводчик оседлал ослика и поехал прочь из города к своей крошечной ферме.

Громко рыдающая жена Говорящего с Духами подъехала к крайним типи огромного лагеря. Ее руки были изрезаны в знак скорби, а спина лошади вымокла от крови. Команчи окружили ее, подхватывая плач по мере того, как известие распространялось. Всю ночь слышались крики; мужчины сидели, раскачиваясь вперед и назад, плача и стеная под накидками из шкур. Когда наступило утро, три женщины были мертвы — в скорби они порезали себя до смерти. Потом начался забой лошадей. Такой масштабной скорби не бывало уже много лет, а с катастрофами такого масштаба пенатека не сталкивались еще никогда.

Они потеряли почти всех своих предводителей. Два дня ушло на то, чтобы забить мулов и лошадей, принадлежавших вождям. Их крики смешивались с криками команчей. Наконец трупы животных усеяли все вокруг, и к звукам смерти начал примешиваться и ее запах. Деревня походила на разграбленный город. Оставшиеся без руководства воины бросились мстить жителям города. Зараженные их истерикой женщины обратили свой гнев на несчастных пленников, которые не были приняты в племя. Всех их, детей и взрослых, раздели и привязали к кольям, вбитым в каменистую землю. Их пытали всю ночь, смеясь над их криками и мольбами о милосердии.

Рассевшись вокруг пленных на корточках, словно вороны над падалью, женщины срезали с них плоть, кромсали и калечили. В конце концов их медленно сожгли заживо, начав с раздробленных и раздавленных пальцев на руках и ногах. Вместе с остальными под холодной луной погибла в ужасных мучениях и шестилетняя сестра Матильды Локхарт. С ними же умерла и любая надежда на мир и доверие между техасцами и команчами-пенатека. В последующие месяцы обе стороны глядели друг на друга через стену ненависти, куда более высокую и прочную, чем известняковые стены Сан-Антонио. Теперь команчи стали совершать набеги не ради забавы, не ради добычи и даже не ради обороны. Они жаждали крови.

Разбивая деревянной мотыгой комья сухой каменистой серой почвы, Гонсалес понимал, что ему не следовало выходить в поле. Он знал, что по холмам вокруг Сан-Антонио рассеяны отряды команчей, которые в ярости были готовы убить, бесцельно и беспощадно, любого беззащитного глупца. Но со дня бойни в здании суда прошло уже два месяца. Одной из белых пленниц удалось избежать гибели от рук команчей и пробраться в Сан-Антонио. Так горожане узнали об обугленных телах, усеявших холмы вдоль реки, но они не могли добраться туда, чтобы похоронить погибших. Не смогли они и заставить себя подвергнуть той же участи индейцев, оказавшихся в их руках. Не желая убивать заложников, военные позволили разобрать их по домам Сан-Антонио, чтобы сделать из женщин прислугу. Но женщины и дети команчей поодиночке ускользали из города и возвращались к своим племенам.

Была весна и уже близилось лето. Гонсалес понимал, что если не засеять поле, то и собирать будет нечего, и тогда вся семья будет голодать. За услуги переводчика правительство с ним до сих пор не расплатилось. Если он засеет поле сейчас, осенью у жены и детей хотя бы будет еда и что-нибудь на продажу. Если, конечно, команчи дадут им собрать урожай.

Жена и дети Гонсалеса укрывались в городе. Без них однокомнатный хакаль — хижина из кривых можжевеловых ветвей — казался совсем заброшенным. В окне без стекол чуть колыхалась драная выцветшая занавеска. Деревянная ставня, висевшая на одной петле, постукивала на ветру. Внезапно Гонсалес услышал другой звук: топот копыт донесся раньше, чем над гребнем холма, словно из-под земли, выросли наконечники копий. За ними показались головы воинов и их лошадей. Гонсалес обернулся и с мотыгой наперевес приготовился к бою.

Тем вечером он не вернулся к семье, а наутро вооруженный отряд мексиканцев вышел из города, чтобы привезти то, что осталось от его тела.

Он стал последним погибшим на этой территории. Пенате-ка покинули холмистую местность, по которой странствовали две сотни лет. Жители Сан-Антонио вернулись к повседневной жизни, радуясь тому, что «бойня в Доме Совета», как прозвали эту резню, наконец-то завершилась. Теперь они могли похоронить обугленные тела, полуприсыпанные землей. Они были довольны, что команчи признали поражение и ушли на север. Техасцы были уверены, что больше их никто не побеспокоит.

Лагерь Пахаюки распух еще больше из-за беженцев с юга. Каждый день прибывали все новые и новые команчи с обрезанными волосами и искаженными скорбью лицами. Они были в отчаянии и боялись, что никогда не смогут заменить вождей, которых потеряли. Они потянулись к Осам, чтобы обратиться за помощью к единственному оставшемуся вождю пенатека, способному повести их в бой. Пока изможденные женщины ставили типи, мужчины направились прямиком к жилищу Бизоньей Мочи. Те, кто не вместился в типи, расселись на корточках возле входа, покуривая трубки и дожидаясь решения совета. Переговоры шли три дня, но в окончательном решении никто не сомневался с самого начала. Команчи уже готовились к войне. Им не нужно было ждать, пока Копье проедет по лагерю с официальным объявлением.

Слух незаметно расползся по лагерю, несмотря на завесу тайны, окружавшую совет. Позор и скорбь будут смыты кровью белых. Настроение в лагере стало меняться от отчаяния к мрачному воодушевлению. Непрерывно, день и ночь, били барабаны. Охотничьи отряды отправлялись каждый день и в изобилии привозили мясо. По всей деревне вырос частокол сушильных стоек. Женщины собирались возле своих типи, чиня и украшая лучшие наряды своих мужчин. Они чистили их, втирая белую глину, оставляя ее сохнуть, а затем счищая щетками. Мужчины ремонтировали свое снаряжение, и повсюду стоял едкий запах клея. Лагерь гудел от песен воинов, каждый из которых призывал своих собственных духов помочь в предстоящей битве.

Скрыть участь пленников, умерших в мучениях под полной луной в ту страшную ночь на окраине Сан-Антонио, было невозможно. Двух белых мальчиков пощадили — их семьи отказались с ними расстаться. Они и рассказали Надуа и Имени Звезды, что произошло. Надуа вернулась в свое типи, одеревенев от ужаса. Она не в силах была даже говорить о том страхе, который ее охватил, но Знахарка почти сразу это заметила:

— Что случилось, малышка?

— Двое тоси туйнапа, белых мальчишек, рассказали мне об убийстве белых пленников.

— Ты же не думаешь, что тебя тоже убьют?

— Откуда мне знать? Они ненавидят техасцев. У них есть на то причина. А я тоже из техасцев.

— Нет, малышка. Ты не из техасцев. Ты — нерм, одна из Народа. Никто не причинит тебе вреда. Никто не смотрит на тебя с ненавистью. Твоя большая семья — это Осы, а Осы — самые сильные среди пенатека. Здесь ты в безопасности.

И все же ей было тревожно ходить по лагерю, занимаясь повседневными делами. Она редко куда-то выходила без Имени Звезды или кого-то из семьи. Она не мыла волосы и втирала в них жир, чтобы они стали темнее. Она ходила опустив глаза и избегала незнакомцев. В конце концов через два дня Имени Звезды это надоело:

— Надуа, перестань всех бояться. Ты не виновата, что ты белая. И никому, кроме тебя, нет до этого дела.

— Мне кажется, что все на меня глазеют.

— Ну и что с того? На Ищущую Добра тоже глазели, помнишь? Но она же не ходила сгорбившись и уткнувшись носом в землю. Она всегда ходила с высоко поднятой головой. Ты — одна из команчей, а команчи — гордый народ. Они не вешают головы, как людоеды-нерматека. Подними голову!

Надуа вздернула подбородок, но глаза продолжали беспокойно бегать из стороны в сторону.

— Посмотри мне в глаза и скажи: «Я — нерм, одна из Народа». Говори!

— Я — нерм, одна из Народа.

— Повтори! Так, чтобы было понятно, что ты это всерьез.

— Я — нерм, одна из Народа.

— Громче!

— Я — нерм! — Окружающие обернулись в их сторону.

— Вот и веди себя как полагается.

— Хорошо, Имя Звезды. — И они под руку пошли по лагерю, как обычно, одетые совершенно одинаково.

Спустя пару часов они возвращались в лагерь с охапками хвороста, когда Надуа заметила вороного коня, осторожно идущего сквозь хаос военных приготовлений.

— Нокона! Странник! Имя Звезды, гляди! — Надуа бросила хворост и показала пальцем. — Он вернулся! Странник вернулся!

Позабыв от волнения о хворосте, она побежала ему навстречу.

— Мое сердце поет от встречи с тобой, брат мой.

Надуа смотрела на него снизу вверх, утопая в бездонных глазах. Она уже и забыла, какие они огромные и ясные. Ему уже исполнился двадцать один год, и черты лица стали еще резче. В нем ничего не осталось от того мальчишки, которым он временами казался прежде. Надуа была так рада видеть его, что ей хотелось смеяться и прыгать. Но вместо этого она шагала рядом с Мраком, поглаживая его шею. Тот приветственно прядал ушами и тихо пофыркивал.

— Я тоже рад тебя видеть. — Странник смотрел на нее так же, как и обычно, но она научилась не вздрагивать от его взгляда.

Он так осматривал всех. Во всяком случае, всех, кто имел для него значение в хорошем или плохом смысле. Надуа была рада, что вместе с Именем Звезды искупалась в реке и помыла голову. Она уже не казалась себе такой замухрышкой, как пару часов назад.

Имя Звезды нагнала их и пошла рядом с сестрой.

— Ты с нами надолго, Странник? — Имя Звезды пыталась разглядеть его из-за Надуа.

— Не знаю. Я слышал о переговорах в Сан-Антонио, и Бизонья Моча просил меня приехать. Со мной Испанец и еще несколько воинов. — Он все еще разглядывал Надуа с прежней чуть удивленной полуулыбкой.

Наконец девочке стало неловко.

— Наверное, у тебя есть важные дела, — пробормотала она, потупив взор. — А я оставила хворост. Надо вернуться за ним. Ты зайдешь потом повидаться с Рассветом?

— Пока нет. Нужно многое обсудить в совете.

— Рассвет там уже давно заседает. Домой приходит только поспать.

Надуа хотела спросить Странника, не женился ли он, но никак не решалась. Она никогда не говорила с ним о личном. Надо будет спросить Олениху — вот уж кто точно все знает. Надуа сделала шаг назад и помахала ему рукой. Потом они с Именем Звезды развернулись и медленно пошли через лагерь, обходя занятых своими делами людей. Надуа заставила себя не оборачиваться — она не хотела видеть его спину, когда он поедет своей дорогой, думая только о войне.

Но Странник не уехал. Он остановил Мрака и любовался изящной и плавной походкой Надуа. «Она наблюдала за Ищущей Добра и теперь сама стала ходить так же». Ей было тринадцать, и она была на три дюйма выше Имени Звезды, которая была годом старше. Юбка Надуа колыхалась на ходу, толстые блестящие косы до пояса раскачивались в такт шагам. Она могла поступать как ребенок, старающийся действовать по-взрослому, но внутри нее уже начинала раскрываться женщина. Странник чуть заметно улыбнулся и, слегка сдавив коленями бока Мрака, шагом направил его к типи совета. И, пока он ехал, обмениваясь любезностями с теми, кто окликал его, мысли его были не только о войне.

Странник изучал молодые лица, окружавшие костер совета. Пожалуй, Бизонья Моча мог немного утешиться тем, что он оказался прав: переговоры с белоглазыми, торги с ними всегда заканчивались одинаково. После каждой подобной встречи команчи становились слабее. За каждую полезную или красивую вещицу, привезенную белоглазыми, приходилось платить невиданную цену. «Никогда не подпускай белого к себе ближе, чем на расстояние копья, — подумал он. — И никогда не задерживайся с ним рядом дольше, чем нужно, чтобы снять скальп».

Как же молоды были эти новые военные вожди! И даже в свои двадцать шесть Бизонья Моча с взъерошенными косматыми волосами и выщипанными бровями казался моложе любого из них. Кожа у него была гладкая, как у ребенка, а черты лица — мягкие и округлые. Обычно он пытался хмурым видом скрыть женственную красоту больших черных глаз, однако ему редко это удавалось. Но Странник видел его на тропе войны: он был одним из лучших, одним из тех немногих, чьему суждению Странник доверял.

С самого утра, когда Странник вошел в типи и кивком поздоровался с Бизоньей Мочой, он молча сидел на скромном месте у входа. Он был северянином, квахади. Это была не его война. Он сочувствовал братьям, но понимал, что его племя, Антилопы, не могут оказать им почти никакой поддержки. Они считали, что лучше всего держаться от белых как можно дальше и бывать в их поселениях только с набегами. Они быстро наносили удар и растворялись в диких пустошах Столбовой равнины. Им всегда было неуютно среди холмов и рощ, не то что Лесному народу, как иногда называли пенатека.

Однако Бизонья Моча предложил великолепный план, нечто невиданное, и как раз он и был тем человеком, который мог этот план исполнить. На это стоило посмотреть, и в этом стоило поучаствовать. Теперь все мысли Странника были сосредоточены на совете. Он изучал по очереди каждого человека, оценивал его, пытаясь предсказать, как тот поведет себя в бою. Многих из этих воинов он никогда прежде не видел, и это его беспокоило. Бизоньей Моче было бы проще, если бы его поддерживали старые вожди. Но если бы их не перебили, не было бы нужды ни в совете, ни в этом плане.

Вдруг в одночасье освободилось множество важных мест — как гражданских, так и военных вождей. Странник представил себе, как во всех этих племенах те, кто желал занять место погибших вождей, меряются теперь доблестью и временем, проведенным в совете. Рассматривали всегда самых подходящих кандидатов, после чего одного из них просили занять то или иное место. Ничего официального в этом не было. Такая просьба не означала, что люди всегда будут следовать за новым вождем. Команчи делали это до тех пор, пока вождь принимал верные решения, пока его магия не начинала слишком часто подводить или пока кто-то другой не становился более успешным в набегах или охоте. Тогда прежний вождь мог обнаружить, что его мнением больше не интересуются и к его советам не прислушиваются. Большинство претендентов были рады возможности вести за собой других. Но Странник замечал на многих лицах под масками внешнего спокойствия и торжественности напряженность от сознания ответственности момента. Он это прекрасно понимал. Более того, он не доверял тем, кто не выказывал никакого напряжения, — такие люди не понимали важности того, чем занимаются. Самонадеянность была еще более опасна, чем трусость.

Чтобы принять на себя ответственность за все племя, требовались время и опыт. Когда же она буквально сваливалась на голову, вместе с ней приходило и напряжение. Его создавало осознание того, что от твоего решения зависит выживание сотен человек.

После четырех дней переговоров совет наконец стал близиться к завершению, и по кругу пошла трубка. Если человек принимал ее, это означало, что он пойдет с Бизоньей Мочой. Если отказывался, значит, он остается. Пахаюка пропустил трубку, отказавшись от затяжки. Странник не заметил облегчения на лице Бизоньей Мочи, но знал, что он доволен, — рядом с Пахаюкой было бы трудно сохранить авторитет вождя. Многие из собравшихся в типи могли слышать о Страннике благодаря его репутации, но Пахаюку все знали лично.

Должно быть, ему тоже не терпелось выступить вместе со всеми, но, как обычно, здравый смысл в нем возобладал. Тем пенатека, кто решил остаться, тоже потребуется вождь. А если остается Пахаюка, то остаются и Знахарка, и Рассвет со своим семейством. Это хорошо.

Трубка все приближалась, а Странник никак не мог решить, как следует поступить ему самому. Подняв глаза, он перехватил мимолетный взгляд Бизоньей Мочи. Вождь отвел глаза так быстро, что заметить этот взгляд мог только тот, кому он предназначался. И решение было принято. Странник принял трубку и сделал глубокую затяжку. Сжимая трубку в руках, он произнес самую короткую речь в совете:

— Я — не пенатека. Я — квахади. Но мое сердце здесь, с друзьями и родичами. Их враги — мои враги. Техасцы отобрали земли у Едоков Меда. Когда-нибудь они могут попробовать проделать это и с нами. Бизонья Моча собирается им помешать. Он хочет истребить их или выгнать с наших земель навсегда, показав мощь Народа. Я пойду с ним и помогу, насколько это в моих силах.

Бизонья Моча собирался объявить войну Республике Техас, и помощь ему не помешает.