Осень тысяча восемьсот тридцать девятого года была удачной для охотников. Холмы и долины охотничьих угодий пенатека были расцвечены алыми и золотыми листьями деревьев на фоне высокого серого неба и сверкающих вод Лампасаса. Сразу несколько племен решили вместе перезимовать у реки. Их жилища протянулись на полтора десятка миль среди высоких дубов, тополей и ив. Тысячи лошадей паслись под присмотром мальчиков, скакавших без седел.

Надуа вместе с Именем Звезды, Медвежонком и Потоком разъезжала верхом по всему огромному лагерю. Дни были полны новых знакомств, новых друзей, танцев, игр и рассказов. Дети из племени теквапи, Племени без Мяса, научили Ос играть в «Гостя из-за холма». Игру обычно устраивали двое ребят постарше. Один уходил на другой склон холма, а второй помогал игрокам прятаться под шкурами и одеялами. А потом появлялось «оно» и пыталось определить, кто где прячется, на ощупь, а еще тычками и щекоткой. Щекотки обычно было больше всего.

Медвежонок и Поток, к огромной радости Имени Звезды и Надуа, обычно уезжали. Если они оставались в лагере, то вечно затевали проказы или устраивали соревнования в стрельбе из лука прямо посреди лагеря, мешаясь у всех под ногами. Но в такое время юным команчам жилось привольно.

В этот день Надуа решила не играть, а отправилась вместо этого со Знахаркой копать коренья и искать полезные растения, которые еще можно было найти в столь позднее время года. Они часто уходили в подобные экспедиции. Сначала она попыталась вести лошадь Знахарки на поводу, но та резко отчитала девочку:

— Я еще не разучилась ездить верхом, внученька! Мы с моим конем странствуем уже десять лет. Он не зашибет меня о низкую ветку, и я могу ориентироваться по стуку копыт Ветра.

По пути Надуа подробно описывала места, через которые они проезжали. Она громко называла, что и где растет, как выглядит почва и на что похожа окружающая местность, что творится в небе. Она называла те растения, которые узнавала, и спешивалась, чтобы сорвать и подать бабушке те, которые не могла узнать. Знахарка, глядя перед собой остекленевшими глазами, обнюхивала листья, потом ощупывала их длинными тонкими пальцами. Ей почти всегда удавалось определить, что это за растение и полезно ли оно. В этом походе они искали медвежий корень — растение, похожее на морковку.

— Откуда ты знаешь, какими растениями нужно пользоваться, бабушка?

— Мне об этом рассказывали другие, как я сейчас рассказываю тебе. И я наблюдала, что едят животные, особенно медведи. Медведи знают толк в снадобьях. Думаешь, почему его называют медвежьим корнем? — Она показала Надуа кривой корешок, который держала в руках.

— Наверное, потому что его едят медведи?

— Да. Они едят его зимой, и он сохраняет им здоровье. Иногда, если растение для меня новое, я пробую его на себе. Некоторые из них очень сильные. Иногда мне от них бывает плохо, но результат этого стоит. Но тебе так поступать не нужно, пока ты не повзрослеешь. Ивы здесь растут поблизости?

— Да, мы к ним подъезжаем.

Знахарка часто собирала ивовую кору и толкла ее в мелкий порошок.

— Потом смешай с водой, — учила она Надуа. — От этого снадобья оживет даже самое упрямое нутро. Только слишком много не давай. Пахаюке из-за него однажды пришлось прервать военный совет. Бизонья Моча тогда рассказал, что в животе моего брата как будто поселилось целое племя обезумевших шайенов. А потом был взрыв… — Знахарка рассмеялась. — Пахаюка очень большой, а перед тем долго не справлял нужду. Над ним до сих пор посмеиваются. Он скорее умрет, чем снова выпьет сушеной ивовой коры.

— Надуа! Наду-у-уа-а-а! — Имя Звезды подскакала к краю невысокого обрыва, который тянулся вдоль речной поймы и, в сопровождении целой лавины осыпающихся мелких камней, спустилась на лошади по склону.

Она с трудом перевела дыхание. Краска, ее лошадь, была вся в пене, и на холодном воздухе от нее поднимался пар.

— Разбирающая Дом сказала, что ты здесь. Наконец-то пришло племя Говорящего с Духами. Они встали лагерем ниже по реке, в самом конце.

— И что?

— С ними белый человек.

— Ты его видела?

— Нет, но говорят, что он весь покрыт рыжей шерстью, словно медведь. Даже на груди и спине. Он уже три месяца провел с племенем Говорящего с Духами.

— Пленник? — Надуа понимала, что это едва ли так, ведь белых почти всегда сразу убивали.

— Нет. Посланник от техасцев. Они хотят сладких речей и дарят всем подарки. Может быть, я получу новое зеркальце взамен того, что разбила. Поедем, посмотрим на него!

— Внученька, лучше тебе не встречаться с тем белым…

— Все хорошо, каку, — перебила Имя Звезды. — Медвежонок его уже видел. Даже коснулся его, а тот и не понял, что он белый.

— Не бойся, бабушка. Я не дам ему меня украсть. Я накрою Волосы шкурой и буду держаться подальше. — Надуа взяла бабушку за хрупкое запястье, и они поехали рядом.

— Будь осторожна, малышка. Твои глаза блестят, как то белое пятно на заду твоей антилопы. От нее, конечно, было одно беспокойство, но я по ней скучаю.

— Я тоже, каку. Может быть, я когда-нибудь найду другую.

Они втроем отправились к лагерю Ос.

Пахаюка, как обычно, специально прибыл пораньше и выбрал лучшее место. На другом берегу реки по темно-серой поверхности утеса змеился водопад, разбиваясь внизу о валуны. Тучи мелких брызг питали ручеек, стекавший к реке. Летом водопад образовывал прохладную зеленую долину. Зимой же все вокруг превращалось в причудливое переплетение ледяных скульптур, и Надуа, не отходя от своего типи, могла наблюдать, как переливаются они в лучах солнечного света.

Оставив Знахарку, девочки неспешно отправились туда, где поставило свои типи племя Говорящего с Духами.

— Я хотела тебе сказать еще кое-что, когда останемся вдвоем.

— Что?

— В племени Говорящего с Духами есть две пленные белые девочки. Возможно, тебе захочется поговорить с ними. — Имя Звезды с тревогой посмотрела на сестру и подругу.

— Не знаю. Подумаю об этом по дороге.

— Тех двух девочек не приняли в семью. Почему, не знаю. Старшая уже слишком взрослая, но младшая-то нет.

Надуа понимала, что, будь она на два или три года старше, ее бы тоже не приняли. Среди Народа считалось, что в этом возрасте уже ничему нельзя как следует обучить. Эта мысль ее пугала.

— Ты их видела, Имя Звезды?

— Нет. Они только приехали. Я говорю только то, что слышала. Надуа, они — рабыни. Они не принадлежат к Народу, как ТЫ;

— Что ты хочешь мне сказать, Имя Звезды? Это значит, что им приходится больше работать?

— Это значит, что с ними могли дурно обходиться. Я хотела предупредить тебя, прежде чем ты их увидишь или заговоришь с ними. Если ты, конечно, решишь поговорить.

— Не знаю даже, смогу ли вспомнить свой прежний язык. Это было так давно.

— Они говорят по-нашему. Они провели с племенем полтора года. Прошлой зимой белые напали на лагерь Говорящего с Духами, как и на лагерь Старого Филина. Хозяин девочек спрятал их и пригрозил убить, если будут кричать. Говорят, их отец был с белыми солдатами, а им пришлось лежать тихо. Он шел сквозь пули, стрелы и пламя и просто звал их по именам. Наверное, это было ужасно. Плохо быть рабыней.

— Почему с ними так плохо обращаются?

— Они рабыни, Надуа. У белых бывают рабы?

— Да.

— И как с ними обходятся?

— Зависит от хозяев. Иногда — плохо, иногда — хорошо. Иногда хозяева просто платят людям, которые бьют рабов и заставляют их работать.

— У нас так же. Не все похожи на Разбирающую Дом и Рассвета.

Подъехав к лагерю Говорящего с Духами, Надуа заметила, что он немного отличается от лагеря Пахаюки или Старого Филина. Когда они ставили совместный лагерь две зимы назад, она еще слишком мало времени провела среди команчей, чтобы заметить разницу, но теперь она это видела. Трудно сказать, что именно заставляло ее чувствовать себя немного не в своей тарелке. Да, здесь женщины чаще вывешивали шкуры для дубления на рамы, чем прибивали колышками к земле. И здесь было больше крика и меньше смеха, что было для нее непривычно.

Но внешне лагерь казался очень похожим на тот, в котором жила Надуа.

Она принюхалась, глубоко втянув носом воздух. Что это? Хлеб! Пшеничный хлеб. И кофе — такого сильного запаха в своем лагере она никогда не чувствовала, хотя там его обычно хоть кто-нибудь да варил. Где они раздобыли муку? Должно быть, привезли белые. Почему-то ей стало не по себе. Деревня походила на обычную деревню команчей, но отличия были настолько тонкие, что воспринимались вначале на уровне чувств. Распознав запах пекущегося хлеба, Надуа обратила внимание и на то, что здесь чаще встречались женщины в матерчатых кофтах и было больше лент.

— Натяни поглубже, прикрой лицо. — Имя Звезды протянула руку и поправила бизонью шкуру Надуа, накинутую на манер капюшона, прикрывавшего волосы и лицо.

Привязав лошадей к дереву, они спешились и двинулись через толпу.

— А где белые девочки?

— Не знаю.

— Ты же о них, кажется, знаешь все. Имя Звезды.

— Олениха.

— А…

Подруга Разбирающей Дом Олениха иногда узнавала о событиях до того, как они происходили. И нередко украшала известия собственными домыслами.

И тут девочки увидели того, кого искали. Она несла с реки воду. Несмотря на зимний холод, у нее не было даже шкуры, чтобы накинуть на плечи. Запястья, торчавшие из изорванных в клочья рукавов, напоминали веточки. Лицо и голова, руки и ноги были покрыты синяками и кровоточащими ссадинами. Выжженные волосы на голове торчали клочьями, нос был обуглен до кости, а плоть с внутренней стороны ноздрей выгорела полностью. Лицо от побоев распухло и приобрело лиловый цвет.

Она хромала и покачивалась под тяжестью бурдюка с водой. И тут она повернула голову и посмотрела в их сторону. В возрасте четырнадцати лет Матильда Локхарт выглядела старухой, ходячим кошмаром. Надуа почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она развернулась и побежала.

Она бежала не останавливаясь до самого дерева, к которому была привязана Ветер, и дрожащими руками еле развязала узел.

К своему лагерю она неслась галопом и плакала не переставая. Больше она никогда не пыталась увидеть белых девочек. И никогда даже не приближалась к лагерю Говорящего с Духами.

Типи совета Говорящего с Духами было переполнено. Здесь собрались гражданские и военные вожди всех шести зимовавших вместе племен. В центре, напротив входа, на почетном теплом месте восседал Ной Смитвик. Ной уже давно жил в Техасе. Еще десять лет назад он был кузнецом в самом первом поселении Стивена Остина.

Собрание индейцев в типи совета напомнило ему холостяцкие вечеринки, которые он с приятелями закатывал в Остине. Они называли их праздниками любви и требовали, чтобы каждый играл свою роль. Трехногий Вилли изображал менестреля, отбивая ритм своей деревяшкой и играя на банджо. Ной подыгрывал ему на скрипке. «С другой стороны, — размышлял Ной, — пожалуй, это больше напоминает карточную игру у старика Винсенте Падильи». Как бы то ни было, Ной чувствовал себя в своей стихии. Его огромная кустистая борода нависала над рубашкой и выполняла роль салфетки, пока он ел жирное тушеное мясо. Еда была в изобилии. Женщины вереницей подносили в типи все новые котелки с тушеным мясом. Ной громко рыгал, одурев от такого количества мяса, табачного дыма и запаха немытых тел в тесноте типи. Он был привычен ко всем этим запахам, но не в такой концентрации. Ему показалось, что даже воздух здесь можно было бы резать ножом, накалывать и есть.

Он обернулся к сидевшему рядом угрюмому делавару:

— Джим, передай Говорящему с Духами, что еда очень вкусная. Спроси, не было ли там еще чего, кроме бизоньего мяса.

Джим Шоу был сама элегантность. Из всех индейцев, виденных Смитвиком, он был единственным, чьи леггины выглядели так, будто их шил лондонский портной. Он говорил на английском, испанском и шести индейских языках. И следы читал на зависть любому волку. А коли нужда заставит, так и сухарей мог насушить. В пограничье такому всегда найдется работа.

Джим сразу понял, куда клонит Ной:

— Все в порядке: команчи собак не едят.

Санта-Ана протянул мясистую руку и дотронулся до бороды Смитвика, что-то приговаривая. Раздался взрыв хохота.

— Что он сказал?

— Он сказал, что у белоглазого очень красивая борода. Он хотел бы иметь такую же.

— Поблагодари его.

— Ты уверен? Он хотел бы иметь такую же, чтобы повесить на свой щит. Хочет узнать, правда ли, что у тебя волосы по всему телу. Получился бы очень эффектный скальп. Им нравится снимать такие целиком. Я как-то видел — с ушами и со всем прочим.

— Тогда не благодари его. Что он теперь говорит?

В течение трех месяцев, проведенных у Говорящего с Духами, Ной изъяснялся в основном по-испански. За Джимом Шоу он послал только тогда, когда потребовалась помощь в деликатных маневрах, необходимых, чтобы собрать этот совет. Три месяца он провел в лагере команчей один в качестве гостя Говорящего с Духами. И ему здесь нравилось. Но теперь все зависело от того, как хорошо Шоу знает команчей и язык жестов.

— Санта-Ана хочет знать, нравится ли твоя борода женщинам в постели. Она их не щекочет?

Ной попытался вспомнить, когда в последний раз спал с белой женщиной. Кто бы ни прозвал пенатека Теньювит, Гостеприимным, этот человек знал, о чем говорил. В некоторых отношениях команчи были внимательнее и щедрее христиан.

Женщины проскальзывали под стеной его типи поздно ночью. Для парочки из них это был настоящий подвиг — эти красотки прерий были на добрых полсотни фунтов тяжелее самого Смитвика, а он был мужчиной видным. Они уходили еще до рассвета, и он так и не узнал их имен. Но Говорящий с Духами всегда по утрам с широкой улыбкой осведомлялся у Ноя, хорошо ли тот спал. Грязный беззубый старый козел! Если он и не подсылал их сам, то уж наверняка знал, что они приходили. Ною даже стало любопытно, какие россказни о нем ходят по лагерю. Впрочем, женщины были куда более безопасной темой для беседы, чем использование бород в качестве украшений.

Он уже давно понял, что среди команчей краткость не почитается за добродетель, поэтому принялся за пространное перечисление всех достоинств индейских женщин. Завершил он выводом, что недостаток у них только один: они так много хихикают из-за его бороды, что заниматься с ними любовью довольно затруднительно. Кожаные стены типи сотрясались от хохота, когда он рассказывал одну за другой истории из своей жизни.

Роль рассказчика была для Ноя привычной, а технику он отточил, наблюдая за команчами. В том, что касалось историй, они не уступали даже самым искусным техасским баечникам, а уж с техасцами могли потягаться немногие. Когда дела шли так плохо, что уже ничего нельзя было изменить, они начинали шутить по этому поводу. Между техасцами и команчами было много общего: и те и другие крепкие, изворотливые, упрямые и всегда готовые посмеяться над собой.

— Парни, — сказал он, заканчивая последнюю историю, — я даже пытался подвязывать бороду, ну как вы перед боем своим коням подвязываете хвосты. Но малышка так рассмеялась, что моя крепкая сосна, — он размашистым жестом указал на свою промежность, — поникла, будто засохшая маргаритка в жаркий день.

Он согнул в локте руку, а потом дал ей безвольно упасть на бедро раскрытой ладонью вверх. Его рука еще раз чуть приподнялась, дрогнула и снова упала, будто мертвый зверь. Публика засвистела, зааплодировала, закричала и принялась топать ногами по земляному полу. Сморщенный старый черт, сидевший возле Санта-Аны, расхохотался так, что подавился. Санта-Ана хлопнул Старого Филина по спине, едва не свалив его на пол.

— Что же ты совсем не отрежешь бороду? — спросил Санта-Ана, не переставая колотить Старого Филина.

— Отрезать?! — Ной прикрыл бороду обеими руками, глядя выпученными от ужаса глазами. — Отрезать бороду?! Парни, вы бы еще попросили меня отрезать кое-что не менее дорогое.

Он снова широким жестом показал на скрещенные ноги, намекая на то, что было между ними.

— Борода — это моя сила и мой талисман.

Окружающие согласно хмыкнули — это им было понятно.

— Расскажу я вам одну историю о великом воине, который жил давным-давно. Так давно, что даже Говорящий с Духами еще не родился. И даже папаша его об этом еще не помышлял, как говорят в Техасе. Звали этого воина Самсон, и у него была самая роскошная грива волос. — Ной теперь разогрелся как следует и едва не забыл, зачем он здесь.

Остальные, казалось, тоже забыли и восхищенно слушали его, несмотря на позднюю ночь.

Когда Ной закончил рассказ о Самсоне и Далиле, Говорящий с Духами вытащил богато украшенную церемониальную трубку. В типи повисла тишина. Добродушные и веселые псы превратились в голодных волков. Оранжевые отблески пламени играли на угрюмых, словно выточенных из камня лицах, подчеркивая их суровые черты.

Ной оглядывая их, не нарушая молчания во время церемонии раскуривания трубки. Он вспоминал часы, проведенные среди воинов племени Говорящего с Духами, о том, как он стоял возле костра и играл для них на скрипке, пока три или четыре собаки спали у его ног. Женщины, дети, да и воины, смеялись, хлопали, топали и отплясывали что-то похожее на джигу.

Но вот настало время для настоящего дела, и Ной перевел дух. Он был здесь один в полной власти людей, с которыми вел войну. Пусть даже Говорящий с Духами и рассказал ему об обычае, о том, что любой, кто попросил Народ о гостеприимстве, даже враг, имеет право на такой же прием, как друг или родственник. Говорящий с Духами рассказал, что во время переговоров обеим сторонам гарантируются безопасность и хорошее обращение. Ной понимал, что почти наверняка здесь были и те, на чей спящий лагерь он напал, пытаясь перебить их людей. Его слабо утешал тот факт, что эти люди тоже нападали на его соплеменников и творили с ними вещи и похуже убийства. «Господи, надеюсь, мы, белоглазые, для них все на одно лицо».

Именно Говорящий с Духами предложил собрать этот совет и представил белого посла, поэтому он первым и заговорил. Прежде чем начать, он сделал глубокую затяжку. Волосы его уже начали седеть, и это был первый лысеющий команч из когда-либо виденных Ноем. Он напоминал полуощипанного цыпленка. Его ноги были затянуты в леггины и мокасины, а набедренная повязка была такая длинная, что почти волочилась по полу, когда он стоял. Тщедушный торс его был закрыт нагрудником из полых костей на шнурах. Казалось, что вес доспеха тянул вождя к земле. Голос Говорящего с Духами был высоким и дребезжащим. Говорил он долго, а Шоу бормотал на ухо перевод. Наконец вождь подошел к самому главному, едва не срываясь на крик:

— Мы ставили типи в этих рощах и подвешивали колыбели на этих ветвях с незапамятных времен. Когда дичь уходит, мы разбираем типи и уходим, не оставляя следов, отпугивающих ее. И потом она возвращается. Но белые приходят и срубают деревья, строят дома и заборы, и бизоны пугаются. Они уходят и больше не возвращаются, а индейцы остаются страдать от голода. А если мы пойдем вслед за дичью, мы нарушим границы охотничьих угодий других племен, и начнется война. Индейцы не созданы для работы. Если они построят дома и попробуют жить как белые люди, они все умрут. Если белые люди проведут черту, определяющую границу их территории, и будут держаться по свою сторону от этой черты, красные люди не станут им досаждать.

Вот она — главная проблема, прекрасно сформулированная невежественным дикарем. Черт! Они хотят свою землю и право охотиться на ней без помех. Разумное желание, но невыполнимое. Ламар не согласится ни на какие границы, мешающие техасцам забрать столько земли, сколько они пожелают. Он мечтает распространить Техас до самого Тихого океана, и плевать ему на тех, кто стоит на пути. Да даже если бы он и согласился на границу, грош цена такому договору. Как там сказал Сэм Хьюстон? «Если построить между техасцами и индейцами стену в тысячу миль длиной и сотню футов высотой, техасцы найдут способ перебраться на другую сторону». Такой договор ожидает судьба всех предыдущих. Индейцы отдавали, белые брали. На месте команчей он, возможно, и вовсе не стал бы обсуждать требования, не говоря уже о том, чтобы с такой торжественной серьезностью высказываться о них.

Один за другим вставали прочие вожди, долго распространяясь о любви команчей к техасцам, и каждый не забывал спросить: «Кстати, посланец привез новые дары?»

Хуже всего была необходимость жить в одной деревне с Матильдой Локхарт и ее шестилетней сестрой. Он видел взгляд Матильды, умолявший о помощи, и знал, как мучается семья девочек. Он пытался выкупить их, но хозяин не хотел с ними расставаться. Ной не решился настаивать, чтобы не лишиться содействия Говорящего с Духами. Собрать на переговоры всех вождей и добиться освобождения всех пленников было намного важнее, и он не мог поставить договор под угрозу из-за этих двух девочек. Но воспоминание об увиденном придало ему решимости встать и снова повторить требования техасцев:

— Техасцы хотят мира с красными братьями.

«Ну хоть это-то точно правда».

— Их очень печалят смерть и кровопролитие. Их очень печалит то, что у них забирают детей и обрекают на жизнь вдали от семей. Они не могут испытывать в своем сердце любовь к красным братьям, Народу, пока разлучены со своими детьми. Отец Ламар просит вас встретиться с его военным вождем в Сан-Антонио и привезти с собой всех белых пленных, чтобы вернуть их родным и близким.

Вот к трубке потянулся сморщенный старичок, прежде сидевший молча, напоминая тощую и недовольную гаргулью. До сих пор Ною казалось, что он попал сюда по ошибке. Возможно, это чей-то любимый дедушка, престарелый родственник, которого держат в доме из милосердия.

Старый Филин сделал глубокую затяжку, втянув щеки так, что показалось, будто они вот-вот соприкоснутся. Затем он поднялся, громко хрустнув суставами. Набедренная повязка свисала между кривых ног. После получаса бессвязной болтовни он наконец перешел к делу:

— Сколько мы себя помним, мы брали на войне пленных. Мы поступаем так, потому что и наших детей отбирают. Таков обычай. В типи Народа часто звучит плач женщин, скорбящих по умершему ребенку. У наших женщин Недостаточно детей. Дети нужны нам, чтобы наш народ мог расти и процветать. А у вас, техасцев, детей больше чем нужно. Поэтому мы крадем их, растим как своих собственных и любим их.

Ной сдержался, чтобы не напомнить ему, что Матильду Локхарт здесь никто не любит. Но он не решился прервать старика. Да и никто не решился. А пока старик говорил правду.

— Если нам придется расстаться со своими белыми детьми, это причинит огромные страдании. Скорбящие матери и Отцы, дяди и тети, сестры и братья, родные и двоюродные, деды и бабки — всем нужно будет возмещение за скорбь. И за рабов тоже должно быть уплачено. Говорят, у вас точно такой же обычай. Что же Белый Отец, Ламар, заплатит нам за наших детей и рабов? Нам нужны будут лошади, мулы и одеяла. Много ножей и ружей, свинца и пороха, кремней. А еще кофе, сахар, зеркальца и ткани для женщин. Моей жене очень нравятся пестрые мексиканские шали, а я уже слишком стар, чтобы поехать и украсть такую шаль. Когда моя лошадь бежит слишком быстро, я начинаю ворчать. — Он ощупал пальцами распухшие от артрита локти. — Мне нужна дюжина таких шалей и дюжина белых курток, вроде той, что сейчас на мне.

С торжественным видом Старый Филин пустился в перечисление невозможно длинного списка товаров, которые его народ хотел бы получить в уплату. Закончил он роговыми расческами, напильниками, индиго и киноварью, латунной проволокой и шелковыми носовыми платками.

Ной совершенно не знал Старого Филина, и уж тем более не знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что над ним издеваются. Иногда этого не понимали даже люди, знакомые со Старым Филином всю жизнь. Старый Филин не собирался ни участвовать в этих переговорах, ни расставаться со своим внучатым племянником. Но он был не так глуп, чтобы прямо отказаться от переговоров, причем по личной причине. Таким образом он раздувал в других искру жадности, надеясь сорвать переговоры. Он требовал больше лошадей, чем их было в Техасе, по крайней мере во владении поселенцев. Он намеренно создавал препятствия.

Ной старался с бесстрастным видом слушать Старого Филина, но в то же время лихорадочно придумывал ответ. Он мог предложить им дары, но никакой оплаты. Да и даров было бы немного. Он помнил, как от одного только предложения побагровело лицо Ламара. Тот принялся стучать кулаком по столу, подкрепляя ударом каждое слово:

— Мы не позволим дикарям нас шантажировать! Мы ничего им не заплатим. Мы не позволим торговать нашими женщинами и детьми, как скотом. Просто привези команчей сюда, Смитвик, — сказал Ламар тихим и от того еще более пугающим голосом. — Просто привези их сюда, и мы с ними все уладим.

«Просто привези их». Ной понимал, что действовать придется осторожно. Но не успел он открыть рот, как встал второй человек, оказавшийся на совете словно по ошибке. Если Старый Филин выглядел как чей-то замшелый дед, то этот казался мальчишкой, которому в самую пору играть со сверстниками. Как можно было воспринимать этого мелкого разбойника всерьез? С Бизоньей Мочой ему тоже прежде встречаться не приходилось. Бизонья Моча предпочитал говорить по существу, не теряя времени и направляя удар по самому больному месту:

— Мы, Осы, не имеем дел с белыми. Они приносят болезни тела и, хуже того, болезни души. Мы видели, что творит с рассудком человека их глупая вода. Мы видели, что делает их болезнь с лицами наших детей. Мы видели воинов, продающих свое мужество за сладкий сахар белых. В прошлом году Говорящий с Духами заключил договор с техасцами. Он рассказал нам. Он сказал, что Народ не должен никак досаждать поселенцам. Народ не должен нападать. Народ должен торговать только с торговцами от правительства. Народ должен нести наказания по законам техасцев. Народ должен сражаться с врагами техасцев. А что же техасцы? Несут ли они наказания по нашим законам за преступления против нас? Ведут ли их торговцы честную торговлю? Сражаются ли техасцы с нашими врагами? Оставляют ли они нам наши земли? Нет! Они этого не делают. Осы не настолько глупы, чтобы ждать, что на этот раз белые поступят иначе. От их сладких речей один вред. Мы получим то, о чем говорил Старый Филин. Но мы заберем это силой!

Бизонья Моча резко сел, и по типи разнесся приглушенный ропот.

Пахаюка сидел молча, с недовольным видом. Как и Старый Филин, он знал, что жена его племянника будет вне себя от горя, если у нее отберут белую дочь. И ему хватало ума не соваться в город белых. Он вместе со всем племенем видел, что способна натворить оспа, и боялся этого. А еще он боялся того, что с ним сделает Знахарка, если он продаст Надуа. Покоя он уж точно лишится. С другой стороны, тогда все эти дары уйдут другим вождям и их племенам. Это возвысит их в глазах соплеменников. Пахаюка стоял перед трудным выбором, но мнение Бизоньей Мочи возобладало.

Лишь с первыми бледными отсветами рассвета на черном ночном небе совет наконец разошелся. Все племена согласились последовать весной за Говорящим с Духами в Сан-Антонио, все, кроме Старого Филина, Санта-Аны и Ос с Пахаюкой и Бизоньей Мочой. Говорящий с Духами сказал, что с ним придут и те, кто зимовал в других местах. Индейцев-пенатека будет больше, чем те шесть племен, что были представлены на этом совете. Это будет самая большая группа гражданских и военных вождей команчей, собравшихся для встречи с белыми. Смитвик был доволен. Возможно, все же удастся заключить мир.