Время шло, и команчи все чаще нападали на поселения. Пока президент Сэм Хьюстон засылал послов, чтобы подкупить индейцев дарами и сладкими речами, техасцев пытали и скальпировали, калечили и убивали. Некоторые, вернувшись с пахоты или с охоты, находили на том месте, где стояли их дома, лишь пепелище и изувеченные тела родных или пустые жилища и следы крови.

Некоторые, как Джон Вулф, сходили с ума. Джон нашел свою жену голой, убитой и едва ли не порезанной на ленты. Обе дочки-подростка были еще живы, но долго не протянули. Их раздели, многократно изнасиловали и прибили гвоздями к стене. Им отрезали груди, а потом сняли скальпы. Они умерли, пока отец снимал их со стены.

Джон Вулф стал охотником на команчей. Его прозвали Одиноким Волком, и он долгие годы блуждал по всему погра-ничью, призраком появляясь в лагерях рейнджеров и так же стремительно исчезая. Его присутствие тревожило. Речи его были безумны, и за ним тянулась вереница черных скальпов. Но каждый делился с ним едой и в глубине души желал ему удачи.

Грязный седой старик с пустым взглядом и всклокоченной козлиной бородой, он потряхивал скальпами, словно мальчишка рыбой, пойманной на удочку. Среди скальпов были женские, детские… Джону было все равно. Лишь бы они были сняты с команчей.

Да и многим в Техасе было все равно. Им нужна была свобода, чтобы навсегда избавиться от команчей. Поэтому они и выбрали Мирабо Бонапарта Ламара — человека, пообещавшего им эту свободу.

«Проведем границу Республики мечом!» — провозгласил он.

Он был поэтом и совсем не походил на воина. Впрочем, от него и не требовалось выделяться мужеством — только выделять деньги. Он был готов загнать страну в долги, лишь бы избавить Техас от индейской угрозы.

«Честь превыше любых расходов!» — заявил он, и законодатели Техаса ассигновали миллион долларов в обмен на кровь команчей.

Две тысячи человек добровольно вступили в новую армию, сформированную для борьбы с индейцами.

— Чего он от нас хочет, сержант?

Ной Смитвик вовсе не собирался ослушаться приказа. Он лишь хотел убедиться, что понял его правильно.

— Полковник приказал спешиться и приготовиться к атаке.

— Спешиться?

— Спешиться, Смитвик. Слезть с коня. — Сержант проехал вдоль строя, передавая приказ шести десяткам добровольцев.

Уздечки, седла, шпоры, оружие — повсюду раздавались звон и лязг, возвещавшие о войне. В животе у Ноя урчало от голода. Еды почти не осталось, и пайки были сокращены. Солдаты поделили между собой мясо последнего мула, околевшего от холода на привале.

Некоторые солдаты страдали от обморожений, Полученных во время прошлой метели. Два дня они мерзли в долине Лампасаса, жались во сне друг к другу, чтобы согреться. Теперь из-за холма, из спящего индейского лагеря до Ноя слабо доносились собачий лай, конское ржание и пение петухов, несомненно, украденных с какой-нибудь техасской фермы. Эти мирные звуки дразнили солдат, дрожавших на ледяном ветру.

Перед ними на вершине холма, возвышавшегося над лагерем Старого Филина, сидел полковник Мур с вождем липа-нов Кастро. Его разведчики потрудились на славу. Лагерь все еще спал — его обитатели этой зимой старались задержаться в постели, чтобы сберечь скудные запасы еды и топлива. Поселение раскинулось вдоль берегов прозрачной Сан-Сабы. Над тлеющими кострами к лавандовому небу карандашными штрихами тянулись тонкие полоски серого дыма. Но Мура эта мирная картина не трогала. «Самоуверенные сволочи. Даже дозорных не выставили. Ничего, мы научим их осторожности». Полковник Мур развернул коня и спустился к солдатам по россыпи обломков розового гранита. Привязав своего коня рядом с остальными, он жестом приказал солдатам строиться. Колонна двинулась через заросли можжевельника в обход подножия холма, направляясь к спящей деревне.

Ной Смитвик шел сквозь густые заросли можжевельника, царапавшего кожаные штаны и куртку. Вокруг шеи его была намотана полоса, оторванная от одеяла. Еще несколько таких же были набиты в мокасины. В животе, где-то между вчерашним ужином и сегодняшним торопливым завтраком, затаилось дурное предчувствие. Ему и раньше приходилось драться с индейцами, но он никогда не забирался так далеко на их территорию и не нападал на деревни. Рядом шагал его друг Руфус Перри. Старику Руфу было семнадцать, и, когда они уходили в патруль с рейнджерами, он старался следовать за Ноем.

— Ты всегда такой спокойный, Ной. Меня колотит, как птицу в маслобойке, — тихо, даже тише шепота, проговорил Руф.

— Ошибаешься, Руф. Я во время завтрака слопал такую порцию страха, что теперь меня мутит.

— На лошади было бы лучше.

— Лучше было бы дома, в своей постели.

— Понимаю, о чем ты. Все не так, верно? Там так тихо, все спят.

— И ни малейшего понятия, сколько их там. Ни единого дерева, чтобы укрыться. Нет уж — лучше пусть бегут толпой и орут. И чтобы их было видно и слышно. А это дело мне совсем не по душе, Руф.

Тут сержант обернулся и рубанул рукой воздух, и разговор прекратился.

Ротная колонна перестроилась в шеренгу и изготовилась к атаке.

Ной улыбнулся Перри:

— Пора пустить весь этот страх в дело.

Он напряг грудь и плечи и пригнулся, готовясь броситься к типи, которые уже отчетливо виднелись сквозь кустарник и редкие деревья.

Солдаты ускорили шаг, а затем перешли на бег. На бегу они орали все, что приходило им в голову. Чаще всего кричали: «За Техас!» За ним — клич «Помни Аламо!», который уже стали использовать по любому поводу. Но у Ноя был собственный боевой клич, который он ревел на бегу против ветра, развевавшего длинную рыжую бороду:

— Че-о-о-о-орт!

Крики техасцев и винтовочные выстрелы разбудили Медвежонка. Его сердце заколотилось, и он сел в постели, плохо соображая спросонья. Если на них напали, то где же топот копыт?

И боевой клич не похож на индейский… Отец надел набедренную повязку и схватил оружие, а Медвежонок еще даже не нащупал одежду. Он принялся одеваться, не в силах унять дрожь в руках. Умереть без набедренной повязки было бы позором, а на поиски левого мокасина ушла целая вечность.

— Это белоглазые! Рассыпаться! К лошадям!

Пригнувшись, Наконечник выскочил из типи и одним ударом ножа перерезал привязь своего боевого коня. Едва он оказался на коне, как тот встал на дыбы и пустился вскачь.

Медвежонок замешкался. Остаться с матерью? Принять бой рядом с отцом? Взять что-нибудь с собой? Найти Старого Филина? И только одно не приходило ему в голову — присоединиться к белым.

Тут пуля пробила стену типи и зарылась в скомканные шкуры, в том самом месте, которое еще хранило его тепло. Он бросился за матерью. В лагере царил хаос. Пространство между типи было заполнено дымом и шумом. Лошади вставали на дыбы и громко ржали, грохот ружейного огня оглушал. Медвежонок чуял запах пороха, крови и перепуганных лошадей.

Команчи разбегались во все стороны, хлопая развевающимися шкурами и одеялами, словно перепуганный выводок перепелок крыльями. Пешком и на лошадях мужчины следовали за женщинами и детьми, прикрывая их отступление стрелами, копьями, старыми ружьями и мушкетами. Они медленно отступали неровным, все расширяющимся кругом подальше от лагеря, вслед за женщинами.

На бегу Медвежонок обернулся и увидел белых — впервые за три года. Какая-то собачонка бросилась ему в ноги, и Медвежонок споткнулся. Он растянулся на земле, ободрав в кровь локти и колени. В ушах зазвенело, в грудь впились колючки кактуса. Вскочив на ноги, он снова бросился бежать.

Он не заметил, как Ной Смитвик, вглядываясь сквозь пыль и дым, взял его на прицел. Перед собой Ной увидел всего лишь маленького загорелого мальчишку-команча с темными от жира косами и голым, несмотря на январский холод, торсом. Он уверенно держал в руках винтовку, но не мог заставить себя выстрелить в ребенка. Полковник Мур и президент Ламар могли сколько угодно требовать безжалостного применения силы, но у Ноя были свои границы дозволенного.

Он повернулся на месте и прицелился в худого воина, только что развернувшего коня и устремившегося за мальчиком.

Ной выругался, увидев, что пуля только ранила всадника в руку и не сбила с коня. Мальчишка тем временем уже нырнул в кусты и скрылся из виду.

Полковник Мур со своими солдатами остался в лагере один. Его жертвы и враги рассеялись, словно солома на сильном ветру, и слышались только стоны раненых, пытавшихся отползти в безопасное место. Один из солдат расхаживал по лагерю, методично добивая выживших, а еще несколько человек спорили, кому достанутся скальпы. Смитвик слышал их смех и поморщился, когда раздался пистолетный выстрел, — большинство раненых были женщины и дети.

— Чем они лучше индейцев? — Руф уставился на него из-под буйной копны вьющихся черных волос.

— Может быть, и не лучше. И уж точно не умнее. — Ной медленно поворачивался, оглядываясь вокруг. — Ступай-ка потихоньку к лошадям, Руф. Они нас провели.

Полковник стоял посреди пустой площади для ритуальных танцев. Положив руки на бедра, он оглядывался с видом человека, только что поймавшего лучшего друга на шулерстве. Ветер трепал похожие на ветошь волосы, обрамлявшие побагровевшее лицо. Ну не трусливый ли народ?! Не могут даже дать бой, как подобает мужчинам!

— Спалите их палатки, — ревел он сквозь стон ветра. — Пусть погреются у большого костра. Сжечь здесь все!

Широким взмахом руки он обвел весь лагерь. Но прежде чем солдаты успели выполнить приказ, с окружающих холмов послышались выстрелы. К нему подъехал вождь Кастро со своими конными разведчиками. Его мрачное лицо выражало не больше эмоций, чем змеиная морда, но от злости на глупость Мура кожа индейца чуть потемнела. Еще несколько пуль ударило в землю неподалеку — охотники превратились в дичь. — Отходим к лошадям! Построимся там! — Мур бросился бежать, даже не успев закончить команду.

Кастро крикнул ему вслед:

— Полковник очень опоздать! Лошади все нет! Команчи их забрать!

Кастро бросил еще что-то на своем языке, развернул коня и галопом пустился во главе своих шестнадцати воинов, бросив белых солдат на произвол судьбы.

Под прикрытием лишь небольшого конного патруля добровольческая армия Техаса медленно отступала вдоль берега Колорадо. Новые винтовки позволили им удержать на почтительном расстоянии полчища команчей, многие из которых скакали на захваченных конях. Полковник Мур потерял всего одного человека, но подобные победы были слишком дорогим удовольствием для Техаса.

Съежившийся Медвежонок лежал с подветренной стороны типи, словно брошенная кем-то скомканная бизонья шкура. Он пытался подслушать, о чем совещается военный совет. Голоса звучали приглушенно, и он разбирал лишь то, что говорили самые громкие. Вслушиваясь, он мечтал о том дне, когда станет подростком и ему позволят остаться внутри, чтобы разжигать церемониальную трубку и поддерживать костер.

Это была честь, за которую ему нужно было побороться с другими. Он не мог рассчитывать на нее просто потому, что был внучатым племянником Старого Филина и сыном Наконечника. Но он даже и представить себе не мог, что может не заслужить этого права, как и то, что он никогда не будет сам заседать в военном совете или возглавлять воинов в набегах.

Внутри типи Старый Филин возносил напевную молитву о душах тех, кто погиб на днях при атаке белых. Это была их первая стоянка с момента нападения. По ночам они спали всего по несколько часов, чтобы успеть уехать подальше от белых. Убитые ехали с ними, привязанные к волокушам или взваленные на коней. К тому времени, когда наконец пришло время их хоронить, тела совсем промерзли. Тех, кто лежал поперек лошадиных спин, так и пришлось хоронить в таком положении. Во всех расщелинах вокруг лагеря покоились убитые, а на краю лежали подношения еды и оружия. Была уже глубокая ночь, и звезды блестели льдинками, рассыпанными по черному небу. Но до Медвежонка по-прежнему доносились скорбные причитания женщин и сочувственный собачий лай.

Медвежонок мечтал отомстить. Отомстить тем, кто убил его соплеменников. Он вслушивался, чтобы понять, собираются ли воины устроить ответный набег. Если соберутся, то он планировал тайком уйти вместе с ними. Так поступали многие мальчишки, хотя раньше ему и не приходилось слышать, чтобы в набегах участвовали девятилетние. Еды этой зимой было мало, и он беспокоился, что придется взять кое-что из семейных запасов. Но, возможно, следует положиться на свое умение отыскать дичь.

От раздумий его оторвал стук и» в«»н колокол ми ков и ракушек на леггинах и рубашках воинов, поднимавшихся со своих мест, чтобы выйти из типи совета. Медвежонок забился подальше в тень и с головой укрылся шкурой. Молодые воины вышли во главе с племянником Старого Филина Наконечником, повязка на руке которого скрывала дыру, оставленную пулей Ноя Смитвика.

Едва их очертания скрылись в темноте. Медвежонок проскользнул в типи и присел на корточки у выхода с самым невинным видом. Он был не настолько глуп, чтобы расспрашивать отца. Наконечник твердо верил в то, что воспитание детей — дело дедов, дядьев и двоюродных дедов, смотря по обстоятельствам. Медвежонок знал, что его отец ложился спать, полагая, что приемный сын спит под грудой одеял. Если Наконечник и знал, что Медвежонок частенько выкатывался из-под края типи, чтобы отправиться ночью гулять с друзьями, то ни разу даже не обмолвился об этом.

Когда Медвежонку нужна была информация, он шел к деду. Старый Филин позволял ему все, что он пожелает. В том числе и подслушивать разговоры. Сейчас Старый Филин беседовал со своим другом, вождем Санта-Аной, и некоторыми старыми воинами.

— Зима — неподходящее время для набегов, — ворчал Санта-Ана.

— Скажи об этом белым. — Санако был оскорблен тем, что белые так бесцеремонно нарушили зимнее перемирие, которое неукоснительно соблюдали все племена.

— Они ничего не понимают в войне! — прохрипел Видевший Много Битв. — Только полный глупец мог оставить лошадей без охраны и напасть пешим.

— Выгодное получилось нападение. Мы захватили у них семьдесят лошадей — по одной на каждого воина, — сказал Санако. — Мы полностью разбили их, и они с плачем убежали к своим жилищам.

— И потеряли воина, пятерых женщин и двоих детей. Лошади того не стоили, — тихо ответил Старый Филин.

Повисла тишина.

— Ты можешь отговорить Наконечника от набега, Старый Филин? Нам нужны люди для охоты.

Возраст убавил воинственности в Санта-Ане, и теперь он более тщательно взвешивал последствия набегов, хотя и отправлялся в них одним из первых, но только тогда, когда наступало подходящее время.

— Ты же знаешь молодежь! Не думаю, что смогу его отговорить. Наконечник имеет право собрать отряд для набега, и многие захотят пойти с ним.

— Они же даже не украли наших лошадей. — Санако все еще не мог поверить в глупость техасцев. — И они столпились посреди деревни, как бизоны в магическом круге. Нужно было убить еще нескольких.

— Но мы не смогли. Хоть они и были пешими, мы больше никого не смогли убить.

— Их ружья лучше наших! — возмутился Видевший Много Битв, заподозрив в словах Старого Филина намек на то, что воины сражались неправильно.

Санта-Ана улыбнулся про себя: он уже не раз видел, как Старый Филин строил разговор таким образом, чтобы подвести людей к нужным выводам.

— Да, их ружья лучше наших, — сказал Старый Филин. — И они напали зимой, в глубине нашей территории, куда раньше не заходил ни один отряд белых.

На военном совете речь шла о необходимости отомстить за убитых и преподать белым урок. Уверенность Наконечника и молодых воинов в собственных силах граничила с самонадеянностью. Они считали белых невежественным и слабым противником. Старый Филин придерживался другого мнения. Он продолжал:

— Их ружья становятся все длиннее, как и их тропа. Их деревянные дома стоят теперь там, где их не было еще год назад. Они не уважают традиции, по которым мы всегда вели войну.

— Но мы их победили. Они воюют как дети!

Старый Филин кивнул, соглашаясь с этим:

— Да, мы их победили. На этот раз. Но даже дети умеют учиться. Думаешь, их вождь и в следующий раз атакует пешком? И оставит коней без охраны?

В ответе не было нужды. Воины хмуро уставились в огонь.

Наконец, заговорил Санта-Ана:

— Может быть, и хорошо, что воины хотят напасть на лагеря белых? Но им нужно захватывать ружья, как можно больше новых ружей.

Остальные одобрительно закивали, а потом разговор перешел на другие темы.

Медвежонок выскользнул на улицу и побежал к своему типи. Пройдя мимо утяжеленной шкуры у входа, он подошел к тому месту, где по другую сторону стены находилась его постель, лег на живот и скользнул под краем типи внутрь. Он был счастлив, что будет набег, который возглавит его отец. А он будет в этом набеге участвовать.

Медвежонок в ярости метался по тесному типи, ногами расшвыривая шкуры и пиная котелок матери, с лязгом катавшийся по полу. Он ругался на деда, который спокойно сидел у входа, словно благодушный полусонный стервятник.

— Как ты узнал, что я собираюсь отправиться с отрядом?!

— Я бы удивился, если бы ты этого не сделал. Но ты слишком молод.

— Ты всегда так говоришь!

— А я когда-нибудь тебе врал?

Безутешный Медвежонок сел. Его мечты отправиться с отцом в набег пошли прахом. Словно прочитав мысли Медвежонка, Старый Филин заявился к ним в типи накануне отъезда воинов и не спускал с мальчика глаз. Он даже выходил следом, когда Медвежонок отправлялся справить нужду возле любимого тополя, и ни разу не сомкнул глаз.

— Я устал, Медвежонок. Обещаешь, что останешься здесь? Ты нужен матери.

— Зачем мне обещать? Зачем мне оставаться? Если я слишком молод, чтобы отправиться с отцом, то я слишком молод и для того, чтобы помогать матери!

Нижняя губа его была выпячена так, что, казалось, о нее можно было споткнуться. Он сердито смотрел по сторонам, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— От тебя есть польза, и ты это знаешь. К тому же ты бы задерживал воинов.

Это был вызов.

— Не задерживал бы! — вскричал Медвежонок и, вскочив на ноги, снова принялся расхаживать по типи.

Старый Филин покачал головой и улыбнулся, наблюдая за мальчиком.

— Есть и еще одна причина, Медвежонок. Не догадываешься?

Мальчик задумался на ходу:

— Я — белый. Я недостаточно хорош, потому что я — белый.

— Да, ты — белый. Но ты — один из нас. Ты это знаешь. Посмотри на меня, Медвежонок! Ты это знаешь?

— Да, знаю.

— Но — да, ты не можешь пойти, потому что ты — белый.

— Не понимаю. Если я — один из Народа, почему я не могу пойти?

— Подумай!

«Подумай, мое прекрасное дитя с волосами, подобными солнцу, и глазами, подобными небу. Я не могу всегда давать тебе готовые ответы. Когда-нибудь тебе придется полагаться только на себя».

Старый Филин терпеливо ждал, пока Медвежонок размышлял.

— Белые постараются отбить меня.

— Да. Ты этого хочешь? Ты поэтому собирался в набег?

— Нет! Ты же знаешь, что не поэтому! Я хочу ухаживать за конями, хочу помогать. И хочу стать воином! И совершать подвиги! Пожалуйста, отпусти меня, дедушка! Я еще могу их нагнать. Ты хорошо научил меня находить следы.

— Но и первый мой ответ — тоже правда. Ты слишком мал. Твой отец будет отвлекаться, заботясь о тебе. Ты можешь привести к ненужной гибели воина. А если белые увидят тебя, они попытаются тебя отобрать. Ты станешь для них особенной целью.

— Наконечник не станет из-за меня беспокоиться. Ему нет до меня дела.

— Это ты так думаешь. Слышал бы, как он хвастается тобой перед другими воинами!

— В самом деле?

— В самом деле. Он постоянно так делает. Некоторые даже уже начинают его поддразнивать. Это он попросил меня удержать тебя здесь, хотя я и сам бы так поступил.

— А он-то откуда узнал, что я попытаюсь уйти с ним?

— Он сам так поступил, хотя и был тогда старше, чем ты сейчас. А до него так поступил я. Думаю, и ты так сделаешь. Но не сейчас. Не в этот набег. Не против техасцев. Теперь ты пообещаешь, что останешься? Я хочу вздремнуть. — Старый Филин зевнул во весь рот.

— Да, дедушка, я останусь. На этот раз.

Осенью тысяча восемьсот тридцать девятого года на высоком утесе над рекой Колорадо на своих конях восседали Пахаюка, Бизонья Моча и воины их отряда. Они понимали, что их силуэты отчетливо выделяются на фоне бледно-розового утреннего неба, но это не имело значения. Набега не будет. Они помнили, что в этой долине было четыре хижины. Но теперь вокруг них раскинулся настоящий городок из палаток, навесов, фургонов и шалашей. Даже в столь ранний час долина кишела землемерами и инженерами, планировавшими улицы города. Воины отряда слышали слабо доносившиеся снизу стук топоров, треск падающих деревьев и крики погонщиков.

Рассвет подъехал к Пахаюке.

— Что они делают?

— Крадут землю, — ответил Бизонья Моча.

Он сумел уловить связь между таинственной деятельностью землемеров и ордами белых людей, которые, казалось, следовали повсюду, где первые протягивали свои веревки и ставили свои мертвые деревья. Он объявил им особую войну.

— Но как? Как кто-то может украсть землю? Это наша мать!

— Для них земля — это то, чем можно владеть. Они делят ее так же, как мы делим добычу после набега. И они полагают, что земля принадлежит только им. Так думает каждый, у кого есть хоть клочок. Они даже ставят на ней заборы, чтобы не пускать других.

— Они сошли с ума! — воскликнул Рассвет.

— Да. И от этого они становятся только опаснее. Как бешеные волки, — ответил Бизонья Моча. — Уезжаем. Их сегодня слишком много, нам их не одолеть.

Воины развернули коней и поехали прочь от края утеса под сень деревьев, предоставив белым заниматься их муравьиной возней. Вскоре селение Ватерлоо, состоявшее всего из четырех хижин, преобразилось в город с широкими улицами, большими земельными участками и отдельной площадью, выделенной под университет. Президент выбрал места, где так любил охотиться, для новой столицы своей страны. И переименовал ее в Остин в честь основателя Техаса. Выбор места для строительства Остина был оскорблением, вызовом, перчаткой, брошенной в лицо команчам. Ламар намеренно разместил город за пределами узкой цепочки поселений, в глубине дикой неизведанной земли, которую Народ считал своими кочевыми и охотничьими угодьями.