Пограничье Территории Оклахома было местом негостеприимным, особенно в ноябре. Вдоль берегов Ред-Ривер тянулись сухие песчаные дюны высотой футов в тридцать, покрытые редкой и ломкой сорной травой. Месяцем ранее Ужасный Снег со своими женщинами и немногочисленными лошадьми пересек дюны и переправился через мелководную грязную реку. Вот уже почти год они скитались от одного племени к другому, забираясь все дальше и дальше на север.

С каждым переездом Ужасный Снег надеялся, что ему удастся склонить удачу на свою сторону, найдя какой-нибудь новый талисман или купив его у очередного шамана. Он странствовал в твердой уверенности, что на новом месте жизнь начнет налаживаться. Но налаживаться она не спешила. Осенняя добыча охотников повсюду оказывалась хуже обычной, а ему везло еще меньше, чем остальным.

К северу от Ред-Ривер им повстречался Таббе Наника, Имя Солнца, со своим племенем ямпарика, Поедателей Кореньев. Чуть Меньшая с Горой и Рэчел, как обычно, обосновались на грязной окраине поселения, и их типи оказалось самым маленьким и ветхим. Здесь воняло гниющими тушами, оставленными за окраиной деревни, и лошадиным навозом с пастбища. Но лошади паслись ближе, и Рэчел не приходилось далеко ходить, чтобы ухаживать за ними. Да и дети оставили ее в покое. Теперь они стали избегать Рэчел, так как ее коснулись духи. Никто не оспаривал права Ужасного Снега оставаться здесь. Каждый команч был волен жить среди любого племени Народа и мог покинуть его, когда хотел.

Равнина была покрыта плавно поднимавшимися возвышенностями, на которых типи казались маленькими кораблями, покачивающимися на волнах. Но земля была холодная, сухая и бурая, будто покрытая коркой. Ледяные северные ветры всю зиму ревели над пустошью, не встречая никаких препятствий на сотни миль к востоку от Скалистых гор. Многие типи для защиты от ветра были обложены валежником, но к приезду Ужасного Снега валежника уже не осталось.

Теперь Рэчел сидела с Ужасным Снегом и Чуть Меньшей в типи Имени Солнца. Наконец-то! В лагере были новые мексиканские торговцы-команчеро, и они торговались за белую рабыню. Взгляд Рэчел метался между парой метисов и их едой — в ней боролись голод тела и надежда духа.

— Cuanto cuesta la mujer, jefe?[6]

Хосе Пьедад Тафойя проглотил последний кусок бизоньего мяса, насаженного на острие длинного ножа, и вытер руки о куртку, добавив еще одно жирное пятно поверх многолетней грязи, окрасившей его одежду в цвет засохшей кофейной гущи. Сидевшему напротив Чино салфеткой послужили собственные прямые черные волосы. В отблесках костра его лицо напоминало лицо покойника. Дикие, чуть косящие глаза и ястребиный нос придавали ему сходство с хищной птицей. Чино был встревожен — не то с непривычки, не то просто не годился для этой работы. Ему было непривычно даже просить о чем-нибудь, не говоря уж о том, чтобы платить за это.

Хосе с прищуром наблюдал за Именем Солнца. Сколько вождь запросит за женщину? Большой ценности она не имеет, это уж точно. Он даже не был уверен, что ее удастся довезти живой до Санта-Фе, а за трупы англичане платили мало. А вот за живой товар, даже в таком скверном состоянии, они расплачивались щедро. При выкупе пленных сентиментальные чувства имели особое значение.

Словно читая его мысли, Рэчел попыталась расчесать волосы пальцами, но запуталась в колтунах за ушами. В удушливой жаре, стоявшей в типи вождя, под тонким платьем ее била дрожь. Она постоянно касалась своего лица и разглаживала изорванную одежду, стряхивая с нее воображаемые ворсинки. Ее взгляд ненадолго останавливался, а потом вновь пустел, будто она на мгновение выскакивала в реальный мир и, оглядевшись, вновь убегала в уютное убежище безумия.

За последние полтора года она усвоила достаточно слов из языка команчей, необходимых для выживания. В основном — приказов. Но сейчас мужчины разговаривали на языке жестов и ломаном испанском. Где-то в глубине искалеченного разума она понимала, что происходит что-то важное. В моменты просветления она внимательно вглядывалась в лица мужчин, словно пытаясь по их выражениям понять то, чего не могла понять из их слов. Ее губы шевелились в безмолвной мольбе о помощи.

Имя Солнца терпеть не мог, когда его торопили. Но Хосе был молод, поэтому вождь простил ему эту неучтивость. Говорить о делах, пока обстановка не подготовлена легкой беседой, все равно что купаться в одежде — эффект не тот. Имя Солнца в свое время и сам бы перешел к делу. Он вытащил трубку, а Чуть Меньшая грубо выволокла Рэчел из типи на колючий ночной холод.

Мешая ломаный испанский, язык команчей и быстрые жесты, они принялись торговаться. Разговор медленно тянулся всю ночь, петляя и возвращаясь назад, будто скользкий след улитки. Говорил в основном Имя Солнца — Ужасному Снегу едва ли можно было доверить переговоры. В местоимениях язык команчей не делал различия между мужчинами и женщинами, поэтому на ломаном испанском речь вождя выглядела примерно так:

— Ужасный Снег любить белоглазый женщина очень сильно. Не хочет его продавать. Вы заплатить много одеяла, кофе, ружья, наконечники для стрел и лошади. Может быть, десять лошади. Может, двенадцать. Ужасный Снег очень скучать, если белоглазый женщина уехать.

— Вождь, Ужасный Снег любит только собственное брюхо и игру в кости. — Хосе понимал, что зима будет суровой и Ужасному Снегу, похоже, не удастся прокормить рабыню. — Все равно она скоро умрет. Мы избавим вас от забот.

Он подумал о скромных товарах, долларов на двадцать, навьюченных на измученных ослов. Ружья и лошади… Ну-ну…

— Мы заплатим мешок кофе, мешок сахара, три одеяла и бочонок виски.

Виски был главным козырем Хосе, хотя с команчами этот трюк проходил не всегда. Если удастся провернуть эту сделку, прибыль от нее позволит расширить ассортимент товаров.

— Хорошо сказать! — Имя Солнца рассмеялся и хлопнул Хосе по плечу. — Мы часто торговать. И будем торговать еще много лет. Я любить тебя как брата, потому что ты всегда шутить. Но у нас разговор серьезный. Белоглазые рабы хорошо работать. Без него добрый старый матушка Ужасного Снега расстроится. Может быть, даже умирать от тяжелой работы. Все любить белоглазый женщина. Мужчинам он нравится. Мы не можем отдать его меньше, чем за восемь лошадь. Только хороших, а не тех чахлых, что вы продавать кайова. И одеяла, и сахар, и кофе, и ружья. А те красные бусы у вас есть? Большие? А ваш глупый вода нам не надо.

— Хорошо. Одна лошадь, кофе, сахар и одеяла. — Придется Чино возвращаться в Санта-Фе на своих двоих.

— Кстати, о шутках… Я рассказывать, как Собачья Нога напиться глупый вода?

Трубка почти полностью скрылась в огромной загорелой ладони Имени Солнца, когда тот передавал ее Хосе. Ладонь с короткими толстыми пальцами и длинными грязными ногтями напомнила Хосе медвежью лапу. Глаза вождя весело блестели в предвкушении торга. Хосе глубоко затянулся и уселся поудобнее, приготовившись к долгому рассказу и еще более долгому вечеру. Снаружи свистел холодный ветер, и идти никуда не хотелось. Да ему и некуда было идти.

Отсюда они направятся обратно в Техас и в Долину Слез. Дальше — на юг и запад через каньон Пало-Дуро к верховьям реки Пало-Дуро. В Трухильо они запасутся водой и пройдут через Пуэрто-де-лос-Ривахеньос — проход в скалах, называемый Воротами прерий. Оттуда останется только дойти вверх по долине Таос до Санта-Фе. Если учесть состояние ослов и дурную погоду, на переход может уйти добрых две недели.

В Санта-Фе первым делом нужно будет заглянуть к Донахо. Он распустил слух, что готов платить за любых белых пленников, выкупленных у индейцев. Может быть, денег хватит не только на новые товары, но и на фургон. Тогда Хосе снова отправится в извилистый путь по диким пустошам Льяно-Эстакадо, Столбовой равнины, и прериям в поисках команчей. Сегодня надо договориться с Именем Солнца о регулярном месте встречи. Это позволит сэкономить время и силы. К двадцати двум годам Хосе придумал кое-что новенькое в практике торговцев-команчеро.

Как и у большинства команчеро, в жилах Хосе Пьедада Та-фойи текла кровь индейцев-пуэбло. Это мать-индианка дала ему имя Пьедад, Жалость, Сочувствие. Хосе никогда не задумывался об иронии этого имени. Оно просто было его частью — как жесткие черные волосы и пронзительные черные глаза на худом лице. Кожа его уже огрубела и начала трескаться от сотен часов, проведенных в палящем зное с грубой, тяжелой мотыгой, которой он ковырял землю, чтобы влага, прежде чем испариться, равномерно расходилась от оросительных канав по каменистой земле.

С юных лет он решил, что жизнь земледельца в Новой Мексике не для него. Даже если и получится что-нибудь вырастить, бюрократы, сидящие далеко на юге, в кабинетах и поместьях Мехико, задушат его. У этих людей в голове было только одно — новые правила, пошлины и монополии. Зачем быть честным бедняком в мире бесчестных богатеев?

И вот он болтает с Именем Солнца — гражданским вождем команчей-ямпарика. Имя Солнца был немногим старше Хосе, но пользовался авторитетом и почетом у тысяч, пусть и индейцев. Но все равно — это чего-то да стоило. Хосе и надеяться не мог добиться такого положения. Оставалось довольствоваться деньгами. А денег он собирался скопить немало. Только это его и интересовало. Выкуп за эту женщину мог бы стать неплохим началом.

Если бы удалось подпоить Ужасного Снега, можно было бы сторговать ему ту пегую клячу, что попалась им на Столбовой равнине. На вид Ужасный Снег был из тех, кто может пристраститься к виски, если только получится познакомить его с этим напитком вдали от бдительных глаз Имени Солнца. Видно, ему очень нужны лошади, раз он просит их в уплату. Обычно у команчей лошади были вместо денег, но Ужасный Снег не походил на состоятельного человека. Даже по меркам команчей.

Следующая проблема — как доставить женщину в Санта-Фе живой и неизнасилованной. У Донахо были какие-то странные религиозные причины выкупать пленников — ему это не приносило никакой выгоды. Смешные люди эти гринго[7]! Готовы платить хорошие деньги за женщину, которую поимело целое племя команчей, но обижаются, если ею попользуется какой-нибудь несчастный торговец, давно не видевший женщин. Разве можно понять этих гринго? Иметь дело с индейцами было куда проще.

Издалека Санта-Фе казался естественной частью пейзажа — геологическим образованием, возвышающимся над окрестной глиной. Хосе шел вместе с напарником, товарами и ослами по равнинной местности, расчерченной на клетки кукурузных и пшеничных полей оросительными каналами, окружавшими город. Вблизи же город напоминал скопление вытащенных на берег плоскодонных речных барж.

Торговцы называли его Город луговых собачек. Он состоял из низеньких глинобитных домов, расположившихся вдоль улиц, представлявших собой всего лишь утоптанные тропы между разбросанными поселениями фермеров. Это была столица мексиканской провинции, служившая домом трем тысячам жителей. Западнее города возвышалась заснеженная горная вершина, вдоль склонов которой каскадами сбегали водопады. Стремительный поток впадал в прозрачный ручей, протекавший через Санта-Фе. Впрочем, на выходе из города ручей был уже не так прозрачен.

Сумерки начали заметно сгущаться, когда Рэчел, усталая, больная и покрытая пылью, выехала на главную площадь следом за Хосе и Чино. Ее мокасины вконец изорвались о камни на горных тропах, и теперь на ногах были надеты мексиканские соломенные сандалии. Радуясь, что не пришлось идти пешком, она сидела на спине маленького ослика. Тот, в свою очередь, наверное, благодарил судьбу, что ему пришлось нести эту легкую женщину, а не тяжелые и громоздкие вьюки, которые никак не давали зажить язвам на спине.

Всадники медленным шагом ехали мимо губернаторского дворца. Дворцом здесь называлась длинная, в четыре сотни футов, одноэтажная глинобитная хижина. Покосившуюся галерею поддерживали колонны из грубо отесанных бревен, а двери были такие низкие, что рослым торговцам из Миссури приходилось пригибаться, чтобы войти. Впрочем, сейчас торговцев в городе было мало. Большинство вернулось в Индепенденс. Огромных караванов их крытых фургонов теперь можно было не ждать раньше июля или августа, как и дождей. Вокруг площади стояли закрытые и пустые магазины, которые они арендовали на лето и осень. В отсутствие торговцев Санта-Фе будто бы впал в спячку. Индейцы и фермеры, торговцы и домохозяйки, кутаясь в семифутовые шали, словно блуждали во сне. Казалось, время здесь остановилось. Это был тихий город скругленных углов, плоских, поросших травой крыш и осыпающихся глиняных стен.

Рэчел глазела по сторонам, крепко вцепившись в единственное свое сокровище: Хосе отдал ей расческу — грязный роговой гребень с обломанными зубьями, который нашелся на дне одного из вьюков. Пришлось воспользоваться не только гребнем, но и ножом, однако волосы более или менее удалось распутать. Хосе очень внимательно наблюдал за ней, пока она орудовала ножом. Она повредилась умом, и торговцу очень не хотелось потерять ее после стольких хлопот. К счастью, он распродал все зеркальца до единого, и Рэчел не могла увидеть своего изуродованного розовыми рубцами носа. Она была избавлена от вида грязи, покрывавшей лицо и скапливавшейся в морщинках, отчего они становились заметнее, и торчащих во все стороны обрезанных волос. Впрочем, в таком состоянии духа она могла и не узнать себя.

Над гарнизонной церковью, стоявшей напротив дворца, раздался торжественный вечерний звон огромного бронзового колокола. Всякое движение прекратилось, и слышны были лишь перестук четок да смутный шепот вечерних молитв. Хосе и Чино не были религиозными людьми, но и они ссутулились и склонили головы. Можно не чтить закон, но обычай соблюдать необходимо. Перезвон колоколов поменьше перебил размеренное гудение главного колокола, и прохожие вновь неторопливо двинулись своей дорогой.

Хосе провел свой караван мимо горевших на большой площади костров, возле которых собирались мужчины в мешковатых белых хлопковых штанах, ведя беседы до глубокой ночи. Перед входом во дворец седовласый привратник с вислыми усами зажег факелы, установленные на шестах, торчавших из стен. Над факелами, поднимаясь в темнеющее небо, вился густой черный дым. Со стороны бара, затерявшегося в извилистом переулке, то затихая, то вновь усиливаясь, доносились звуки гитары.

Раскланиваясь и беседуя с каждым встречным, Хосе медленно двигался по извилистым улицам. Все это время Рэчел терпеливо сидела на ослике. Время от времени на губах ее мелькала улыбка, словно блуждавшие в голове мысли начинали ее щекотать, подобно насекомым, забравшимся под одежду. Уже совсем стемнело, когда они оказались перед длинной приземистой крепостью со стенами трехфутовой толщины. Балки, торчавшие под самой крышей, в тусклом свете напоминали пушки. В толще глинобитной стены имелось два узких зарешеченных окошка. Большая дверь, сделанная из тяжелых досок в несколько футов шириной и в восемь дюймов толщиной, также была утоплена в стену. Хосе постучал по ней костяной рукоятью кнута. Деревянные петли заскрипели, и дверь медленно отворилась.

— Кто там, Ла-Пас? — Голос женщины, говорившей по-английски, эхом разнесся по залу за спиной стоявшего в дверях слуги.

Глаза Рэчел наполнились слезами, а когда дверь открылась достаточно широко, чтобы можно было видеть круглое лицо миссис Донахо, Рэчел почти лишилась дара речи. На несколько мгновений к ней полностью вернулся рассудок. Слова, едва не застрявшие у нее в горле, вырвались наружу. Это был хриплый сдавленный шепот, показавшийся чужим даже самой Рэчел:

— Пожалуйста, ради милосердия Господня… Помогите!

Донахо послали сообщение в Индепенденс, что в штате Миссури, с попутным торговцем. Оттуда весть должна была отправиться в Техас к мужу Рэчел с любым, кто поедет в том направлении. А кто-нибудь обязательно поедет — Индепенденс служил воронкой, водосбросом, через который поселенцы и охотники отправлялись на запад.

В Санта-Фе было небезопасно. Улицы его были поражены двумя заразами — тифом и революцией. Первый пробивал дыры во внутренностях жертв, проникал в их артерии и поражал костный мозг, оставляя их умирать в лужах кровавой рвоты. За революцию отвечали пуэбло. Примерно раз в сотню лет, доведенные до отчаяния произволом властей, они восставали против своих хозяев, усеивая улицы трупами, на поживу свиньям. Насилие таилось среди корзин с фруктами и овощами на рынке, пряталось за каждым углом. Поэтому чета Донахо покидала дом только по необходимости. Наконец они решили, что лучше попытать удачи на тропе Санта-Фе, чем оставаться на месте. Как только Рэчел достаточно оправилась, чтобы пуститься в путь, они собрали собственный небольшой караван, оставили свою глинобитную крепость на попечение Ла-Паса и отправились в путь на восемь сотен миль к собственному домику в Индепенденсе.

Путешествие заняло у Донахо шесть недель. Когда команчи остановили их и потребовали обычную дань, Рэчел в ужасе забилась среди бочек и ящиков под тентом фургона. Рядом с ней, обняв ее пухлыми руками и бормоча что-то на ухо, затаилась миссис Донахо, пока ее муж отдавал индейцам товары, прихваченные с собой как раз на этот случай. Все восемьсот миль путешествия по горам и долинам, через бурные реки и выжженные пустыни миссис Донахо весело щебетала. Ее болтовне не мешали ни проливной дождь, ни грязь, замедлявшая вращение колес и налипавшая тяжелыми комьями на подошвы. Изголодавшись по женскому обществу, она разговаривала с Рэчел, пока они шли, склонившись, против ветра, раздувавшего их огромные юбки. Не остановилась она и тогда, когда караван начал петлять по грязным и шумным улочкам суматошного городка Индепенденса. Она и была первой, кто заметил, что крыша их дома покосилась.

— Похоже, веранда требует ремонта, мистер Донахо. Наверняка летом и осенью на ней жили какие-нибудь оборванцы. Да и в нужнике за домом, наверное, опять кто-то поселился.

— Не удивлюсь. Жилья здесь не хватает, — ответил Донахо. — И нужников тоже. Всякий раз, когда мы сюда возвращаемся, здесь пахнет все хуже.

Миссис Донахо принялась приводить в порядок прическу, подхватывая выбившиеся седые пряди и заправляя их обратно в пучок.

— Кажется, у нас гости.

Гость ждал их, сидя на углу веранды. Известие дошло до семьи Рэчел.

— Мистер Пламмер, мы рады, что вы приехали! — Мистер Донахо протянул руку.

Покраснев пуще обычного, Л. Д. Никсон осторожно пожал ее. — Меня зовут Никсон. Лоуренс Никсон, свояк Рэчел. Я теперь живу в Индепенденсе.

— А где мистер Пламмер? — спросила миссис Донахо, не выходя из фургона. — Он получил сообщение о нашем приезде?

— Да, мэм. Паркеры глубоко признательны вам за то, что вы выкупили Рэчел, — Л. Д. прокашлялся и посмотрел на свояченицу, сидевшую в фургоне.

Она заговорила так тихо, что он еле расслышал:

— Они нашли малыша Джейми, Л. Д.?

— Нет. О нем нет никаких вестей. Но твой отец продолжает искать. Мы надеялись, что тебе что-нибудь известно, Рэчел. Твою тетушку Элизабет выкупили полтора года назад.

— Где Лютер? Он жив?

— Мы рады, что ты вернулась. — Л. Д. помог ей спуститься на землю, держась на расстоянии вытянутой руки и пытаясь не показать виду, как ему больно ее видеть.

— Где он? — Ее ладони порхали, словно птицы, но лицо оставалось неподвижным, если не считать того, что правый глаз слегка подергивался.

— Он жив. Но не смог приехать.

— Но я же его жена, Л. Д.

Когда-нибудь придется сказать ей, но сейчас он просто не мог этого сделать. Он старался не смотреть женщине в глаза:

— Рэчел, последние два года ему было очень тяжело… Потерять тебя и малыша Джеймса Пратта и не знать…

— Последние два года ему было очень тяжело… — Рэчел истерично расхохоталась, и Никсону пришлось встряхнуть ее, чтобы заставить замолчать.

Свет в ее глазах погас и больше не появлялся на всем долгом пути до дома. Она переступила порог жилища Джеймса и Марты Паркер в Восточном Техасе девятнадцатого февраля тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Больше она так никогда и не увидела ни сына, ни мужа, хотя Лютер со своей новой женой Анджелиной жил в соседнем графстве.

Рэчел скончалась в доме своих родителей в возрасте восемнадцати лет ровно год спустя.