Лето пролетело, наступила осень, а весточек от Дающего Имена и его семьи все не было. Дни становились холоднее, и все начали готовиться к зиме. Надуа, словно мелкая букашка, приникла к серой чешуйчатой коре хурмы. Дерево было не очень высокое, но до земли все равно казалось далековато. Обхватив ветку ногами и крепко вцепившись в нее, она пыталась проползти по ней чуть дальше, чтобы дотянуться длинной палкой, зажатой в правой руке, до листвы. Ищущая Добра занималась тем же в другой части дерева. Имя Звезды встала на одну ветку и ухватилась руками за другую, которая была над ее головой. Затем она начала подпрыгивать, отчего все дерево задрожало, осыпав Разбирающую Дом и Черную Птицу целым дождем мелких черных плодов насика — техасской хурмы.

— Имя Звезды! Прекрати! Хочешь убить нас с Ищущей Добра?

— Простите, я забыла!

— Хотя бы предупреди нас в следующий раз, ясноглазая, чтобы мы вцепились покрепче, — отозвалась Ищущая Добра из гущи желтеющих листьев.

Среди белых Ищущая Добра с ее короткими густыми волосами сошла бы за ангельского вида юношу. Она все время обрезала волосы чуть ниже ушей и, похоже, в память об Орле больше не собиралась их отращивать. И каждый вечер в сумерках она тихо исчезала, чтобы поплакать о нем.

— Тут хватит и насушить, и на пеммикан!

— Где бы еще найти пеммикан… — тихо, чтобы не услышали девочки, пробормотала Черная Птица, выражая общую тревогу.

Бизонов в этом году было мало, что бы ни делали Пахаюка, Бизонья Моча и Стареющий. Даже Надуа заметила разницу и спросила у Рассвета, куда подевались бизоны.

— В иные годы они просто уходят, — ответил тот. — Мы не знаем куда. Но они всегда возвращаются. В некоторые годы их бывает совсем немного. Этот год будет не слишком изобильным.

Заметив испуг в глазах девочки, Рассвет погладил ее по голове.

— Не бойся, малышка. Мы выживем. Мы всегда выживали.

— Думаешь, хорошая погода еще продержится, пока они высохнут? — Надуа наконец-то дотянулась палкой до плодов и принялась сбивать их на землю.

— Да. Ближайшие два-три дня еще будет ясно.

— Откуда ты знаешь, мама? — С тех пор как первые заморозки придали сладость кислой хурме, небо было переменчиво, и прочитать что-то по облакам было невозможно.

— Мне сказали пауки.

— Пауки?

— Они плетут длинную и тонкую паутину высоко над землей. Погода будет ясная и сухая.

— А на что похожи их паутины, если собирается дождь?

— Ну это же все знают, Надуа! — сказала Имя Звезды. — Тогда они плетут короткую толстую паутину у самой земли.

Надуа разложила по полочкам и эту информацию. Первый год жизни среди Народа пролетел, и он был наполнен новыми знаниями. Эта информация пойдет в копилку сведений о погоде. Дым, стелющийся по земле, вместо того чтобы подниматься к небу, означал приближение дождя. Так же как и муравьи, идущие колонной, а не рассеявшись. И насекомые становились чуть более кусачими незадолго до грозы, хотя это и трудно было заметить — насекомые и так постоянно кусались. Ну и, конечно же, можно было читать по облакам. Список знаний, которые ей предстояло усвоить, можно было продолжать до бесконечности. Иногда ей даже казалось, что она так никогда и не узнает всего.

Спустившись с дерева вместе с Именем Звезды и Ищущей Добра, она принялась собирать упавшие плоды, складывать их на бизоньи шкуры и оттаскивать к лежавшему неподалеку большому плоскому камню. После этого они, не переставая болтать, начали давить собранные плоды в кашицу, наслаждаясь теплом позднего октябрьского солнца. Покончив с этим, отделили семена, слепили из кашицы пирожки и оставили их сушиться, велев Надуа и Имени Звезды быть на страже и длинными ветками отгонять птиц.

Виноград и сливы уже были высушены и насыпаны в мешочки. Потом их будут варить. Но хурма — это совсем другое дело. Она шла на изготовление пеммикана. Большинство команчей в племени Ос предпочитали пеммикан с хурмой. Никто не задавался вопросом, почему, просто так получилось. В других племенах использовали грецкие орехи, сливы, вишни или пеканы. Но Осы при первой же возможности использовали хурму.

Три женщины вернулись к домашнему хозяйству, оставив обеих девочек лежать на спине, разглядывая облака и пытаясь узнать в них очертания известных им предметов. Медленно помахивая из стороны в сторону длинными ветками с султанчиками перьев, они вели разговор.

— Через несколько лет мы сможем участвовать в найвисе. — Имя Звезды была на год старше и на столько же ближе к подростковому возрасту.

— Это когда мальчишки наряжаются и ходят, красуясь, по всей деревне?

— Когда так делают мальчишки, это называется таойовисе. Найвисе — это когда так делаем мы. Помнишь, девочки постарше так делали в прошлом году после осенней охоты?

Теперь Надуа вспомнила. Раз уж Имя Звезды об этом заговорила, то вспомнила она и о том, что в этом году ничего подобного не было. Видимо, результаты охоты оказались для всех слишком обескураживающими, чтобы красоваться и праздновать. Но в прошлом году это было весело.

Неженатые юноши и незамужние девушки постарше готовились к событию целыми днями. Они до блеска чистили своих коней, умасливали кожу и волосы, пока те не начинали сиять. Украсив седла и уздечки и надев лучшую одежду, они гарцевали верхом по деревне. За ними толпами ходили взрослые и дети помладше, громко восхищаясь их красотой и говоря о том, как гордится ими Народ. Надуа трепетала при виде этих молодых и полных сил людей — будущего их племени. Она вспомнила посетившую ее мысль о том, что ее лошадь, Ветер, красивее и лучше обучена, чем любой из этих скакунов. И мечтала о том дне, когда пронесется верхом на Ветре по улицам и сможет показать всем, чему научил ее Странник. И он сам, конечно же, будет там — высокий, изящный и гордый.

Едва она успела предаться своим любимым мечтам, как почувствовала, что под ней слегка дрогнула земля. Она вскочила одновременно с Именем Звезды. «Хорошо, — подумала она. — В этот раз я почуяла одновременно с ней». Они вместе принялись выглядывать источник беспокойства. Из кустов позади них выехал одинокий всадник, и им понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

— Глубокая Вода! — прокричали они разом и бросились к нему.

— Ты один? Где остальные? — Надуа еле набралась храбрости спросить.

— Умерли. — Он едва взглянул на них, но дальше к деревне двинулся шагом.

Его конь устал и был покрыт пылью, как и всадник. С ними не было ни другой лошади, ни даже вьючного животного.

На крупе коня был привязан небольшой тюк, поверх него — скатанная бизонья шкура и оружие. Других вещей при Глубокой Воде не было. Когда он проезжал мимо них, девочки поняли, почему не сразу узнали его. Все его лицо было испещрено шрамами и напоминало землю, вытоптанную целым табуном лошадей.

Девочки побросали ветки и последовали за ним, громко оплакивая Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и Краснеющую. Добравшись до края лагеря, Глубокая Вода снял бизонью шкуру, обмотанную вокруг талии, и покрыл ею голову и плечи в знак печали, но то, как шкура обрамляла его лицо, указывало и на гнев. Скорбь расходилась вокруг него, словно волны от камня, брошенного в пруд. Полгода о Дающем Имена и его семействе не было никаких вестей. Теперь все узнают, что случилось. Заслоняющая Солнце отвела Глубокую Воду в запасное типи, где он смог отдохнуть и поесть, пока остальные члены совета собирались в типи Пахаюки. Потом Глубокая Вода присоединился к ним и просидел до поздней ночи среди скорбного плача.

Рассвет всегда рассказывал Разбирающей Дом, что происходит на совете, если только с него не брали клятву молчать. Надуа понадобилось немало времени, чтобы понять это, поскольку она редко слышала, как говорит Рассвет. А вот Разбирающая Дом редко сдерживала язык в своем типи. Но Рассвет все-таки рассказывал. Иногда так тихо, что ей приходилось изо всех сил прислушиваться. Так было и в этот раз. Он дождался, когда к вечерней трапезе соберутся все, включая Черную Птицу, Имя Звезды и Потока, усталых и разбитых после целой ночи скорби. У Надуа на руках было четыре пореза, по два параллельно на каждом предплечье. Она всхлипывала и выла, чувствуя, как к скорби примешиваются угрызения совести и чувство вины. Она порезала руки и теперь держала края порезов раскрытыми, чтобы остались шрамы, которые всегда будут напоминать ей о Сове и Дающем Имена. И о том, что никогда нельзя принимать дружбу как само собой разумеющееся, как это было с Совой.

После ужина, когда семья обычно обменивалась новостями за день, Рассвет пересказал историю Глубокой Воды:

— Глубокая Вода поклялся рассказать о том, что случилось с его семьей, только один раз, в присутствии совета, и больше никогда не повторять. Не задавайте ему вопросов. Три дня после ухода Ос делавший стрелы и его семья очень сильно болели. Их кожа горела огнем, а головы и спины терзала ужасная боль. Потом им стало чуть лучше, и Глубокая Вода решил, что они выздоровеют. Но на лицах, руках и ногах у них и у Глубокой Воды появилась сыпь. Когда сыпь превратилась в язвы, а язвы наполнились гноем, он понял, что это та самая болезнь, которая истребила всех в деревне мертвых. И он сделал то, что сказал ему Стареющий. Хотя каждое движение отдавалось болью, будто ему в глаза втыкают раскаленные острия копий, он таскал в типи камни, чтобы добыть пар. Когда они все полежали в жарком типи, он по одному помог им добраться до реки и окунуться в холодную весеннюю воду.

Тихий голос Рассвета дрогнул, и повисла тишина, прерываемая лишь всхлипами окружающих и доносившимся плачем тех, кто продолжал скорбеть в других частях деревни.

— Вода была не такая холодная, как в горах, но все же холодная. Первым был слепой, его дед. Глубокая Вода говорит, тот умер еще до того, как они вышли из реки. Положив тело деда на берегу, он передохнул. Потом он отнес к реке и обратно в типи мать и тетку. Последней была сестра. Она и умерла последней. Глубокая Вода лежал, не имея сил ни самому пойти к реке, ни похоронить семью. Он говорит, что слышал, как псы и койоты грызлись над телом его деда возле реки, но никак не мог их остановить. Он подполз к выходу из типи и попытался стрелять в них из лука, но до реки было слишком далеко. Да и силы натянуть лук у него не было.

Глубокая Вода сказал, что самым страшным было слышать, как звери дерутся за труп его деда, и лежать рядом с остальной семьей, когда от нее стало пахнуть смертью. Он выпил последнюю воду в типи и принялся петь смертную песнь. Проснулся он уже в типи Большого Лука. Отряд охотников-кайова наткнулся на него и отвез в свой лагерь, зная, что Большой Лук дружит с Осами. Язвы на его лице подсохли, но оставили шрамы, которые вы сегодня видели. Эта болезнь не похожа ни на какую другую. Она съедает лицо еще живого человека.

Он оставался у Большого Лука, пока не набрался сил для путешествия. Тогда он вернулся, чтобы похоронить кости своей семьи. Кости деда ему пришлось разыскивать по всему берегу реки. Он сжег жилища своей семьи — даже свое новое типи — вместе со всеми пожитками. Лошадь ему дал Большой Лук. Долгие месяцы Глубокая Вода провел в странствиях, разыскивая источник, причину болезни.

— Он нашел? — задала Знахарка вопрос, ответ на который желали знать все, кроме Надуа.

— Он уехал далеко на север, севернее земель кайова, на территорию шайенов. Он узнал, что болезнь приходит от белого человека, из тех мест, где тот ведет торговлю. Южные шайены рассказали ему то, что слышали от своих братьев, северных шайенов. К северу от шайенов жило племя манданов. Они ставили свои лагеря рядом с торговыми поселениями белых. Их больше нет. Племени больше нет. Всего племени. — Он умолк на мгновение, давая остальным понять смысл сказанного. — Глубокая Вода говорит, болезнь сводила манданов с ума. Их воины пробивали себе глотки стрелами или рыли себе могилы, а потом стреляли в себя, чтобы упасть в яму. Глубокая Вода не знает, как болезнь пришла в лагерь нашего брата и почему поразила его семью. Думаю, он винит себя и задается вопросом, почему именно он выжил. Трудно жить с таким грузом. Думаю, Глубокая Вода страдает от шрамов, которые нам не видны, от шрамов внутри себя.

— Что решил совет, муж мой?

Рассвет положил руку на пояс и вытащил из ножен свой скальпировочный нож. Он поднял его, и металлическое лезвие блеснуло голубым в отсветах костра.

— Многие поддерживают торговлю с белыми. Никто не хочет возвращаться к кремневым и костяным ножам и каменным топорам. Они говорят, что Глубокая Вода так и не узнал, откуда пришла болезнь на самом деле, что он только слышал об этом от людей, которые слышали это от других.

— А ты что думаешь? — тихо спросила Разбирающая Дом, как обычно приглашая Рассвета высказать собственное мнение — он редко делал это без просьбы, поэтому и не стал бы никогда вождем, хотя вожди с ним советовались.

— Считаю, что Глубокая Вода прав. Нам следует по возможности избегать контактов с белыми. Но он в то же время и ошибается. Мы уже долгие годы торгуем с белыми и испанцами, но впервые столкнулись с этой болезнью. Мы можем торговать с ними, но очень осторожно. Мы должны избегать тех мест, где они многочисленны, и допускать к нам только тех торговцев, с которыми мы знакомы и уже торговали раньше.

— Ты сказал об этом Пахаюке? — Разбирающая Дом знала, что Пахаюка ценил мнение ее мужа и непременно захотел бы его узнать.

— Да. Он согласен, а с ним и большинство других членов совета. Бизонья Моча предпочел бы пользоваться только теми вещами белых, которые мы сами отберем у них, но он всегда так считал.

— Значит ли это, что мы будем что-то делать не так, как раньше?

— Нет. Самое важное сейчас — пережить зиму. Нужно запасти как можно больше пеммикана. Мы с Пахаюкой и другими завтра отправимся на охоту за свежим мясом. Все бизонье мясо пусти на пеммикан, ничего не оставляй на потом.

День за днем женщины возвращались из осенних походов за едой. Их лошади были нагружены пеканами и мескитовыми бобами, грецкими орехами, желудями, фруктами, ягодами и кореньями. Перед типи каждой семьи женщины, сгорбившись над грудами орехов и сушеного мяса, перетирали их в порошок для приготовления пеммикана. Между Разбирающей Дом и Надуа было сложено в кучу сухое мясо, напоминавшее полоски кожи длиной от одного до трех футов и толщиной в четверть дюйма. Нарезанные поперек волокон с чередованием слоев мяса и жира, эти полоски высыхали меньше чем за два дня. За ними даже приглядывать не приходилось — они были слишком тонкими, и мухи не могли отложить в них яйца.

Команчи называли его инапа. По-испански — чарке, джер-ки — вяленое мясо. Слово пересекло весь континент от самого Перу, словно камень, передаваемый из рук в руки во время игры. Инапа — хорошая еда, которую легко и быстро можно приготовить в походе. Но пеммикан, тара-хиапа, был лучше. Пользуясь деревянной колодой словно разделочной доской, Разбирающая Дом резала полоски мяса на мелкие кусочки так, что только руки мелькали. Нарезанные кусочки она передавала Надуа, которая перетирала их тяжелой деревянной палкой, превращая его в ту — порошок, который можно было хранить и сыпать в воду для приготовления супа. Но в этом году мяса было слишком мало.

Растертое вяленое мясо смешивали с подсушенной хурмой и топленым жиром. Потом ими набивали большие очищенные кишки, сохранившиеся после охоты. Разбирающая Дом заливала поверх пеммикана топленый жир, чтобы загерметизировать кишки перед тем, как перевязать их. Пеммикан можно было хранить годами. Что не поместилось в кишки, хранилось в коробках из сыромятной кожи длиной два или три фута и шириной около двадцати дюймов — в самый раз, чтобы подвешивать по обе стороны вьючного седла.

— Самараюне, тщательно перетирай мясо, — сказала Разбирающая Дом, продолжая орудовать ножом.

— Я стараюсь, — со вздохом ответила Надуа. — А мы скоро разобьем лагерь с племенем Старого Филина?

— Пока нет. Его племени тоже не везло с охотой. Они попробуют поохотиться еще раз, а потом мы устроим общий лагерь. Когда столько людей собирается в одном месте, становится трудно охотиться. Мы встретимся с ними позже, и ты повидаешь брата, если только он не отправится в набег с одним из отрядов.

Надуа открыла было рот, чтобы возразить, что ему всего-то семь лет, но вдруг поняла, что мать просто, как обычно, мягко поддразнивает ее.

— Мама, а кто будет рассказывать нам сказки этой зимой? — Эта мысль не давала ей покоя. Страшно было даже подумать о зиме без запасов пеммикана или сказок Дающего Имена.

— Рассказчиков хватает. Старый Филин умеет рассказывать. Да и Знахарка тоже.

— Но никто из них не рассказывает так же хорошо, как слепой. А кто будет играть с нами? Помнишь, как старый мастер накидывал свою белую шкуру на голову и изображал призрака? А мы кричали, визжали и прятались по всему типи. У меня сердце стучало, как барабан Стареющего.

— Не отвлекайся от работы, дочка.

От разговоров о мертвых Разбирающей Дом было не по себе, и она невольно оглядывалась через плечо. А вдруг не все кости слепого похоронены? Вдруг какая-нибудь косточка, голая и обглоданная, лежит возле волчьего логова? Вдруг душа старика все еще блуждает в поисках рая, вздыхая и вскрикивая на холодном ветру, будто в какой-нибудь из его сказок? Неизвестно, что еще могла натворить эта ужасная новая болезнь. Не в силах унять дрожь, Разбирающая Дом взяла деревянную палку и принялась помогать дочери растирать вяленое мясо.