Надуа обернулась через плечо, глядя на место зимовья и вспоминая время, проведенное в нем. Но Разбирающая Дом была, как всегда, права — пора уезжать. Лагерь выглядел опустошенным и заброшенным. Трава утоптана и ощипана тремя тысячами лошадей и мулов четырех племен, зимовавших в этих местах. Нижние ветки тополей вдоль реки ободраны, чтобы лошади могли полакомиться корой. Повсюду свалены грудами поломанные вещи, кости и разлагающиеся скелеты, оставшиеся от прошлой охоты. Надуа заметила на краю лагеря слабое движение — койот решил взглянуть, не осталось ли чего-нибудь и для него. Над головой, словно в воронке набирающего силу вихря, закружились стервятники. Девочка живо представила, как муравьи сбегутся, чтобы объесть то, что осталось после ворон и мышей. А потом все порастет травой, и на следующее лето или через год она станет зеленее прежнего.

Они ехали уже два дня и забрались на север дальше, чем обычно предпочитали Пахаюка и совет. Но, по слухам, в этих местах видели большие стада бизонов. И, словно подтверждая эти слухи, ворон с карканьем четырежды облетел старый лагерь и устремился в этом направлении. Поэтому они и последовали тем же путем, который выбрало племя Белой Шкуры, покинувшее зимнюю стоянку почти месяцем ранее. У Народа этот путь с юга на север считался основным, и с него было трудно сбиться. Волнистая равнина была прорезана широкой полосой, вившейся среди холмов до самого горизонта, — это была дорога, протоптанная тысячами лошадей и утрамбованная тысячами волокуш, из года в год следовавших по этому пути.

Едва наступив, весна в Техасе не теряла ни минуты. Было еще только начало апреля, а воздух уже прогрелся и по холмам разливалось буйное море цветов. Сотни миль волнистых зеленых просторов оказались слишком сильным искушением для Надуа и Имени Звезды. Они незаметно отъехали в сторону от колонны, спустились в овраг и устремились вперед. Они ускакали так далеко, что до них уже невозможно было докричаться. Потом они устроили гонку и унеслись еще дальше.

Теперь они оказались там, где никак не должны были оказаться: впереди разведчиков, которые всегда шли перед колонной. Они практиковались в верховой езде. Имя Звезды вплела в гриву Краски петлю и теперь висела, зацепившись за нее ногой. На скаку она касалась пальцами травы и подхватывала камешки. Надуа встала на четвереньки, напрягая ноги и собирая в кулак всю свою храбрость. «Чувствуй лошадь коленями, ногами, всем телом», — вспомнила она голос Странника, который учил ее долгими часами под палящим солнцем. Она выбросила из головы всё и сосредоточилась на мышцах лошади, перекатывавшихся под ногами. Она чуть покачивалась, ловя всем телом ритм шагов лошади, пока не начала двигаться с ними в такт. После этого она, не раздумывая, поднялась на ноги.

— Имя Звезды! На-бо-нэ! Смотри! — И тут она упала.

Имя Звезды со смехом подъехала к Надуа, которая поднялась и принялась проверять, целы ли суставы, и тереть ушибленный зад.

— Ты видела? Я стояла!

— Да. Еще немного тренировок, и у тебя получится!

И только тут девочки заметили вдалеке лагерь. И стервятников над ним. Они закрыли все небо, словно клубящаяся грозовая туча посреди ясного полуденного неба. Что-то было не так. Надуа почувствовала неприятный холод в животе. Стервятники над лагерями Народа были делом обычным, но так много птиц она еще никогда не видела. Чей это лагерь? Только не Старого Филина! Нет, только не Старого Филина… И не Странника…

Лошадь Надуа фыркнула, когда до ее чувствительных ноздрей донесся первый слабый запах смерти, смешанный с ароматом весенних цветов. Дымка уже носилась широкими кругами, мелькая белым хвостиком и предупреждая об опасности. Собака нагнала их и, повизгивая, уселась у ног Ветра. Надуа и Имя Звезды смотрели вперед, боясь даже подумать о том, что может означать эта туча. Они молча дождались Бизонью Мочу и других разведчиков.

Подъехавший со своими воинами Бизонья Моча гневно посмотрел на девочек. Несмотря на выщипанные брови, взлохмаченные волосы и большие черные глаза, он казался очень грозным. Девочки молча поехали позади воинов. Первыми к деревне, накрытой кружащейся черной тучей, подъехали Бизонья Моча и Рассвет.

— Похоже, это племя Белой Шкуры, — тихо сказал Бизонья Моча Рассвету.

Рассвет приставил ладонь ко лбу, чтобы разглядеть получше.

— Да.

Рассвет знал прерии не хуже любого другого команча. Он мог заметить потревоженный камень и сказать, случайно или намеренно это было сделано. Он знал, как летают птицы, как кричат звери в разное время суток и в разные времена года. Он мог разглядеть следы даже там, где белый бы их не заметил. И он ни секунды не сомневался, что в лагере Белой Шкуры случилась большая беда.

Вскоре их нагнали Пахаюка, Знахарка и другие. Лица у них были непроницаемы, но мышцы заметно напряжены. Они дружно двинулись к лагерю. Запах донесся до них, когда до лагеря было еще добрых полмили. Воины съехались, чтобы быстро обсудить, как быть дальше.

— Оставайся здесь, малышка, — сказала Знахарка, копаясь в седельных сумках в поисках мешочка со снадобьями. Повесив его на плечо, она привязала лоскут ткани, закрывший рот и нос.

— Я хочу с тобой. Я могу помочь.

— Нет. Там может быть ловушка. Должно быть, на них напали, и, возможно, там есть раненые.

Прикрыв лицо ладонью, чтобы не чувствовать зловония, Надуа поехала назад к ожидающим женщинам и детям. Многие из молодых вставали на спины лошадей, чтобы что-нибудь разглядеть, а женщины, накрыв головы накидками, запричитали не то от страха, не то от горя. В ответ завыли собаки. Шерсть у основания хвоста Собаки, переминавшейся с ноги на ногу возле Ветра, встала дыбом.

Равномерный гул бубна Стареющего и плач женщин слились в погребальную песнь, сопровождавшую Пахаюку, Бизонью Мочу и других воинов, которые медленно ехали к лагерю, приготовив оружие к бою. Едва они вступили на территорию поселения, как в небо с гулом взмыли сотни грифов, словно невидимая рука сдернула живую пелену. Птицы, не желавшие расставаться с добычей, шипели, ворчали и хлопали огромными крыльями, стремясь урвать последний кусочек и отскочить подальше от всадников. Их красные головы походили на окровавленные черепа, а кривые желтые клювы грозно щелкали. Вороны со злобным карканьем кружили в небе, время от времени ныряя вниз. Воины кашляли и задыхались от густой вони, обжигавшей носы и рты и буквально обволакивавшей горло.

Повсюду среди безмолвных типи были разбросаны разлагающиеся трупы. У привязей возле типи хозяев лежали мертвые боевые кони. Здесь же были и люди. Сотни людей. Кроме пучка стрел, высыпавшихся из упавшего колчана, других следов боя не было. Ни грабежей, ни пожаров, ни драки, ни скальпов. Только смерть. Знахарка, ехавшая в хвосте колонны, петлявшей среди типи, почувствовала, как у нее покалывает в затылке, словно по нему бегают полчища муравьев.

Крошечный младенец, покрытый извивающимися белыми червями, лежал на груди своей мертвой матери. Слезы текли ручьем по щекам Знахарки, запевшей для них тихую песню. Она сама не замечала звуков, вырывавшихся из ее горла. Воины, старики, дети, юная пара, переплетенная, словно в любовном экстазе, — все мертвы. Их лица были обезображены, стерты временем, стервятниками и стихиями.

Из-за самого большого типи, принадлежавшего Белой Шкуре, с воем и рычанием выскочила стая обезумевших от страха собак. Их вожак — огромный желтый пес с обтянутыми кожей ребрами и пеной у рта — бросился на Пахаюку. Другие тоже атаковали, пытаясь вцепиться в ноги людям или их коням. Воины отбивались копьями, луками, хлыстами, стреляли из ружей прямо в открытые пасти.

Собаки отскакивали, пытаясь лапами вырвать из своих тел древки стрел. Некоторые, кто был пробит насквозь, оказались пришпиленными к земле. Когда вожак с воем повалился на землю, остальные поджали хвосты и рассеялись по равнине. Они бежали в сторону заходящего солнца, словно хотели исчезнуть вместе с умирающим днем.

Возглавлявший колонну Пахаюка запел глубоким звучным голосом. Его песню подхватили остальные, заглушая карканье и хлопанье крыльев. Это был реквием по умершим. Знахарка в отчаянии искала хоть какое-то объяснение. Духи никогда не были настолько безжалостны. Они могли отомстить одному человеку, одной семье, но не целому племени. Вселенная так не поступала. Может быть, они умерли от плохого мяса? Едва ли. Ужас от всего происходящего уже начал затуманивать ее мозг, когда вдруг она что-то услышала: первый человеческий звук на этом поле непогребенных мертвецов.

Знахарка вскрикнула, повернулась и направилась к источнику звука, прокладывая себе путь между мертвых тел, перевернутых стоек для мяса и брошенных вещей. Воины последовали за ней. Среди трупов, толкая и переворачивая их, выла старуха. Знахарка медленно подъехала к ней.

— Матушка, что здесь случилось?

Старуха вскрикнула и обернулась к Знахарке. Ее невидящие глаза кишели личинками. Она что-то неразборчиво бормотала, не в силах разорвать путы охватившего ее безумия. Лицо ее было покрыто язвами, из которых сочились кровь и гной. Она разразилась безумным смехом, царапая и разрывая раны.

Знахарка закричала. Она кричала не останавливаясь. Жизнь не подготовила ее к такому. Ни ночные кошмары, ни рассказы о призраках, ни поля сражений, полные скальпированных и изувеченных трупов, не выглядели столь ужасно. Животный страх Знахарки охватил и воинов. Они галопом вылетели из безмолвного поселения и рассеялись по равнине, будто псы, которых они прогнали. Остальное племя последовало за ними, теряя пожитки и бросая лошадей в стремительном бегстве. На ходу они постоянно оглядывались, словно ожидая, что призрак смерти будет их преследовать. Так они Проскакали много миль, пока усталость не вынудила их остановиться.

У Народа появился новый враг, против которого у них не было ни оружия, ни магии и против которого они были совершенно бессильны. В прерии пришла оспа. В сумерках следующего дня племя наконец разбило лагерь, и он был по-особенному тихим. Даже собаки уснули Там, где попадали, и их ноги все еще дрожали от усталости — угнаться за лошадьми было нелегко. С края деревни еще много часов доносились шаманские песни Стареющего, лежавшего на спине и певшего прямо в темнеющее небо. Люди собирались небольшими группами вокруг костров и шепотом говорили о деревне мертвых. Даже скорбь была тихая, словно люди боялись привлечь к себе внимание, чтобы их не поразил тот же мор, который уничтожил племя Белой Шкуры.

Многие забылись беспокойным сном, хотя час был еще ранний. Некоторые плакали и вскрикивали во сне, напуганные тем, что видели или слышали. После бегства из вымершей деревни они мчались что есть сил всю ночь и весь день. Надуа клевала носом, пока Ветер несла ее в темноте, выбирая дорогу на неровной земле с помощью инстинкта и света полной луны. Рядом ехала Ищущая Добра. Ее дочь малышка Ласка мирно спала в люльке, подвешенной к рожку седла.

С рассветом мальчишки постарше и некоторые воины отправились ловить разбежавшихся лошадей, но многих найти так и не удалось. Надуа сидела, обняв Имя Звезды. Та тихо плакала, постоянно задавая один и тот же вопрос: «Почему? Почему?»

Надуа знала причину. Ей приходилось видеть могилы вдоль дороги в Техас. Приходилось ходить за гробами и смотреть, как их опускают в землю. Она знала — это болезнь белых. И чувствовала свою ответственность за нее. Надуа знала, как она называется и что она делает. Но она не знала, как эта болезнь передается и как ее лечить.

О распространении болезни Народ знал больше нее: команчи верили, что недуг вызывает дыхание неизвестного врага. Оспа действительно вызывалась вирусом, который передавался с выдыхаемым зараженным человеком воздухом и через инфицированью предметы. Сбежав из зараженной деревни и разбив лагерь в укромном месте, они уменьшили вероятность заражения. И болезнь обошла бы их стороной, если бы Глубокая Вода не подобрал расшитый бисером мешочек своего родича.

Глубокая Вода, возможно, и проехал бы мимо его тела, если бы не узнал родича по раскрашенным леггинам и серебряным дискам, которые тот всегда носил в волосах. Диски раньше Принадлежали его отцу, и Выдра редко с ними расставался. Глубокая Вода наклонился и подобрал мешочек с кисточкой из черного конского волоса, лежавший там, где упал — в нескольких дюймах от пальцев Выдры. Он знал, что Выдра всегда носил в нем шило, клей и запас жил и обрезков шкур для ремонта оружия и одежды. Глубокая Вода вскинул копье в знак приветствия и помолился за Выдру, чтобы помочь ему на долгом извилистом пути к вечности — пути, которым следовали те воины, кто не пал в битве. Перекинув длинный ремень мешочка через плечо, он развернул коня и поехал за остальными воинами. Теперь у него хотя бы оставалось что-то на память о родственнике.

Спустя несколько дней оспа пришла в жилище Глубокой Воды, Дающего Имена, Совы, Смеющейся и Краснеющей. Знахарка вышла из их типи с озадаченным видом.

— У них у всех огонь внутри. Кожа горячая на ощупь. Сейчас с ними Стареющий.

— Может быть, у них трясучая, матушка? Как у тебя тогда, — предположил Рассвет.

— Возможно. Их бьет озноб, а головы и спины ломит, как у меня. Но я не думаю, что это та же болезнь. Я ее боюсь. Думаю, такой мы раньше не видели.

— Что собирается делать Стареющий? — спросила, оторвавшись от шитья, Разбирающая Дом.

— Он постарается погасить огонь. Он говорит, они должны принять баню с сухим паром, а потом сразу окунуться в холодную воду. Им нужно отправиться в горы — там самые холодные источники.

— Тогда надо собираться и ехать с ними, — сказал Рассвет.

— Нет! — Все с удивлением обернулись и посмотрели на Надуа.

Из стремительно уменьшающегося запаса английских слов в ее памяти она наконец нашла нужное — «карантин».

— Нет. — Она могла только повторить, ведь объяснить это было совершенно невозможно.

— Почему нет, внучка?

— Мы не должны. Мы не можем с ними поехать. Им придется ехать одним. Мы должны их оставить. Немедленно.

Она встала, сжав кулаки. Ее широко раскрытые голубые глаза смотрели с отчаянной мольбой, и все почувствовали в ней силу, хоть и не знали, что эту силу дает опыт.

Наконец заговорила Знахарка:

— Я скажу брату, малышка. Мы не поедем с ними.

Всю ночь она прижимала к себе Надуа, заходившуюся в судорожных рыданиях.

На следующий день Надуа ходила, словно в тумане. Ее голова раскалывалась от многочасового плача. Им придется оставить Сову, ее подругу. И Дающего Имена. А с ними — и других. Собираясь в дорогу с остальным племенем, она вспоминала, как сильные пальцы Совы тыкали ее под ребра в то утра, когда они впервые играли в медведицу и сахар. И это Сова в тот день вытащила ее из реки, когда она камнем пошла ко дну.

Тихая, флегматичная, добродушная Сова, столько времени проводившая с дедом, помогавшая ему ходить по деревне и делать стрелы… Бедная Сова! Сколько раз она хотела пойти с Надуа и Имя Звезды, но не могла, потому что у нее не было лошади. И потому что надо было помогать дома. «Дура! Дура! Дура!» — ногти Надуа впились в ладони. Что ей стоило почаще разрешать Сове покататься на своей лошади или помогать ей с домашней работой, чтобы потом пойти поиграть вместе? «Дура!» Но теперь уже слишком поздно. И Надуа снова заплакала.

Она отправилась к жилищу Дающего Имена, казавшемуся брошенным, потому что все типи вокруг уже были сложены. Она стояла у входа, боясь войти. Только Глубокая Вода еще был в силах сидеть, и теперь он, скрючившись, подкладывал ветки в крошечный костер. Его худое тело тряслось под бизоньей шкурой, в которую он был укутан.

— Глубокая Вода, Сова здесь?

— Да. Но она, думаю, спит. — Он кивнул в сторону неподвижных тел, лежавших на кроватях под целыми грудами бизоньих шкур. — Они все спят.

Он посмотрел на нее пустым горячечным взглядом.

— А Дающий Имена?

— Ему хуже всех. — В наступившей тишине Надуа расслышала, как громко дышит Глубокая Вода, словно даже разговор дается ему с большим трудом.

— Мы должны уйти, Глубокая Вода. Мы должны оставить вас. Это единственный способ спасти остальных. Пожалуйста, поверь мне!

Как мог кто-то из команчей понять, почему другие бросают его, если в обычае Народа было помогать друг другу в любых испытаниях?! Она была виновна в пайтай — оставлении в беде. Они бросали Глубокую Воду, Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и старушку Краснеющую только потому, что так сказала Надуа.

— Пахаюка и Знахарка объяснили нам. Мы понимаем.

— Рассвет и Разбирающая Дом прислали вам пеммикан, сушеное мясо, фрукты и воду.

— Передай им, что они очень добры. Оставь все вон там. — И Глубокая Вода снова уставился в костер.

Возможно, он думал о том, что и ему придется последовать за Выдрой по печальному и темному пути, уготованному воину, не павшему в бою.

У входа лежала большая куча еды, припасов и шкур, принесенных другими. Она положила рядом с ней еду и бурдюк воды.

— Увидимся, когда вам станет лучше! — Она молилась об этом, но по опыту знала, что шансы невелики.

— Да… — Он даже не поднял голову, и Надуа, отступив на несколько шагов от входа, бросилась бежать.