Объединенный зимний лагерь Старого Филина, Пахаюки, Тоса Ванауху, Белой Шкуры, и старого Мукварру, Говорящего с Духами, был огромен. Четыре сотни типи вытянулись вдоль реки на восемь миль. И каждое племя сейчас было больше, чем в летние месяцы, потому что некоторые семьи, летом охотившиеся отдельно от остальных, вернулись к своим вождям.

Стремнины и невысокие водопады на реке замерзли, обратившись в ледяные скульптуры — канделябры, кружевные салфетки, хрупкие хрустальные цветы и геометрические фигуры. Типи, казалось, стояли в сияющих лужицах бледно-золотистого света — отражении пламени костров на окружавшем их снегу. Голые черные стволы и ветки пеканов, словно паучьи лапы, покачивались в неровном свете и взмывали в черную пустоту неба.

В типи Дающего Имена было настоящее столпотворение. Люди сидели на помостах, на постелях, на брошенных на пол шкурах; самые маленькие дети теснились в центре круга, поближе к костру. Собравшиеся наполняли большое бледно-желтое типи теплом. Тени плясали высоко на темных стенах, будто игривые котята, увлеченные ловлей мотыльков. Отблески костра мерцали на красновато-золотых лицах, рисуя на них узоры из света и тени. Молодые и старые, матери и отцы, деды и внуки зачарованно слушали рассказ Дающего Имена.

На улице высокая луна, словно яркий фонарь, освещала сказочные пейзажи. Старый мастер щитов, живший на небе, должно быть, улыбался, поглядывая сверху. Лунный свет причудливо играл на морозной филиграни, покрывавшей пучки жесткой травы, пробивавшиеся сквозь пушистое снежное одеяло, наброшенное на холмы. Вдалеке койоты пели песнь голода — от этого безумного пения по плечам и рукам Надуа бегали мурашки.

С неба сыпал сухой снег. Его тонкие, похожие на иголки кристаллы сбивались в небольшие хлопья, напоминавшие лепестки цветов. Надуа надеялась, что снегопад закончится еще нескоро. Тогда на следующий день она, Имя Звезды, Медвежонок и их друзья смогут взять старые вытертые шкуры и пойти кататься на них с холмов.

Стоял февраль — Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Но в огромном лагере никто не плакал. Осень была хорошая, и в каждом типи вдоль стен все еще стояли кожаные коробки, набитые острым пеммиканом. Оставался еще и мед, смешанный с топленым жиром. А еще можно было отварить сушеные сливы и полакомиться тыквой.

Надуа облизала сладкие пальцы и уютно устроилась между Именем Звезды и Совой. Девочки пришли в гости к Сове пораньше и успели занять лучший коврик. Он был сделан из красно-бурой зимней волчьей шкуры с двойным слоем меха — волос на ней был пятидюймовый. Колени девочки грела Дымка, свернувшаяся калачиком и внимательно наблюдавшая за происходящим вокруг. Собака тоже держалась рядом, небрежно привалившись к ближайшему теплому телу, готовому ее терпеть.

По другую сторону от костра сидел Медвежонок со своим новым другом — Потоком, младшим братом Имени Звезды. С тех пор как эти двое сошлись, число проказ удвоилось, но с ними хотя бы не было скучно. Старый Филин лишь качал головой и ворчал, что Сова-Людоед непременно съест их, если они будут слишком неосторожны. Рассвет же учил их сохранять неподвижность — это была самая трудная часть их обучения.

— Это так скучно! — пожаловался Медвежонок Надуа. — Но мы должны научиться.

— А что вы делаете? — спросила она.

— Ничего. Совсем ничего. Только дышим. И думаю, Рассвет предпочел бы, чтобы мы и не дышали, если бы могли. Мы вытягиваемся на животе за бревном или чем-нибудь подобным и зарываемся в землю. Так мы должны лежать, пока полевые мыши не начнут плясать вокруг, а кролики — перескакивать через нас. Ты знала, что мыши умеют плясать?

— Конечно. Я целыми часами так сидела, когда удавалось выбраться из форта. Пожалуй, в этом я даже лучше тебя.

— Мне все равно. Мне это не нравится. Лучше учиться стрелять с Наконечником.

— Хоть он и твой отец, но с тобой бывает редко, Медвежонок. Медвежонок тут же ушел в оборону:

— Он — племянник Старого Филина, его приемный сын и очень важный человек. У него мало времени.

— Все равно, по мне, так он мало похож на отца, — фыркнула Надуа и отвернулась, прежде чем Медвежонок сумел ответить.

Для мальчика и девочки они проводили вместе очень много времени. Медвежонок казался старше своих семи лет и стал ей ближе, чем был до плена, словно перенесенные вместе страдания образовали между ними особую связь. Несмотря на друзей и приемные семьи, только они двое знали, каково это — быть одновременно белым и краснокожим.

Надуа с нежностью посмотрела на брата, сидевшего на другой стороне типи. Они с Потоком только что вернулись с одного из уроков неподвижности, которые давал им Рассвет, и теперь, отогреваясь, ежились под бизоньими шкурами. Их зубы все еще стучали, а на щеках и носах не сошли розовые пятна. Она будет скучать по Медвежонку, когда весной он уйдет с племенем Старого Филина.

Среди Народа ходила поговорка, что зимой в лагере правит любовь. В это время все были расслаблены — не нужно охотиться, ходить в набеги или работать на улице. Они чувствовали себя в безопасности, зная, что и враги сейчас не нападут. Никто не мог помешать прокрасться в жилище любимой и лежать, сплетясь с ней под шелковистыми шкурами и вслушиваясь в жалобы ветра на установившуюся стужу. Зима — самый подходящий период, чтобы разучивать новые танцы и давать пиры, играть до самого рассвета, петь о старых битвах и о новой любви. Это время ходить в гости, раз уж сразу несколько племен разбили лагерь вместе под густо переплетенной сетью ветвей высоких пеканов. Это время встреч друзей и родственников, которые не виделись весь год и которым было о чем поговорить.

В эту пору главными людьми становились рассказчики. Каждый вечер, рассеявшись по четырем или пяти сотням типи, светившимся в темноте, словно свечи, пожилые мужчины и женщины зачаровывали публику своими рассказами. Надуа переслушала многих и не нашла никого лучше, чем Дающий Имена. Он знал, как повторять знакомые фразы, изношенные от частого пользования будто старые мокасины, но сидящие на ноге удобнее, чем новые. Он знал, когда понизить голос, чтобы собравшиеся наклонились вперед и, прислушиваясь, погружались еще глубже в его повествование. Он умел добавить новый поворот, который не давал слушателям заскучать, умел придать своему голосу таинственность, добавляющую рассказу особый оттенок, подобно тому, как меняется вкус пеммикана, если сливы или хурму в нем заменить изюмом. Он умел рассказать даже всем знакомую сказку так свежо и интересно, словно рассказывал ее впервые, и Надуа с нетерпением ловила каждое его слово.

Сегодня хитрый Старик Койот из рассказа Дающего Имена как будто был среди них. Надуа отчетливо представляла его себе: долговязый и нескладный, с тонкими грубыми черными косами, ниспадающими на костлявые плечи точно потертые веревки из конского волоса. Он умел разговаривать с ветром на его собственном языке — то громко, то тихо. Он знал языки всех зверей и деревьев, всего живого. Все его любили, но в его присутствии были настороже, потому что он был тот еще хитрец.

— Знайте, дети мои, — вещал Дающий Имена, — что истории о Хитреце нельзя слушать или рассказывать при свете дня и он больше любит, когда о нем вспоминают зимой. Потому что он знает, что именно в это время его народ больше всего нуждается в ободрении. Именно в это время Пъям-эм-пиц, старая Сова-Людоед, расправляет свои ужасные крылья и заслоняет луну своей тенью, бесшумно скользя в поисках душ, готовая поглотить их, словно беззащитных мышат.

Дающий Имена встал, раскинув руки, и склонился над малышами в передних рядах. Его лицо скривилось в ужасную маску, и он издал пронзительный крик совы, бросающейся на свою добычу. С визгом и криками малыши рассеялись, ища укрытия где только можно. Остальные громко рассмеялись. Но при виде лица Дающего Имена, искаженного в свете костра, Надуа похолодела.

— Ночью мы можем собраться здесь, в свете и тепле, оставив темноту духам мертвых. Прислушайтесь! Слышите их? — Собравшиеся в типи притихли, вслушиваясь в завывания ветра. — Это духи, мечущиеся на холодном ветру в поисках рая. И Хитрец способен понимать, что они говорят. Он способен понять всех. Даже тебя. — Он ткнул пальцем в сторону одного из ребятишек посмелее, подползшего обратно к огню. Никто не понял, как он заметил ребенка. Наверное, по шороху. Или просто по движению воздуха. — Даже тебя, когда ты шепчешься с друзьями. Хитрец умеет подслушивать. Когда-то давным-давно Старый Койот долго путешествовал. Он мерил прерии длинными ногами и перешагивал через горы. Он наблюдал за всеми живыми существами, иногда останавливался поболтать с ними, а иногда разыгрывал их. Наконец он очень проголодался и увидел как раз то, что ему было нужно: целую колонию прекрасных луговых собачек, жирных и сочных. От одного их вида у Старого Койота потекли слюнки, и он решил провести луговых собачек, чтобы полакомиться ими. Сидя у своих нор, они приветствовали Хитреца криками: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!»

Дающий Имена, старик с фарфорово-белыми глазами, поджав руки к груди и принюхиваясь наморщенным носом, сам вдруг превратился в луговую собачку.

— Тек-о! Тек-о! Тек-о! — подал голос кто-то из детей, в точности подражая Дающему Имена.

Все вокруг засмеялись и захлопали в ладоши — вот и новый рассказчик подрастает!

Дающий Имена начал петь чарующую песню Старого Койота, под которую луговые собачки принялись плясать с закрытыми глазами, а он бил их дубинкой и бросал в котелок.

— В те времена луговые собачки были очень красивы! — продолжал Дающий Имена. — Они были разных цветов — красного, зеленого, желтого, голубого… Но Хитрецу не было до этого дела — он убил и съел их всех. Всех, кроме тех двух, которые выглянули позже других и увидели, что он делает. Эти две оказались бурыми, поэтому теперь все луговые собачки — бурые. И они по-прежнему сидят у своих нор и кричат: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!» и машут короткими хвостиками из стороны в сторону. Но больше они не слушают чужаков. Сувате, вот и все.

В тот самый момент, когда Дающий Имена закончил рассказ и все сидели молча, наслаждаясь услышанным, кожаный клапан у входа сдвинулся, и показалось вытянутое мрачное лицо Копья.

— Знахарка, время Ищущей Добра пришло. Пахаюка просит тебя помочь ей.

Знахарка стояла, вглядываясь в мокрое от пота лицо молодой женщины. Густые черные волосы той, отросшие лишь чуть ниже ушей, тоже были мокрыми. Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель подготовили ее как следует, но роды будут трудными. Она молода, и бедра у нее узкие, как у мальчика. Спазмы боли пронзили Ищущую Добра. Она прикусила губу и вздрогнула, но сдержала крик. Надуа сидела рядом с ней на корточках и держала за руку, пока Знахарка оглядывала типи. Она часто брала Надуа с собой, заметив в девочке прирожденный талант успокаивать и исцелять.

Если роды пройдут без осложнений, в этом типи есть все, что нужно. Углубление в центре пола было застелено несколькими слоями густого мягкого меха. У одного края в землю была забита жердь. В другом углублении, в сосуде из кожи, грелась вода, в которую кидали горячие камни. Пар смешивался с ароматом горящей полыни. Все было готово, чтобы роды прошли хорошо. Если не будет трудностей. Но трудности, скорее всего, будут. Знахарка подошла к выходу из типи и что-то шепнула Копью, который сидел снаружи и ждал, когда понадобится доставить сообщение. Он вскочил и побежал — только светлые подошвы мокасин засверкали в окружающей темноте. Теперь оставалось только дождаться Стареющего.

Тот не заставил себя долго ждать, и Надуа пришлось, стиснув зубы, прослушать его шаманскую песню от начала и до конца. Несмотря на бесчисленные репетиции, во время которых он лежал на спине, тряс погремушкой перед безразличным небом и пел гнусавым голосом, песня так и не стала лучше. Все тот же неловкий юнец стучал в барабан, пока шаман обмахивал Ищущую Добра все тем же побитым молью орлиным пером. Впрочем, в этот раз он протянул через промежутки между своими зубами кусок выдровой шкуры и помахал им над извивающимся от боли телом женщины.

Притворившись, что его тошнит, он призвал свою волшебную силу и вдохнул ее в рот Ищущей Добра. Потом плюнул в руки Знахарке, чтобы поделиться силой и с ней. Обходя вокруг костра, он слегка подпрыгивал, будто танцующий скелет. Затем, встав в горделивую позу так, что набедренная повязка сзади провисла и приоткрыла морщинистую борозду между ягодицами, прогудел последний куплет своей песни. Если, конечно, один длинный слог можно было назвать куплетом. Закончив петь, Стареющий выпрыгнул из типи, словно престарелый кузнечик, призывая младенца войти в этот мир с такой же легкостью, и исчез в ночи.

Знахарка размазала слюну по рукам, а затем начала поглаживать ладонями живот Ищущей Добра. При этом она тихо напевала свою волшебную песню. Другие женщины помогли Ищущей Добра подняться на ноги, и она встала, расставив босые ноги по обе стороны от углубления. Ухватившись обеими руками за жердь, она начала тужиться, закусив губу и с усилием пытаясь вытолкнуть младенца наружу.

Надуа осмелилась заговорить:

— Сестра, расслабься немного. Пусть ребенок сам выйдет. Когда подступит боль, плыви вместе с ней, действуй вместе с ней. Не сопротивляйся, — вспомнила она советы, которые всегда давала ее настоящая бабушка, а уж бабушка Паркер повидала на своем веку немало родов.

— Мне больно, малышка.

— Я знаю. Но попробуй успокоиться и поговорить с младенцем. Скажи, что его здесь ждут. Скажи, каким красивым он станет и как ты будешь его любить.

— Верно, малышка. Я буду очень сильно любить его.

— Скажи, что мы все его ждем. Скажи, Ищущая Добра…

Исхудавшее прекрасное лицо Ищущей Добра вдруг смягчилось. Она закрыла глаза, и на ее лице появилось умиротворенное выражение — впервые за шесть месяцев после гибели Орла. Знахарка, Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель молча наблюдали, как Ищущая Добра общается с еще не рожденным ребенком. Схватка свела ее тело, за ней — еще одна. Теперь они следовали одна за другой, но женщина, казалось, не замечала боли.

Наконец из узкого отверстия, разрывая нежные края прохода, показалась крошечная пушистая головка. Она была покрыта мокрым черным волосом, как у только что вылупившегося птенца. Когда ребенок уже вышел достаточно, Знахарка протянула руки и легонько потянула, помогая ему выскользнуть в сумрачный, тихий мир типи. Опустив дитя на мягкую меховую подстилку, она перекусила пуповину, перевязала ее концы и принялась массировать младенца, пока тот не вскрикнул. Она подняла ребенка так, чтобы его смогла увидеть Ищущая Добра. Это была девочка.

Пока мать лежала, тяжело дыша, Знахарка завернула новорожденную в одеяло из кроличьего меха и отнесла к ближайшему ручью. Сломав тонкую корку льда у самого берега, она зачерпнула воды и обмыла громко протестующее и дрыгающее ногами дитя. Спустя полчаса она выбросила послед в текучую воду в середине ручья и, посылая вслед молитвы, смотрела, как поток уносит его. Потом, развернувшись, вскарабкалась по крутому берегу и направилась к типи.

Серебряная Капель обернула пуповину мягкой замшей и повесила ее на дерево у входа в жилище. Типи для родов поставили на этом месте специально. Если пуповина провисит без помех на ветке дерева, ребенку суждено прожить долгую жизнь. Надуа решила охранять ее, чтобы ничего не случилось. Хотя то, что судьба младенца должна зависеть от причуд вороньего аппетита, казалось ей не более странным, чем то, что она слышала от женщин форта Паркер: нож под подушкой унимает боль, топор под кроватью останавливает кровь, материнское молоко, вылитое на горячий камень, иссушает грудь.

Поскольку справляться о поле ребенка было обязанностью деда, Старый Филин ожидал неподалеку от входа. Если бы он носил шляпу, то сейчас держал бы ее перед собой, теребя и крутя нервно дрожащими пальцами.

— Э самопма, это девочка. — Заслоняющая Солнце массивными плечами так раздвинула маленькое отверстие входа, что показалось, будто рожает и само типи.

Лицо Старого Филина чуть помрачнело. Он философски пожал плечами, Подтянул леггины, постоянно съезжавшие с его худых кривых ног, и пошел к приятелям, чтобы за трубкой поговорить о новорожденной. До него долетали слухи, носившиеся по лагерю со скоростью мяча во время игры в шинни. Он знал, что всему племени было любопытно, на кого же будет похож младенец.

Слухи были главным досугом в любое время года, но зимой они становились едва ли не важнее, чем еда и сон. В таком многочисленном лагере, где люди могли свободно заходить друг к другу в типи, сохранить тайну было не легче, чем свежее мясо в жаркий летний день. Женщины уже начали стекаться к типи роженицы, чтобы засвидетельствовать почтение, предложить имя для младенца, проявить заботу и просто поглазеть. В основном — поглазеть.

Несмотря на внешнее спокойствие, Старый Филин был встревожен.