Прикусив губу, Надуа наблюдала за лошадьми, медленно двигавшимися на север, к линии скал, протянувшейся вдоль горизонта. Обернувшись, она сунула в руку Имени Звезды поводья пегого конька, которого только что подарил Странник.

— Бери. Теперь у нас у обеих есть лошади. — Она еле сумела произнести последние слова, развернулась и побежала по деревне.

Надуа стремглав пронеслась мимо мальчишек, игравших с колесом-мишенью. Оно катилось по земле, и маленькие стрелы летели во все стороны, но Надуа даже не замедлила бег. Не обращая внимания на опасность, она бежала к своему типи. Заскочив в теплый сумрак жилища, она с рыданием бросилась на низкое ложе.

Знахарка бесшумной тенью подошла и дождалась, пока буря утихнет. Потом она присела рядом с Надуа и обняла ее тонкими, хрупкими руками:

— Он вернется, малышка. Не плачь!

— Через два или три года. Или даже больше. Он сам так сказал! Это же целая вечность!

Надуа сглотнула, икнула и высморкалась в лист, который ей протянула Знахарка.

— Зачем он уехал? Я думала, он мой друг. Он помогал мне учить лошадь.

— Ты знаешь, что значит имя Нокона, внучка?

— Странник.

— Имена — это очень личное. Каждое должно быть не похоже на другие, как не похожи друг на друга снежинки, потому что все люди разные. Твое имя говорит другим о тебе. Оно говорит, как ты поступаешь и что ты совершил в своей жизни. Нокона — странник. Он особенный. Он не принадлежит никому и принадлежит всем. Приходится им делиться.

— Я не хочу им делиться. Мне и так приходится делиться им здесь, в племени Ос. В жизни бывают вещи, над которыми мы не властны. Так и со Странником. Он особенный, и на нем уже лежит много обязанностей необычно много для такого молодого воина. Он должен на время вернуться к своему племени на Столбовую равнину.

— Что в нем особенного?

— Некоторые такими рождаются. Все наши мужчины стремятся стать великими воинами. Все они отважны. Но койоту никогда не бывать волком, а ястребу — орлом. Странник — волк среди койотов и орел среди ястребов. Он не забудет о тебе, малышка. А ты должна быть достойна его дружбы.

— Я постараюсь. — Надуа громко шмыгнула носом.

— Улыбнись мне. — Знахарка приподняла за подбородок голову внучки и с улыбкой посмотрела на нее. — Вот так, хорошо. Скоро мы разобьем лагерь рядом с племенем Старого Филина. Мы будем зимовать вместе. Повидаешь брата.

Лицо Надуа расплылось в улыбке:

— Когда?

— Скоро.

Джон Паркер, Медвежонок, сидел, накрывшись бизоньей шкурой, перед типи своего деда и наблюдал, как Старый Филин мастерит для него новый лук. За полгода, проведенные среди Народа, Медвежонок так вымахал, что лук стал ему слишком короток. Осенний день клонился к вечеру, начинало смеркаться. Они сидели вдвоем у входа в типи, ловя скудные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые серые клубы облаков. Когда-то зрение Старого Филина не уступало ястребиному, но в последнее время стало подводить.

Старый Филин отмерил длину лука еще утром, пока Медвежонок не отправился в свои ежедневные странствия. Он заставил мальчика постоять на месте, приставил к его ноге молодое деревце и сделал отметку на уровне пояса. Весь день он трудился над деревом, терпеливо придавая ему нужную форму. Теперь Медвежонок вернулся, и Старый Филин беседовал с ним, не отрываясь от работы. Это был монолог, лившийся непрерывно всякий раз, когда они с Медвежонком оставались вдвоем. А частенько и в присутствии других. Медвежонок внимательно слушал.

— Всегда старайся найти зимнюю древесину, Медвежонок. Она не расслаивается, когда высохнет. Лучше всего подходит лошадиное яблоко вроде этого. Но оно растет далеко на севере, и достать его нелегко. Отличные луки получаются из молодого ясеня, убитого в прерии пожаром. Но сойдут и вяз, можжевельник, ива, кизил, шелковица. Срезав деревца, сними с них кору и натри жиром. Свяжи их в пучки и подвесь в типи наверху, над костром. Дым их высушивает. Заодно и насекомых в них убивает.

— А сколько палок в пучке?

— А… Десять или двенадцать. Потом придаешь палке вот такую форму, вырезаешь от середины наружу — это рукоять. Потом шлифуешь ее, а как закончишь — полируешь песчаником.

Он снова натер палку жиром и подержал за один из чуть заостренных концов над огнем, пока тот как следует не нагрелся. Крякнув, он сунул конец палки под подошву мокасина и согнул его. Говорить он при этом не переставал:

— Как палка остынет, изгиб останется навсегда. Труднее всего сделать так, чтобы изгибы с обеих сторон были одинаковыми. Иногда приходится нагревать снова и начинать все сначала. Тут важно терпение. И нельзя бросать работу, пока не сделаешь все в точности так, как тебе нужно. Всегда соглашайся лишь на лучшее, если только ты не в отчаянии и не торопишься. От оружия зависит твоя жизнь. А еще важнее то, что от него зависит жизнь твоей семьи… Рукоять должна быть достаточно толстой. Иначе лук при выстреле прогнется, и тетива ударит по запястью.

Медвежонок поднял руку и показал деду широкую кожаную ленту, намотанную как раз для такого случая. Старый Филин повертел запястье Медвежонка, разглядывая ленту со всех сторон.

— Молодец. Но кромки лучше прижечь раскаленным камнем. Так они не будут натирать. Так, о чем я?..

— Ты говорил, что рукоять должна быть достаточно толстой.

— Да. И концы луков… Они должны быть толщиной с твой мизинец. Покажи-ка свой — я измерю.

Медвежонок подчинился, потом сунул руку под шкуру и вытащил один из мешочков, висевших у пояса. На ладонь высыпалось несколько темных шариков.

— Смотри, что я сегодня нашел, дедушка.

— Что это?

— Олений помет; конечно. Ты сказал приносить тебе подобные штуки.

— Да, верно. Говорил, — Он прищурился, чтобы получше разглядеть. — Где ты их подобрал?

— На лугу в миле от реки.

— Когда это было?

— В середине дня.

— Значит, нам известно, что им не меньше двух или трех часов. Как думаешь, сколько они там пролежали, когда ты их нашел?

Медвежонок взял один из шариков и надавил на него ногтем. Шарик легко раскрошился.

— Росы с утра не было, поэтому они высохли быстрее. Но я бы сказал, что это со вчерашнего дня.

— А какого размера было животное, которое оставило помет?

Медвежонок принялся внимательно разглядывать шарики, словно расшифровывая код.

— Среднего.

— Животное было здорово?

— Да.

— Хорошо. Ты прав. А какую траву оно ело?

Медвежонок порылся в крупицах раскрошившегося шарика.

— Похоже на короткую толстую траву, которая растет вдоль реки.

— Еще олений помет там был?

— Да, поменьше. Наверное, это мать с олененком, да?

— Похоже, да. Шарики лежали кучкой или были рассыпаны?

— Кучкой.

— А о чем это говорит?

— Что олени паслись спокойно и им никто не угрожал.

— Другие следы поблизости были?

Расспросы продолжались еще долго. Уже почти совсем стемнело, когда Старый Филин сделал тетиву, скрутив ее почти на ощупь узловатыми пальцами при свете костра, горевшего между ним и Медвежонком. Он взял кусок бизоньей жилы длиной дюймов в восемнадцать и зубами отделил две нити. Намочив их во рту, он принялся быстро сучить их на бедре, откинув с него бизонью шкуру. Между первыми двумя нитями он добавил третью, потом еще и еще. Когда он закончил работу, у него получилась гладкая струна в три раза длиннее лука. Сложив ее втрое и скрутив в трехслойный шнур, он связал концы, чтобы не запутались, и прикрепил шнур к двум колышкам, чтобы тот натянулся при высыхании.

Потом он поднялся, поскрипывая суставами, и принялся ногами забрасывать пыль поверх костра. Медвежонок помогал ему, растаскивая в стороны горящие поленья. Сквозь стенки типи пробивался мягкий свет, доносились тихие голоса и пахло вареным мясом.

— Дедушка, можно мне взять твою волчью шкуру? Ту, которую ты носил разведчиком-волком?

— Она уже старая, Медвежонок. Я даже не помню, где она. — Отказать внуку было для Старого Филина трудным делом.

— В сумке под твоей постелью. Я видел, как Луговая Собачка ее туда сложила.

«Наверное, детей все же стоит брать с собой в набеги», — с усмешкой подумал Старый Филин. Если им что-то нужно, они всегда сумеют это разыскать.

— Ты еще слишком мал.

— Нет. Я буду с ней аккуратен. Я хочу потренироваться быть разведчиком-волком!

— А ты умеешь сидеть часами, не пошевелив ни единым мускулом?

— Я учусь.

— Сколько дней ты провел в наблюдении за волками?

Медвежонку следовало бы ожидать этого вопроса, но он был захвачен врасплох.

— Нисколько. Но я их много видел.

— А ты можешь отличить волка от волчицы по шкуре, по особенностям строения? А сможешь это сделать, если увидишь волка, бегущего вдалеке? Сможешь отличить уставшего волка от отдохнувшего, голодного от сытого, только взглянув на его уши? Сможешь понять, идет ли он по следу или просто пробегает мимо? Собирается ли он задрать лося или только поиграть с ним? А знаешь, что ворон и волк могут, например, играть друг с другом, дразнить друг друга? Я видел, как они играют в догонялки, будто дети. Часто воронов можно встретить рядом с волчьей стаей. Не то они выглядывают для волков добычу, не то ждут, пока волки прикончат добычу, чтобы доесть то, что после них останется. Ты знаешь, как волки охотятся? Как загоняют разных животных? Знаешь, Медвежонок? — Старый Филин строго посмотрел на мальчика.

— Нет, дедушка.

— Тогда как ты собираешься подражать волку? Когда сможешь ответить на вопросы, которые я задал, тогда и получишь шкуру. Она уберегла меня от многих бед. В ней я становлюсь невидимым. Она обладает огромной силой. Я не могу просто так ее одолжить.

— Я понял, дедушка, — уныло ответил Медвежонок.

— Завтра пойдем на охоту. Только ты и я. Испытаем твой новый лук. Подстрелим медведя и притащим домой, чтобы твоей матери было, чем наполнить котелок.

Старый Филин терпеть не мог отказывать Медвежонку. Он положил ладонь на плечо ребенка, и они вдвоем пошли ко входу в типи, сиявшему ярким солнцем. Они многое делали вместе и составляли странную пару — маленький коренастый светловолосый мальчик и сухонький старик, потемневший и морщинистый, словно поношенный кожаный ремень.

— Осы Пахаюки будут зимовать с нами. Повидаешься с сестрой, Надуа.

— Я буду рад ее увидеть. — Впервые кто-то упомянул о ней, а сам мальчик предпочитал не спрашивать.

Когда они входили в типи, вдали завыл волк, не то издеваясь над Медвежонком, не то приглашая его изучать волчьи повадки.

— Не называй меня Джоном. Они назвали меня Вила, Медвежонок, потому что я побил их целую сотню, когда меня привезли.

— Что, всех сразу? — Надуа присела на корточках в пыли, чтобы посмотреть брату в глаза.

Любопытная Дымка заглядывала ей через плечо, а Собака ловила блох на земле.

— Нет, конечно. Но некоторые из них были больше меня, а однажды я схватился сразу с двумя. Они никак не хотели оставить меня в покое.

Дети уже свободно разговаривали на языке Народа. Медвежонок лежал, растянувшись на коленях женщин: своей приемной матери Тасуры, Недовольной, двоюродной бабки, которая была женой Старого Филина, — Тадеко, Луговой Собачки, и жены Санта-Аны — Полыни. Они втроем, не прерывая болтовни, щипцами вытаскивали из голого зада и спины Медвежонка колючки опунций.

Крепкое коренастое тело Медвежонка, сплошь покрытое царапинами, почернело как орех гикори, если не считать стол и щиколоток, которые были защищены мокасинами. Волосы его были такие же светлые, как у Надуа, но кудрявились сильнее, а вздернутый нос и щеки были, будто капельками краски, усыпаны веснушками, совсем как у матери. Лоб его был перетянут кожаной лентой, чтобы кудряшки, многие из которых были слишком коротки для кос, не лезли в глаза. Впрочем, без особого успеха.

— Ой! — Медвежонок извернулся и пристально посмотрел на Полынь.

Та шлепнула его по бедру пальцами.

— Тогда перестань ворочаться как головастик, или мы никогда с этим не закончим. А мне скоро надо будет готовить ужин — у нас сегодня гости.

Хотя ноябрь уже наступил, женщины все еще были одеты в легкие замшевые платья. Белые называли такую погоду индейским летом, потому что команчи пользовались теплом и полной луной, чтобы совершать набеги между сбором урожая и наступлением холодов. Вот и сейчас Надуа слышала, как Бизонья Моча разъезжал по огромному зимнему лагерю с бубном, в который он бил, созывая молодых воинов присоединиться к последнему до наступления зимы налету на техасские поселения.

— А что случилось с твоим задом, брат?

Медвежонок выглядел немного смущенно, что было большой редкостью.

— Я пошел справить нужду и не заметил кактус.

— Вот что бывает, когда бегаешь голый, как уичита. А если бы это был гремучник? Куда тогда жгут накладывать?

Женщины захихикали, и Полынь снова шлепнула его.

— Ты и сама похожа на тухканай, сестра… А у меня конь есть! Я тебе его покажу…

— У меня тоже есть лошадь. И она твоего коня обскачет в два счета!

— Устроим гонку! Только и не мечтай победить. Старый Филин сам выбрал мне коня и помог объездить.

— Ветер — подарок Пахаюки. А объезжать ее мне помогал Странник.

Имя Странника вернуло их в прошлое, к их совместной поездке.

— Мне жаль, что с другом Странника так вышло. Он был ко мне добр. Думаю, ему пришлось продать меня. У него ведь не было жены, чтобы меня растить.

— Джон, Медвежонок, а ты не думал вернуться? — Надуа перешла на английский, чтобы их никто не понял.

— Какое-то время думал.

Полынь ткнула его под ребра:

— Говори на языке Народа, Медвежонок. У тебя не может быть секретов.

— Пока он не начнет искать себе женщину, чтобы пристроить свое копье. — Недовольная редко смеялась, но умела рассмешить других.

Полынь и Луговая Собачка с хохотом поставили Медвежонка на ноги. Оглядев мальчика с видом знатока, Полынь сказала:

— Ну, из этой иголки копье выйдет еще не скоро.

Медвежонок почесал зад и улыбнулся женщинам, потом прогнул спину, выставив напоказ предмет обсуждения.

— Когда для моего копья найдется подходящая цель, оно будет наготове.

Смеясь и болтая, женщины направились к типи Луговой Собачки, чтобы начать готовить для друзей и родни из племени Пахаюки — «стаи саранчи», как назвала их Недовольная.

Медвежонок нырнул в типи Недовольной и вскоре появился, неся в руках леггины, набедренную повязку и маленькую, расшитую бахромой рубашку из мягкой замши. Он начал одеваться, не прекращая разговора и опираясь на плечо Надуа. Натянув через голову рубашку и надев мокасины, он повел сестру к пастбищу, где держали лошадей. Впервые за долгие месяцы они говорили по-английски.

— Сначала было худо. Особенно когда парни пытались меня задирать. И я сильно скучал по маме и папе. Теперь у меня нет времени думать о них. Меня никто не донимает. Они все считают меня чудом. Понимаешь, я для них — диковинка. Могу делать, что хочу. Охотиться веселее, чем копаться в земле. Это уж точно. У меня здесь много друзей, и мы постоянно играем. Мне тут нравится.

— Знаю. У меня тоже есть друзья, и семья меня любит. Думаешь, наша настоящая семья за нами придет?

— Наверное, если бы они собирались, то уже пришли бы.

— И что бы ты сделал?

Медвежонок уставился в землю, пиная на ходу пучки травы.

— Не знаю. Спрятался бы, наверное. Да, думаю, спрятался бы. Форт — такая скука по сравнению с этим! — Широким жестом Медвежонок обвел лагерь, прерию, горизонт, небо, табун пасущихся лошадей — все, что в его представлении входило в понятие «воля». — Не уверен, что хочу снова стать белым человеком.

— Часто видишь кузину Рэчел?

— Нет. Ее семья уехала месяц назад и живет теперь с другим племенем, дальше к северу. Я рад, что их тут нет. Мне кажется, она спятила, Синти, и они дурно с ней обращались. Мне было стыдно быть ее родичем, хоть здесь об этом никто и не знает.

Повисшая тишина была полна боли от воспоминаний о поездке из разоренного форта на Навасоте. Наконец Надуа крикнула:

— Давай наперегонки к пастбищу! Кто первый добежит вон до тех трех тополей, тот и победил!

Рэчел съежилась под ветхой накидкой из бизоньей шкуры, пытаясь укрыть себя и младенца от завывающего ветра, порывы которого взметали клубы снега. Голые ветки, чернеющие над ней, словно зубы впились в сизое декабрьское небо. Под низкими облаками пронеслась стая ворон. Младенец все время кричал и никак не успокаивался. Его Жалостный слабый плач был еле слышен сквозь стон ветра.

Внутри типи было тепло, хоть и воняло. Там она могла бы подползти поближе к костру. Может быть, тепло уняло бы боль в животе ребенка. Но Ужасный Снег был слишком беден, чтобы ставить два типи. Когда его приятели приходили в гости, чтобы покурить, хвастаясь и смеясь, будто стадо визгливых мулов, он вышвыривал Рэчел на улицу, как одну из тех дворняг, что бродили по лагерю.

Чуть Меньшая, жена Ужасного Снега, могла отправиться в гости к другим женщинам. Даже у ее дочери — Горы, — несмотря на жуткий изувеченный нос, была подружка, у которой та могла укрыться. А Рэчел понимала, что ей придется теперь до глубокой ночи сидеть у входа в типи, пытаясь согреть дитя. Она уже как-то пыталась уйти, чтобы поискать укрытия от ветра. Ужасный Снег нашел ее и так избил, что до сих пор тело было покрыто синяками и болело.

Холод начал просачиваться сквозь накидку, словно та была пропитана ледяной водой. Рэчел почувствовала, как он коснулся ее плеч и потек по спине. Снег уже начал скапливаться вокруг ее тонких мокасин, набитых колючей сухой травой. Онемевшие пальцы ног терзала тупая боль. Ей хотелось зарыться в кучу спящих собак возле типи, напоминавшую груду сваленных негодных шкур.

Она вспомнила старуху, помогавшую ей при родах. У нее были нежные руки, и она дала одеяльце из кроличьей шерсти, чтобы запеленать ребенка. За это одеяло Рэчел пришлось биться с Чуть Меньшей, скаля зубы, словно барсучихе, обороняющей потомство.

Но одеяла и старой бизоньей шкуры было недостаточно. Рэчел старалась не думать о том, какая температура сейчас на улице и насколько она опустится за ночь. Она должна найти укрытие, и неважно, что с ней сделает Ужасный Снег. Она встала и едва не рухнула — ноги свело судорогой. Тощей рукой подтянула потрепанную накидку, которую ветер пытался с нее сорвать. Держа младенца в другой руке, она побрела в сторону тили Тасиву Ванауху, Бизоньей Шкуры, старой повитухи. Под ногами хрустел лед, впивавшийся в подошвы мокасин, словно осколки стекла.

Рэчел в нерешительности остановилась у входа в типи. Оттуда Мягко светил костер и доносились тихие голоса. Она понимала, что выбора у нее нет. Порыв ветра подтолкнул ее в спину, и она, отодвинув плечом кожаный занавес, шагнула внутрь. Повалившись в ноги Бизоньей Шкуре, она ухватилась за подол ее платья и с мольбой посмотрела на нее.

Семья подвинулась, освобождая ей место у огня, и старушка захлопотала, словно потревоженная квочка, осторожно укрывая ее теплым одеялом. Ее дочь протянула Рэчел роговую чашку горячей похлебки, приготовленной со щепоткой кукурузной муки и пеммикана для вкуса. Дети сгрудились вокруг матери, поглядывая из-за ее юбок блестящими мышиными глазками-пуговками на рабыню Ужасного Снега.

Взяв плачущего младенца с еле шевелящимися ручками и сморщенным, будто цветочный бутон, лицом, Бизонья Шкура принялась укачивать его, что-то тихо напевая. Она сделала из сушеной травы алетриса и корня лиатриса горькое питье от колик. Твердой рукой, выходившей не один десяток младенцев, влила снадобье в рот не успевшего ничего понять младенца. Глубоко вдохнув, он закричал снова, но когда боли в животе утихли, быстро заснул.

Наконец Рэчел перестала стучать зубами и трястись. Завернувшись в одеяло, она легла у костра, убаюканная возобновившимся разговором, главной темой которого она и была.

На следующее утро ее разбудили громкие злые голоса. Ужасный Снег нашел ее, и теперь Бизонья Шкура высказывала ему все, что о нем думала. Но среди Народа было принято не вмешиваться в дела других семей. Старушка беспомощно наблюдала за тем, как Рэчел встала и снова взяла на руки плачущего ребенка. Она вышла на улицу следом за Ужасным Снегом. Покрытые ледяной коркой типи в бледных лучах зимнего солнца переливались, словно толстые сосульки.

Она посмотрела на дитя. У нее перехватило дыхание от боли, когда она вгляделась в худое сморщенное личико, тонкие ручки и ножки и крошечный, вздувшийся от недоедания животик. Его плач становился все тише, и время от времени, тяжело дыша, ребенок затихал совсем. Прижав его к себе, Рэчел решила, что прокрадется к типи Бизоньей Шкуры и оставит ребенка там. Возможно, старушка сможет защитить младенца от Ужасного Снега. Пока же Рэчел положит его на грязную, кишащую вшами шкуру в изножье кровати своего хозяина, где она спала. А потом стойко вынесет положенные побои и согреется за работой.

Но Ужасный Снег строил совсем иные планы. Если бы она потрудилась чуть получше изучить язык Народа за восемь месяцев, проведенных среди индейцев, она смогла бы разобрать, что он бормочет себе под нос, угрюмо шагая впереди.

Приблизившись к типи, Рэчел увидело то, от чего екнуло сердце и пересохло горло. У входа, будто свернувшаяся для броска гремучая змея, сидел на корточках, завернувшись в шкуру, Жесточайший. При виде их он встал, по-кошачьи потянулся и накинул шкуру на худые плечи. Рэчел попыталась бочком проскользнуть мимо него, но тот ухватил ее за руку, впившись костлявыми пальцами, как когтями.

Она попробовала вырваться и в испуге не заметила, как слева подошел Ужасный Снег. Он вырвал младенца из рук женщины, пока Жесточайший держал ее, и пошел вразвалочку, небрежно держа орущего младенца за ногу, словно седельную сумку. Его типи, как обычно, стояло на краю лагеря, и он пошел прямо в прерии. Лишь несколько человек остановились, чтобы посмотреть, что он будет делать дальше. Чуть Меньшая и Гора подбадривали его.

Жесточайший оттолкнул Рэчел с такой силой, что она проехалась по скользкой земле, обдирая кожу на коленях и локтях о ледяную корку. Не поднимаясь на ноги, примерзнув окровавленными коленями и ладонями к земле, она запрокинула голову и завыла, когда Ужасный Снег поднял ее ребенка над головой и с размаху швырнул о землю. Крошечное тело подскочило и заскользило по льду. Жесточайший подхватил его, подбросил перед собой и пнул, словно мяч.

Рэчел накрыла голову шкурой и согнулась пополам. Так она стояла, раскачиваясь вперед-назад, собственным криком пытаясь заглушить смех и глухой стук детского тела, снова и снова ударяющегося о землю. Ребенок отчаянно цеплялся за жизнь, несмотря ни на что. Когда Ужасный Снег решил наконец вернуть искалеченное тело матери, он почувствовал слабый трепет в груди младенца и протянул его для осмотра своему приятелю.

Жесточайший вынул из-за пояса моток веревки и обвязал ею грудь ребенка. Словно забрасывая приманку, он швырнул младенца в самый центр густых зарослей опунции — плотного островка зелени высотой футов в семь и вдвое больше в обхвате. Они подтащили тело к себе и забросили снова. Когда эта забава им надоела, Жесточайший привязал конец веревки к седлу и с довольным улюлюканьем проехал по лагерю, волоча за собой окровавленное тельце. Когда они покончили с издевательствами, в том, что осталось от тела, Рэчел едва смогла узнать своего малыша.

Мужчины бросили останки перед ней и, утомленные забавой, отправились похвастать ею перед друзьями. Она положила младенца на колени и рассмеялась. Лицо ее засветилось от радости, и она принялась с улыбкой оглядывать окружающих, пытаясь поделиться с ними своим счастьем.

— Видите? Он умер! — пробормотала она сквозь струившиеся по лицу слезы, высоко подняв неподвижное тельце. — Теперь он умер! Он больше не плачет, не мерзнет! Теперь он рядом с Иисусом! Как я счастлива! — С этими словами она без чувств повалилась лицом прямо на лед.

Очнулась Рэчел оттого, что Бизонья Шкура осторожно потрясла ее за плечо. Искалеченное тельце исчезло, и больше мать никогда не спрашивала о нем. Она проковыляла за Бизоньей Шкурой до ее типи и погрузилась в бред и беспокойный сон, полный кошмаров. Теперь речь шла уже не о том, чтобы остаться в живых к тому моменту, когда ее найдут торговцы или солдаты, а чтобы не сойти с ума.