Образ Ищущей Добра с изуродованным багровым шрамом кончиком носа и надрезанными нежными, строптиво вздувающимися ноздрями никак не оставлял Странника. Он помнил старуху, побиравшуюся на краю лагеря, когда он был ребенком. Она жила подачками от чужих семей и платила за это тем, что сносила их презрение. Цена неверности для женщины могла быть очень высока.

Он не хотел думать о том, что Орел не сдержал слово, но в последнее время тот вел себя странно. Если бы Странник был женщиной, у него не возникло бы ни капли сомнения: женщина чует любовь и ее тайны, точно запах дождя еще до начала бури. Он же лишь понимал, что привычное поведение друга, которое было ему знакомо не хуже собственного, вдруг изменилось.

Орел стал реже смеяться. Но, может быть, он наконец-то начал взрослеть и серьезнее относиться к жизни? А еще он чаще уезжал куда-то в одиночестве. Вероятно, готовился к очередной поездке на поиски видения, которое даст ему новую магическую защиту. Такие вещи оставались строго между воином и духами и не обсуждались даже с другом или братом. Самым же тревожным было то, что вчера Орел так погрузился в свои мысли, что не заметил, как четырехлетняя Пыльная подошла к нему сзади, когда он ел. Пара пойманных орлов всегда ест спина к спине, чтобы никто не мог пройти между ними. Человек под защитой магии орла строго соблюдал этот запрет.

Странник видел однажды, как Орел в приступе слепой ярости едва не ударил человека, нарушившего это табу. Он помнил, как обеспокоен был обычно беззаботный Орел после такого святотатства. Тогда он собрал вещи и уехал на две сотни миль, к Холмам Духов, чтобы помириться с оберегающим его духом орла. А нарушитель табу предпочел уйти в другое племя, чтобы не оставаться рядом с Орлом.

Теперь Орел снова куда-то исчез. Там, где заканчивалась тень от чахлых кустов, под которыми сидел Странник, нещадно палило солнце. Под его лучами земля спекалась в твердую глиняную корку, напоминавшую тонкие хрупкие мексиканские лепешки, слишком долго пролежавшие на плоском камне возле огня. Он не раз видел их — они становились потрескавшимися и почерневшими после того, как воины отгоняли мексиканок от очага, чтобы изнасиловать и убить или взять в плен. «Интересно, жара от сегодняшнего солнца хватит, чтобы испечь такую тортилью? — лениво подумал Странник. — Наверное, да».

Неужели Орел стал его избегать? Сердце друга всегда было домом, открытым для него в любое время дня и ночи. Но теперь вход был не просто закрыт — забит наглухо. В чем бы ни было дело, пришло время ненадолго уехать. Может быть, на охоте удастся выяснить, что же гложет его брата.

— Испанец, поедешь на охоту с Орлом и со мной? Что-то здесь стало слишком шумно и слишком спокойно.

Испанец посмотрел на него с улыбкой:

— Можно.

Он вернулся к тщетным попыткам с помощью пары мелких ракушек выдернуть занозу из ладони. Жесточайший ослабил набедренную повязку и вытащил мешочек с амулетами. Порывшись в нем, он достал металлические щипцы и бросил их Испанцу, буркнувшему в ответ благодарность. Жесточайшего никто никогда не называл испанцем или мексиканцем. Если, конечно, не собирал коллекцию опасных и непримиримых врагов, в которой не хватало лучшего экземпляра.

Жесточайший не был рожден среди Народа, и если Народ об этом позабыл, то Жесточайший не забывал никогда. Мо-чо-рук, Жесточайший из Всех. Орел звал его Квасинабо Наби-ту — Змеиный Глаз. Иногда его глаза и правда не совсем походили на человеческие. В походе он был надежным воином, но на обычную охоту Странник предпочел бы отправиться без него. Впрочем, Жесточайший, наверное, все равно не поехал бы. Он редко оставался на одном месте. Только недавно он вернулся из поездки и скоро снова отправится в другое племя. Даже среди кочевого племени он был кочевником, постоянно искавшим что-то, чего не мог найти в собственной душе.

Пахаюка рассказывал Страннику, как нашел Жесточайшего много лет назад во время набега на мексиканскую деревню.

Мужчин не было — они, как и ожидалось, копались на своих полях. Но женщины дали бой.

Когда отряд подъезжал к тихой деревушке, из кустов выскочила женщина, принявшаяся кричать на бегу, чтобы предупредить остальных. Один из воинов со смехом поскакал за ней. Поравнявшись, он спрыгнул с коня. Под его весом женщина повалилась на землю, разорвав белоснежную кофту. Но все же она сумела запустить руку под юбку и вытащить нож с узким лезвием, который был спрятан в привязанных к бедру ножнах. Она вонзила нож в грудь воина по самую рукоятку, и они пару мгновений удивленно смотрели друг на друга, пока индеец не рухнул прямо на нее. Она столкнула тело с себя, зацепив рукояткой ножа разорванный край кофты, и вскочила на ноги.

Женщина была молода и красива, но друг убитого воина занес над ней топорик и со свистом опустил его. Лезвие, похожее на уменьшенный испанский плотничий топор, раскроило ее череп до плеч, и его половинки распались, расплескивая кровь. Но вскоре друг убитого пожалел о своей горячности и решил впредь быть осторожнее и сохранять голову в целости, чтобы не портить скальп. Другие воины, проезжая мимо, старались коснуться тела женщины, в знак признания ее храбрости.

Остальные тоже не сдались без боя. Когда воины, точно стая акул, опьяненных запахом крови, набросились на них, они отбивались всем, что попадалось под руку. В отчаянии одна из них швырнула во врага собственного младенца, прежде чем пасть под ударом копья. Они визжали, будто дикие кошки, царапались, плевались и колотили кулачками, пока все до последней не полегли, заливая все вокруг кровью, которую жадно впитывала пересохшая земля. Рядом с мертвыми женщинами, словно опавшие по осени плоды, лежали их дети. В деревне не осталось ни единой живой души. Тишину нарушало только редкое ржание лошадей, перезвон уздечек да тяжелое дыхание воинов.

Тут из белого глинобитного дома, напоминавшего жилище ос-землероев, донесся еле слышный плач. Высоко, на грубо оструганной балке из мескитового дерева, среди связок сушащегося красного и зеленого чили, бордовых кукурузных початков и грубых железных терок, был подвешен сверток из одеял и тряпок. Лицо завернутого младенца было морщинистое и красное, словно подбитое ватой одеяло. Он кричал и лягался, а вокруг головы его во все стороны торчали жесткие черные волосы.

Пахаюка бережно взял младенца на руки, и тот крепко схватился за его палец, а его крошечное лицо вдруг расцвело. На его щеках еще блестели слезы, пока он огромными бесстрашными глазами разглядывал раскрашенную гору, возвышавшуюся над ним.

Пахаюка привез его домой, и Заслоняющая Солнце воспитала мальчика, но Жесточайший так и не стал ничьим сыном.

«Будь он покрупнее, — подумал Странник. — Или если бы ему не сказали, что он мексиканец…» Но росту в нем было едва ли пять футов, и он знал, что не такой, как все. Всю свою жизнь он неустанно старался быть лучше и хуже, чем все остальные. Жесточайший никогда не брал пленных. В набегах он убивал всех, до кого мог дотянуться. Он никогда не улыбался, если только не был в гуще боя и по бороздке на древке его копья на его жилистую руку не стекала кровь. Быть может, он был братом ненепи — карликов-демонов ростом всего в фут, убивающих неосторожного человека крошечными луками и стрелами.

Звук рвущейся бумаги не прекращался — Жесточайший методично вырывал страницы из большой черной книги и, скомкав, швырял в лежавшую рядом груду. Вырвав последнюю страницу из книги пресвитера Джона, он ослабил шнуровку между двумя дисками плотной бизоньей кожи и принялся запихивать туда скомканную бумагу. Это было хорошее средство для того, чтобы набивать щиты. Бумага была легче бизоньего волоса и смягчала удары лучше сушеного испанского мха. Налетчики всегда старались раздобыть книги. Судя по тому, как изучали их белые, в них должна была быть и какая-то волшебная сила, что придавало им дополнительную ценность.

Такого основательного арсенала, как у Жесточайшего, не было больше ни у кого в племени, даже у Бизоньей Мочи. Не многие тратили время на изготовление двойных щитов, хоть щит и почитался почти таким же священным предметом, как мешочек для амулетов. Жесточайший никого не допускал даже до свежевания и выделки шкуры. Он терпеливо прогрел кожу с плеча старого бизона и дополнительно обдал ее паром несколько раз, чтобы она как можно сильнее сжалась и стала толще. Потом он вырезал из шкуры два круга, долго натирал и колотил гладким камнем, чтобы сделать их ровными и гибкими. Он натянул их по обе стороны деревянного обруча и скреплял сыромятными ремешками, пропущенными через пробитые в шкуре отверстия. Закончив набивку щита и зашив оставшееся отверстие, он нарисовал на лицевой стороне свое священное животное и украсил щит орлиными перьями. В непокрашенном круге уже были пробиты отверстия для широкого ремня, крепившего щит на руке. Покончив с работой, он сделал круглый чехол для хранения щита.

Вся жизнь Жесточайшего была подчинена войне даже больше, чем у обычного воина Народа. Странник в задумчивости наблюдал за ним. Каким стариком он станет? Наверное, таким же вздорным и жестоким, как Сатанк, вождь кайова. Сатанк предпочел бы умереть в бою, даже если бы для этого пришлось встать со смертного ложа и отправиться на поиски жертвы. Глядя в непроницаемое лицо Жесточайшего, он задавался вопросом, мог ли тот вообще полюбить женщину. И жалел ту, которая однажды выйдет за него.

Потом мысли Странника опять вернулись к Орлу. Раз он не может быть с Ищущей Добра, в поисках утешения он, наверное, опять завел интрижку с замужней женщиной…

Возможность уединиться в лагере Народа была большей редкостью, чем белый бизон, но ценилась далеко не так высоко. В ней не было нужды, если не считать запретных свиданий. Однако Орел и Ищущая Добра нашли крошечную укромную лощину неподалеку от лагеря. По известняковым склонам лощины струились десятки быстрых ручейков. Здесь, среди камней и кустов, благодаря мелким брызгам водопадов и тени деревьев было прохладно. Если бы деревня расположилась на открытой равнине, найти такое место было бы намного сложнее. Но и здесь их встречам придавала особое ощущение опасность попасться на глаза.

Орел уткнулся носом в тонкую шею Ищущей Добра и начал тихонько дуть на ее горло и волосы, а потом резко дунул в ухо. Она захихикала и перевернулась, закинув на него загорелую ногу. Так они лежали несколько мгновений, опьяненные ощущением соприкосновения нагой кожи. Их ноги были почти одной длины, и она, опершись на локти и глядя на него сверху вниз, щекотала его стопы пальцами. Ее волосы упали на его лицо, словно отделив их от внешнего мира плотным занавесом.

— Что ты делаешь?

Он посмотрел на нее невинными глазами и, сдув прядь ее волос с губ, ответил:

— Ты сказала тогда, что твоя любовь — словно огонь, похороненный под слоем пепла и ждущий, пока его раздуют снова. Вот я и решил подуть на угли.

Она со смехом повалилась на него, и он ощутил восхитительное тепло ее тела. Хорошо быть с женщиной! Но с любимой женщиной — ты словно в раю! Он провел руками по плавному изгибу спины и гладкой округлости ягодиц. Обхватив руками гибкий стан, он прижал ее к себе, точно одурманенный счастьем.

Она заговорила, прижавшись лицом к его плечу, и он кожей почувствовал, как двигаются ее губы:

— Голубок мой, любимый, парящий орел… Что с нами будет?

Смех вдруг сменился тихими слезами — он ощутил влагу на коже.

— Ищущая Добра, только смерть сможет нас разлучить. Обещаю, я сделаю так, чтобы мы могли быть вместе. — Он принялся успокаивать ее, поглаживая по волосам. — Не плачь.

С нами все будет хорошо. Клянусь! Ты веришь мне?

— Да, Орел, я тебе верю.

Надуа склонилась, зажав ладони между коленями, и, еле сдерживая волнение, попыталась заглянуть через плечо Знахарки, которая вот уже несколько недель усердно над чем-то трудилась, но всегда откладывала работу, стоило Надуа войти в типи. Теперь же она с загадочной улыбкой рылась в одной из коробок, сшитых из сыромятной кожи и натянутых на каркас из ивовых ветвей.

Из-под платья Разбирающей Дом она вытянула какую-то вещь кремового цвета и, встряхнув ее, подняла под перезвон крошечных колокольчиков. Это было превосходное платье, искусно сшитое из тонко выделанной оленьей кожи. Разбирающая Дом с любовью смотрела, как Знахарка приложила платье к Надуа. Даже Рассвет отложил в сторону работу и улыбнулся.

— Каку, бабушка, оно такое красивое!

— Примерь.

Надуа натянула платье через голову. Густая бахрома свисала по вороту и плечам, щекотала ноги у подола, доходившего почти до икр. На боковых швах и кокетке гроздьями были нашиты десятки маленьких металлических колокольчиков, сопровождавших каждое движение нежным перезвоном. Оленью кожу дубили и пережевывали часами, а потом коптили, пока она не стала нежной, как полотно, мягкой, как бархат, и бледно-желтой, как густые сливки. Благодаря копчению такое платье сохраняло форму, даже намокнув. И Надуа оно было впору.

Но на этом сюрпризы не закончились. Знахарка вынула пару небольших, доходивших до бедра леггинов, выкрашенных в небесно-голубой цвет и так же расшитых бахромой, колокольчиками и бусами. Подвязки, удерживавшие их чуть ниже колена, были красные, расшитые белым и синим бисером. Потом она протянула Надуа пару маленьких мягких высоких мокасин с бахромой у икр, спускающейся вдоль единственного черного шва. Когда она надела их и подвязала верх леггинов к набедренной повязке, они словно крепко обняли ее ноги и ступни. Она провела рукой по платью, разглаживая воображаемые складки.

Надуа понимала, сколько времени ушло на изготовление новой одежды для нее. Но и это было еще не все. Знахарка сняла с шеи кроличью лапку на ремешке и надела ее через голову внучки. У основания лапка была расшита затейливым бисерным узором. Знахарка подтянула ремешок так, чтобы теплая и пушистая лапка висела у ямочки на горле Надуа.

— Бабушка, только не твой амулет! Он нужен тебе самой! — Она с трудом подбирала слова, злясь на себя, что даже спустя два месяца все еще не могла многое объяснить.

— Нет, внученька. Я уже старая. У меня много амулетов. Храни его, и он будет защищать тебя, пока не вырастешь.

Надуа встала на цыпочки, обвила руками шею Знахарки, пригнула ее голову и поцеловала в щеку.

— Что ты делаешь, малышка? Хочешь съесть меня? Думаешь, как нерматека, что можешь впитать мою магию вместе с моим телом?

— Это называется поцелуй, каку. Белые люди так делают, когда любят кого-то.

— У нас это слово значит «ждать».

— В языке Народа — да, но не… — Надуа едва не сказала «в моем».

Несмотря на светлые волосы и голубые глаза, несмотря на то что она провела с ними всего два месяца, она понимала, что они полюбили ее как родную. Она предпочла сменить тему:

— Но как у тебя получилось сшить все точно по мерке, бабушка? Ты же даже не давала мне ничего примерить.

Знахарка сияла с колышка свой мешочек для амулетов. Этот мешочек был больше, чем у других индейцев, и был сделан из цельной шкурки кролика, лапка которого висела у Надуа на шее. Он был расшит лентами из красной фланели, а горловину его плотно стягивал шнур. Надуа никогда не видела, что там внутри, и боялась даже заглядывать — слишком уж большое значение все придавали своим амулетам.

Когда Знахарка развязала шнурок, из мешочка, словно заточенный в нем джинн, вырвался аромат диких трав. Она положила мешочек на Ладонь горловиной к свету костра и заглянула внутрь. Порывшись в нем другой рукой, она извлекла грязную, покрытую узелками веревку, которая раскачивалась и плясала в ее пальцах, точно живая змея. Надуа узнала тот самый ремешок, которым бабушка обмеряла ее в первое утро. Ремешок хранил все ее размеры. Во всяком случае, на ближайшие пару месяцев — она быстро росла.

Тут зашевелился Рассвет, сидевший, как обычно, скрестив ноги, на толстых бизоньих шкурах, служивших ему постелью. Он порылся в груде коробок и мешков и протянул девочке сверток из темно-синей ткани. Это было новенькое одеяло, выменянное у торговцев, которое он берег для особого случая. Потом он протянул ей маленький лук и дюжину стрел.

— Это тебе, дочка. Чуть не забыл.

— Лук и стрелы?

— Да. Я научу тебя стрелять. А для стрел я сделаю колчан. Скоро ты будешь стрелять лучше мальчишек. — Заметив удивленное выражение на ее лице, он продолжил: — Ты должна научиться всему, чему сможешь, и во всем должна добиться успеха. Мы будем гордиться такой дочерью, а ты будешь гордиться собой, что еще важнее. Нет причин не научиться добывать себе пищу и защищаться. И делать это хорошо.

Для Рассвета это была необыкновенно длинная речь. Иногда Надуа казалось, что он и вовсе ее не замечает. В конце концов, она была всего лишь маленькой девочкой. Но теперь она знала, что это не так. Следующей тихо и застенчиво заговорила Разбирающая Дом:

— Дочка, у меня для тебя тоже есть небольшой подарок.

Разбирающая Дом считала себя невзрачной, но это было не так. И уж точно она не казалась невзрачной тем, кто ее знал. У нее была особая манера говорить, прикрыв рот ладонью, словно она хотела остаться незамеченной. Свой подарок она предлагала так, будто ожидала, что от него откажутся. Надуа приняла его и крепко обняла Разбирающую Дом, обхватив пухлое тело матери насколько позволяли ее детские руки.

Подарком Разбирающей Дом оказалась прекрасно расшитая бисером сумочка из оленьей кожи с наплечным ремнем. Длинный, сужающийся к концу клапан плотно закрывался плоской латунной застежкой на шнурке. Шнурок уходил внутрь сумки и проходил через ее дно, где был плотно закреплен узлом.

Девочка развязала узел, открыла застежку и заглянула внутрь. Там она нашла сумочки поменьше с разноцветными порошками, две или три кисточки в футлярах из полого тростника, расческу из хвоста дикобраза, ремешки и ленты для кос и щипчики из ракушек. Теперь у нее было даже собственное зеркальце! Разбирающая Дом дала ей еще кое-что — куклу, сшитую из оленьей кожи, как у Ищущей Добра, но в платье, точь-в-точь походившем на новое платье Надуа, и с волосами, срезанными с головы Разбирающей Дом.

Надуа прижала к себе подарки и покрутилась на месте так, что бахрома на ее платье взметнулась вверх. Знахарка старательно пришивала в несколько слоев бахрому, которая теперь кружилась вокруг девочки, словно игривый щенок. Надуа нравилось, как бахрома щекочет руки и ноги и как звенят колокольчики.

— Пойду, покажусь Имени Звезды, Черной Птице, Ищущей Добра и Сове!

— Когда вернешься, дам тебе коробку для новой одежды.

Так Разбирающая Дом мягко напомнила девочке, что новое платье и леггины предназначены для особых случаев. Она не могла запретить Надуа носить их каждый день. Она только сказала, как следует поступить и чего требует здравый смысл, и предоставила Надуа самой принимать решение.

Надуа постояла мгновение у входа, вслушиваясь в звуки барабанов и смеха, доносившиеся с другого края деревни. По дороге к жилищу Имени Звезды она оглядывалась на типи, сквозь кремовые стены которых пробивался мягкий свет от костров. Смотрела на знакомые рамы для дубления с натянутыми на них шкурами, на сбившихся в кучи спящих собак, подергивавших лапами и поскуливавших во сне. Ее собственная собака шла следом. Девочка видела щиты, несущие караул, чтобы она и ее близкие могли чувствовать себя в безопасности.

Надуа ощутила невероятный прилив любви ко всему этому. Как она могла раньше испытывать здесь страх и одиночество? Лагерь показался ей одним большим домом, в котором каждое типи было комнатой. Стоя на тихой пыльной улице, она чувствовала себя в знакомом коридоре в окружении семьи. Она остановилась, чтобы дать боевому коню Рассвета обнюхать себя. Он пощекотал ее протянутую руку бархатными губами в поисках нежной травы, которую она обычно ему приносила. Она погладила его шею, ласково шепча ему что-то. Надуа аккуратно распутала и разделила густые пряди его гривы, вычищая репьи. Потом она встала перед конем, поднялась на цыпочках и, протянув руки вверх, стала чесать его за ушами, пока он стоял с блаженным выражением на морде.

— Тебе нравится мое платье? Мои леггины и мокасины? — Она чуть отступила, чтобы он мог получше разглядеть ее в тусклом свете звезд.

Конь всхрапнул в ответ.

— Ты прав, старый боевой конь. Они прекрасны!

Она покружилась на месте и вприпрыжку побежала к типи Имени Звезды, пританцовывая в такт перезвону колокольчиков на платье и отрабатывая шаг с пятки на носок, как в тех танцах, что она разучивала. Ей вдруг очень захотелось появиться во всем великолепии перед Странником. Показать ему, что она уже не ребенок, что она ничуть не хуже тех девушек, которые вечно глядели ему вслед большими глупыми коровьими глазами. А когда-нибудь, когда она наберется храбрости, она скажет ему, что считала его вором, и извинится за это. Когда-нибудь. Когда станет намного храбрее.