Рэчел Пламмер больше не могла это терпеть. Ей уже было все равно, что с ней сделают. Она понимала, что если повезет, то ее убьют, положив конец страданиям. Схватив толстое полено из охапки, которую только что притащила на собственной спине, она размахнулась изо всех сил. Удар, пришедшийся по толстому плечу, застал Авуминот, Чуть Меньшую, врасплох, и она мешком осела на землю. Кнут, которым она била Рэчел, вылетел из ее ладони и, несколько раз перевернувшись в воздухе, шлепнулся на землю. С разинутым от изумления ртом индианка завалилась на спину, прямо в горы мусора, окружавшего потрепанное, много раз залатанное типи.

Рэчел продолжала бить, пока старуха пыталась отползти, отталкиваясь руками и ногами, будто перевернутая черепаха. Полено отскакивало от головы и плеч. Лоб индианки был разбит. Кровь заливала глаза. «Двум смертям не бывать», — с горечью подумала Рэчел. Нанося удар за ударом, она ждала, что вот-вот ей проткнут спину копьем или раскроят череп топором. Интересно, каково это, когда череп раскалывают топором? Почувствует ли она хоть что-то? Во всяком случае, смерть будет быстрой.

Вокруг толпились соседи. Они смеялись и кричали, словно делали ставки в собачьих боях. Среди них стоял со своими друзьями мальчишка с каменным лицом и взъерошенными волосами. «Задай ей, Рэчел!» Кулаки Джона Паркера были плотно сжаты, и он разрывался между желанием помочь своей кузине и отречься от нее. Он почувствовал, как краска заливает лицо, и, обернувшись, к друзьям, буркнул:

— Меа-дро, идем. Что толку смотреть, как дерутся женщины?

Пятеро мальчишек гордо, словно мелкие петушки, прошествовали сквозь толпу. Миниатюрные луки и колчаны со стрелами были лихо заброшены за спину, а на поясах набедренных повязок висели веревки и мешочки с едой. Джон не оборачивался и не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо перед собой, стараясь скрьтть боль и чувство вины и отказываясь признать, что когда-то знал белую рабыню Ужасного Снега.

За спиной Рэчел раздался смешок, и Ужасный Снег выкрутил дубинку из ее рук, вывихнув запястье. Она обернулась и, растопырив тонкие согнутые пальцы, словно когти, попыталась вцепиться в его выпученные жабьи глаза. Взгляд у нее был дикий, а изо рта вырывалось шипение. В уголках разбитых губ собирались комочки пены. Ужасный Снег выронил палку и вцепился в запястья женщины железной хваткой. Он подержал ее немного, пока она извивалась от боли, пронзившей руки, а потом оттолкнул. Споткнувшись о сломанное седло, Рэчел растянулась на земле. Когда Чуть Меньшая поняла, что ее не забьют до смерти, она издала протяжный вой, и Рэчел закричала в ответ, приподнявшись в грязи на локтях:

— Грязные дикари! Вшивые, глупые, вонючие дикари! Чтоб вам сгнить в аду!

Чуть Меньшая сложением напоминала бочонок на ножках и теперь лежала на спине, размахивая руками, не в силах подняться. Ужасный Снег поставил мать на ноги и пинком в бок заставил подняться Рэчел. Когда Чуть Меньшая решила продолжить избиение и взяла палку, Он обезоружил ее и втолкнул в типи, откуда еще долго доносились ее ворчание и угрозы, пока она, прижав к окровавленной голове грязную тряпку, в ярости гремела котелком, мешалкой и ножами. Спектакль был окончен, и соседи вернулись к вечерней трапезе.

Ужасный Снег стянул мокрые вонючие мокасины и швырнул их в лицо Рэчел. Впрочем, в сравнении с многочасовым дублением шкур или бегом босиком по колючим кустам в погоне за лошадьми, починка мокасин казалась отдыхом. Подняв обувь, она отправилась разыскивать материалы для шитья в давно не видавшем уборки типи. Внутри она осторожно двигалась вдоль самых стен, чтобы не оказаться случайно на расстоянии вытянутой руки от Чуть Меньшей.

Похоже, она переживет этот день. Ее пока еще не убили и даже не наказали. И Ужасный Снег развеселился, каким бы отвратительным ни был его смех. Невольно потянувшись к свежему ожогу на носу, она ухватилась за запястье. Ожог отдавался пульсирующей болью — это была пытка, придуманная для развлечения Чуть Меньшей и ее беспутной дочерью Тояби, Горой. Это должно прекратиться. Рэчел решила, что с нее хватит. Она согласна быть рабыней. Она согласна питаться объедками, отбросами со скудного стола семейства. Она согласна терпеть вонючее дыхание Ужасного Снега и его огромный живот, когда по ночам его толстый, уродливый, бугристый пенис вонзается в нее, разрывая сухую, нежную плоть. Но больше никаких избиений, порезов или ожогов.

Рэчел всегда была худой. Теперь же она совсем отощала. Вокруг впавших глаз багровели синяки — не только от побоев, но и от усталости и недоедания. Она ходила настоящим пугалом в одежде из лоскутов, выкроенных из семейных обносков и ненужных кусков оленьей кожи. Небрежно сшитые, они все время шлепали ее по тонким ногам. Дети преследовали ее и швырялись комьями грязи и навоза. Ее руки и ноги вечно были покрыты синяками, ссадинами и порезами, а ладони стали грязными и грубыми. Рэчел едва исполнилось шестнадцать, но выглядела она столетней старухой. Живот же ее становился все больше в ожидании второго ребенка.

Густые каштановые волосы, ее гордость, превратились в совиное гнездо. Они засалились и перепутались так, что не справилась бы никакая расческа, даже если бы она и оказалась под рукой. Мыться она отвыкла, но всю глубину своего падения она осознала в тот момент, когда поймала себя на том, что сунула в рот вошь точно так же, как это делала Чуть Меньшая. Она специально запускала себя, стараясь выглядеть как можно уродливее. После двух месяцев насилия она все еще надеялась, что однажды Ужасный Снег сочтет ее слишком отвратительной и не станет насиловать. Но это казалось недостижимым.

По крайней мере, хоть кого-то из его дружков это могло оттолкнуть. Ужасный Снег распоряжался своей рабыней очень щедро — износу ей от такого использования не было, а желающих попробовать всегда хватало. По ночам она лежала, склонив голову набок, напрягшись всем телом и плотно закрыв глаза. Она старалась дышать как можно тише, пока Ужасный Снег не закончит. И думала о Лютере, своем муже, о его костлявом теле и бледном пятнышке на затылке, где волосы уже начали редеть.

Она исполнила свой долг перед ним — родила сына и теперь была беременна вторым ребенком. А он ее бросил. Неделя проходила за неделей, но никто не пытался ее выкупить, и она все больше ожесточалась, деля вину за свои злоключения между теми, кто терзал ее, и теми, кто позволял им это делать. Она должна показать им всем. Она должна дожить до того дня, когда индейцам кто-нибудь встретится — торговец или, может быть, охотник.

Такие люди бывали в прериях. Она видела их в Индепенденсе, когда проезжала через него с семьей. Их там были сотни, и все готовились отправиться в глубь прерий. Никогда еще ей не доводилось видеть столько людей в одном месте. Они уезжали длинными караванами, группами или парами. Время от времени какой-нибудь человек со странным, диким взглядом уезжал в прерии в одиночку, ведя за собой вереницу тяжело нагруженных вьючных мулов. Прерии принимали их всех, пока последний звук не затихал в их бескрайней пустоте. Поначалу удаляющиеся всадники, казалось, увеличивались в размерах, и их очертания искажались в мерцающем мареве, поднимавшемся над землей, а потом исчезали, подобно каплям воды на раскаленной жаровне. Но они были где-то там. Их присутствие было заметно по лентам, по бусинам, по новой хлопковой рубашке Старого Филина. Они были где-то рядом. И она должна дождаться того дня, когда они найдут ее.

Ужасного Снега и его семью преследовали неудачи. Именно его лошади чаще всего погибали от болезней или оказывались угнанными ворами-осейджами. Именно его типи вспыхнуло два года назад и выгорело дотла, после чего семье пришлось с огромным трудом искать замену своему скудному имуществу. Они жили подачками и подарками других. Ужасному Снегу постоянно приходилось одалживать для охоты лошадей, и ему доставались худшие из них. Никогда ему не удавалось принести домой столько же мяса, сколько приносили другие воины. Ему так и не удалось собрать нужное количество лошадей, чтобы купить себе жену, а супружеская неверность сестры была ему постоянным укором. Он вечно бранил судьбу, ругал какого-то злого колдуна, наложившего на него проклятие. Но в глубине души он понимал, что винить в неудачах он должен только самого себя. Хотя с ним обращались так же, как и с другими, он чувствовал, что его окружает ореол позора — еле ощутимый, точно запах мяса, которое вот-вот протухнет.

Ужасный Снег с матерью, сестрой и белой рабыней жил на краю лагеря, вдали от жилищ более успешных воинов, теснившихся вокруг типи вождя племени — Старого Филина и военного вождя Санта-Аны. Ужасный Снег все время важничал, бахвалился и срывал злость на Рэчел. Только такую жизнь она и видела, находясь среди Народа. Такую жизнь и жестокость детей, безошибочно находивших слабейшего в стаде и загонявших жертву, словно волки больного оленя. Даже Джон притворялся, что незнаком с ней. Что уж тут говорить о верности других сородичей?

Тем же вечером, после драки с Чуть Меньшей, Рэчел отправилась через лагерь за лошадями. Она двигалась украдкой, чтобы никто ее не заметил и не принялся мучить. Она понимала, что всегда будет здесь чужой. Будет мерзнуть, пока остальные греются у костров. Будет одинокой, пока остальные болтают и смеются в вечерних сумерках. Будет подвергаться оскорблениям, пока другие заботятся друг о друге. Ей даже в голову не приходило ни у кого здесь просить убежища. Все они были одинаковые. Никто из них ей не поможет. Она прошла через центр лагеря и направилась к пастбищу на другой стороне. Путь ей освещал свет костров, пробивавшийся сквозь стены типи. На пастбище костров не будет, их заменит слабый лунный свет. И там не будет Ужасного Снега. Может быть, к ее возвращению он уже уснет?

Она ударилась босой ногой о камень и несколько шагов прошла вприпрыжку, разминая ступню. Сейчас, к счастью, тепло. А что она станет делать, когда наступит зима? Об этом лучше не думать. Лучше представлять, что к этому времени она уже окажется в безопасности, в доме мужа. Проходя мимо типи, в котором обыкновенно курил Старый Филин, она услышала доносившиеся оттуда мужские голоса. Послав в их адрес проклятия, Рэчел скрылась в темноте.

Смех и голоса, доносившиеся из освещенного мягким светом типи, напоминали гогот устраивающейся на ночлег гусиной стаи. Внутри, вокруг костра, сидели восемь стариков. Старый Филин был среди них самым невзрачным. Он имел вид человека, для которого внезапно настали трудные времена. Седые волосы до плеч были нечесаны, редки и всклокочены. На маленьком подбородке торчало несколько волосков, напоминавших одинокие колосья, случайно пропущенные при жатве. Он был небольшого роста, даже по меркам команчей, и ходил всегда вразвалку, — ноги у него были кривые, словно они все время охватывали бока невидимого коня. На тоненькой пряди волос болталось одинокое орлиное перо, походившее на потрепанный флаг, повидавший на своем веку немало бурь. Хитрые близорукие глаза над монументальным носом имели сходство с совиными. К счастью, его дочь Ищущая Добра не унаследовала внешность отца, но глаза ее так же светились умом.

Набедренная повязка Старого Филина была рваная и грязная, а жесткая, помятая белая хлопковая рубаха казалась слишком большой, — словно во время стирки сел сам старик, а не его одежда. Рубаха уже была грязной, хотя на ней еще были заметны складки, оставшиеся с тех пор, когда она была сложена среди прочих товаров. Он купил ее у торговцев, уехавших всего неделю назад. Старый Филин считал, что им очень повезло, что Набисоа, Бьющий Себя, приехал раньше и предупредил племя, благодаря чему они успели отправить новых белых пленников на охоту. Мальчишка был рад пуститься в любую экспедицию и, наверное, спрятался бы от торговцев, а вот с женщиной возникли бы неприятности. Да и не только с ней. Старому Филину пришлось выдержать долгую и суровую беседу, чтобы убедить Ужасного Снега пропустить визит торговцев. Старый Филин всегда старался избегать неприятностей и не хотел, чтобы белые забрали мальчика. Женщина наверняка рассказала бы торговцам, что он здесь, и тогда за ним приехала бы его семья.

Вечерние посиделки в типи походили на собрание старейшин, чем по сути и были. И среди собравшихся Старый Филин походил на старейшину больше всех. Добродушный старик — словно какой-нибудь пастор, портной, или бухгалтер. Он был вождем, дипломатом и убийцей, но в то же время добрым человеком. Он никогда не убивал без необходимости. Во всяком случае, без того, что он считал необходимостью. Да и вообще, он теперь мало убивал, а уж людей — и подавно. В пятьдесят четыре года он на это уже не годился: артрит давал себя знать при долгих переходах и ночевках на холодной и сырой земле. Теперь он едва ли годился на что-то большее, чем давать советы. Но зато это он умел делать очень хорошо.

Сидя на почетном месте напротив входа, он увидел, как снаружи, в сгущающихся сумерках мелькнуло бледное лицо чертенка с копной золотистых кудряшек, похожих на сосновую стружку. Он нахмурился и легким взмахом руки прогнал мальчишку. Не хватало еще, чтобы сегодня вечером он опять загнал к нему в жни лошадь. Это нарушит покой, и ему придется начинать церемонию заново. Джон, или, как его теперь звали, Вила. Медвежонок, однажды уже выкинул такую шутку и, как и любой мальчишка, никак не мог взять в толк, что и одного раза более чем достаточно для любой шутки.

Но Медвежонок скрылся в ночи, и Старый Филин молча наблюдал, как в типи входят его приятели. Они тихо рассаживались, пока Старый Филин, высоко подняв видавшую виды зеленовато-серую трубку из мыльного камня, пел молитву Солнцу. Он положил на землю подношение, состоявшее из щепотки чистого табака без примеси листьев сумаха, а потом дотронулся до гладко отполированной чаши трубки, проведя рукой по ее изгибам. Это была не та священная трубка, которую он использовал во время важных советов, но он все равно ее очень любил.

Его волшебная трубка была особенная. Она проделала долгий путь от залежей красного трубочного камня на водораздельном хребте между рекой Святого Петра и Миссури, в девяти сотнях миль к северу. Когда-то эта земля была местом мира, куда Отец, Живущий над Солнцем, созвал все индейские народы, чтобы они без страха могли добывать красный камень. Потом явились белые и осквернили это место, похитив священный камень, чтобы изготавливать из него чашки и прочую ерунду. Они приказали дакотам охранять это месторождение и никого к нему не подпускать. Теперь Народу приходится воевать, чтобы добыть трубки мира. И в этом виноваты белые.

Старый Филин глубоко затянулся зеленой трубкой. Щеки его втянулись, и горячий дым обжег горло, а в голове появилась приятная легкость. Выдыхая, он почувствовал, как Вместе с дымом уходят мелкие неприятности и тревоги прошедшего дня. Первое облачко дыма он направил к верхушке типи — для Отца; следующее — вниз, к полу, для Матери-Земли. Во время этого священнодействия стояла полная тишина, если не считать слабого хрипа Со-Набекаку, Видевшего Много Битв, на который его товарищи совершенно не обращали внимания.

Сорок пять лет тому назад стрела попала Видевшему Много Битв в шею и пробила горло. Санако тогда был всего лишь погонщиком, но он сумел вынуть стрелу из горла Видевшего Много Битв, который, задыхаясь, корчился в траве и пытался выдернуть ее сам. Прижав рукой плечо старшего товарища, Санако раздвинул окровавленные края раны. Воткнув указательный палец в пузырящееся кровью отверстие, он подцепил им пробитую розовато-серую трубку, из которой со свистом вырывался воздух. Кактусовой колючкой он плотно соединил края отверстия, пока Видевший Много Битв, спокойно, словно его товарищ всего лишь искал вшей, рассматривал облака высоко над головой. Мимо них проносились лошади, обдавая их комьями грязи и вырванной травы. Воздух был наполнен боевыми кличами. Видевший Много Битв никогда не забывал о том дне и делал все, чтобы своим авторитетом поддержать Санако в его борьбе за власть.

Вот уже сорок пять лет голос Видевшего Много Битв звучал так, словно кто-то водил напильником по металлическому наконечнику стрелы. Поэтому он предпочитал общаться на языке жестов, хотя среди Народа им пользовались не так часто, как в других племенах. В нем просто не было необходимости: как и испанский, их собственный язык был языком общения для всех народов южной части Великих равнин. Теперь время и судьбы поставили Санако и Видевшего Много Битв в равное положение, и они сидели у костра бок о бок.

Старый Филин наблюдал за своими друзьями, пока они передавали трубку из рук в руки — каждый раз соседу по правую руку. Войны, набеги и любовь — нет лучших путей провести юность. Старый Филин и помыслить не мог о том, что бывает как-то иначе. Если же кому-то выпало несчастье дожить до преклонных лет, оставался только один способ проводить время — в кругу друзей, где не было нужды постоянно бороться, хвастать или доказывать свое мужество. Достаточно было следить за круговоротом вещей: видеть, как молодые совершают те же ошибки, что совершали их родители, и как они открывают для себя радости жизни; знать, что за самой суровой зимой последует весна и что солнце непременно взойдет; понимать, что бизоны возвращаются к Народу каждый год, а Мать-Земля одарит своих детей плодами.

Трубка перешла к Квасинабо, Змею. Должно быть, день у него не задался. Брови его были насуплены, а уголки тонкого рта опущены, словно концы старого лука. Так всегда бывало, когда Змей злился или пребывал в задумчивости. А думал он нечасто.

— Как твоя женщина, Белый Конь? — Змей все не мог простить Тоса-Поку, Белому Коню, что тот украл ее у него тридцать лет назад.

Он всегда вспоминал об этом, когда был не в духе, хотя похититель и отдал ему в качестве компенсации десяток отличных лошадей и вместе со своей новой женой покинул племя на пять лет, пока страсти не улеглись. Змею было шестьдесят два. Трех жен ему было более чем достаточно, но обида глодала его по-прежнему.

— Змей, брат мой, я проклинаю тот день, когда позволил уговорить себя жениться на ней. Она трещит, точно стая соек, и заполняет мои жилища своей родней. Ее семейка съедает больше, чем стая голодных волков, а их ворчание, вопли и жалобы не дают мне покоя даже по ночам.

Белый Конь редко улыбался. У него было бесстрастное лицо, а профиль неплохо смотрелся бы на монетах. И новичкам требовалось время, чтобы понять, что они имеют дело с мастером розыгрышей.

— Хочешь, верну ее тебе? — Он посмотрел на Змея с неподдельной искренностью. — За двенадцать лошадей прибавлю еще ее сестриц, матушку и трех теток. Но дочку, Оленью Кожу, я оставлю себе: в пеммикане, который она готовит, гораздо больше мяса, чем фруктов. Думаю, столько женщин сумеют скрасить твою старость, а твой член от бесконечных упражнений станет самым крепким в племени.

Змей никак не мог понять, издеваются над ним или нет, но подозревал, что все-таки издеваются, и голос его прозвучал воинственно:

— Нет. У тебя ей самое место. Она слишком ленива, чтобы правильно выделывать шкуры, поэтому они воняют. Рубашки она шьет грубые, как кора, а мокасины разваливаются в первый же день. Да и не нужна была она мне — от нее одно беспокойство.

— Сегодня возле типи Ужасного Снега была калгатня. — Санако был простым, практичным человеком, умевшим сгладить острые углы в разговоре, пока никто о них не поранился.

Видевший Много Битв утверждал, что он поладил бы даже с Совой-Людоедом. Если бы та как-нибудь ночью забрела к Санако, чтобы украсть его душу, он сумел бы отвлечь ее игрой в кости или долгой бессвязной беседой о лошадях. И накормил бы гостью до отвала так, что та не смогла бы летать. И пришлось бы Сове-Людоеду, икая, идти домой пешком, позабыв в гостеприимном тепле о душах и смерти.

— Белоглазая женщина сегодня сбила с ног Чуть Меньшую. Шум стоял такой, будто половина собак в лагере передралась.

Среди собравшихся прокатился смешок. Каждому из них хоть раз хотелось как следует ударить Чуть Меньшую.

Следующим заговорил Санта-Ана:

— Они обе друг друга стоят. Белоглазая рабыня — словно животное. Приятель моего племянника рассказывал, что она расцарапала его, когда Ужасный Снег предложил ее ему. Он сказал, это все равно что спать на связке мескитовых веток с шипами.

Санта-Ана был неуклюжим человеком с мягким приветливым лицом и целой горой трупов за плечами.

— Белоглазые женщины бесполезны в постели, — высказался наконец Старый Филин. — Они годятся только в рабыни. Разница такая же, как между лошадью и мулом. Если мула как следует бить, от него можно добиться повиновения, но не дружбы. Они слишком упрямы и слишком цепляются за свои обьгчаи.

— Невелика цена этим белоглазым женщинам. Даже их мужчины оставляют их без защиты. В этом они едва ли не хуже мексиканцев.

Сибепапаи, Бритоголовый, заговорил впервые. Длинный шрам, тянувшийся От уха к затылку, скрывался под волосами и был виден только между косами. Давным-давно, когда он получил рану, его жена выбрила ту сторону головы, и с тех пор имя приклеилось навсегда.

— Мексиканцы хотя бы умеют ездить верхом. Белоглазые в седле смотрятся мешками.

— Но у них такие красивые большие лошади!

— Больно уж эти лошади медлительны. Пока развернешь такую — глядь, а все бизоны уже пасутся в земле ютов.

— Белые, должно быть, почти так же умны, как и Народ. Из их детей, если украсть их в достаточно раннем возрасте, получаются хорошие воины и жены.

Очень уж полюбился Старому Филину Медвежонок — пленный белый мальчишка. Он жил в семье племянника Старого Филина и в первые две недели жизни в лагере поколачивал в среднем двоих детей за день. Теперь даже мальчишки постарше от него отстали. А верхом ездил так, будто и родился среди Народа. Старый Филин дал ему лук, колчан стрел и собственного пятнистого конька.

— Помнишь Те хана, кайова из племени Сатанка? Вот это настоящий войн! — В разговор вклинился скрипучий голос Видевшего Много Битв.

— Ты о том, с волосами цвета раскаленных углей и рыжими пятнами по всей коже, словно у саламандры?

— Да. Хорошо, когда в бою рядом с тобой такой воин. Значит, наверное, белоглазые не получают нужного обучения в детстве. Иначе зачем им ставить свои жилища отдельно друг от друга, чтобы никто не помогал им защищаться? Должно быть, они безумны.

— Еще они разрывают Мать-Землю и вырывают ее волосы, траву. А когда умирают, она не принимает их кости к себе, как наши.

— С лошадями они так беспечны, что скоро их и вовсе не останется. Мы их всех украдем.

— Тогда снова придется ездить до самой Мексики.

— Белые люди невежественны. Им здесь не выжить. Мы должны забрать у них все, что сможем, пока они не сдались и не вернулись туда, откуда пришли.

— А откуда они пришли?

— Оттуда, где встает солнце. Говорят, у них там есть большие деревни и множество всяких странных вещей. Но я думаю, что большая часть этих рассказов — вранье.

— Только пусть они не уезжают, пока я не украду себе одно из их новых ружей. Видели, какое себе добыл Большой Лук?

Так тянулся их разговор, пока звезды, заглядывавшие в дымовое отверстие, не напомнили, что они уже на полпути от полуночи до рассвета. Старый Филин не стал снова разжигать погасшую трубку, и его друзья, хрустя коленями, начали подниматься, чтобы разойтись по домам.

— Постойте. — Старый Филин вытащил из костра горящую головню и взял палку.

Медвежонок явно что-то задумал — больно знаком был ему этот взгляд. Надо бы научить мальчика втирать сок ягод в лицо, пока оно не потемнеет на солнце, или дать ему для маскировки черную краску. Слишком уж он был светлым, чтобы его проделки оставались незамеченными в темноте.

Старый Филин поднял головню повыше, чтобы оглядеться, и потыкал палкой перед выходом из типи. Так и есть! Под тонким слоем пыли скрывалась кучка свежего собачьего дерьма. Он указал на нее другим старикам, и те захихикали. Медвежонок был горазд на выдумки и быстро учился.

Старый Филин отбросил вонючую кучку в сторону, чтобы его друзья могли пройти, и они ушли, позевывая и потягиваясь в предутренней прохладе. Они разошлись по двое или по трое к своим темным типи. Путь им освещало небо, полное звезд, мерцавших и переливавшихся, словно рассыпанные по черному полю крупицы янтаря.