День выдался серым, точно потемневший от времени ружейный ствол, и необыкновенно холодным для начала июля. Надуа сидела рядом с Именем Звезды, укрывшись накидкой из кроличьих шкурок. Девочки завороженно наблюдали за изысканным танцем языков пламени небольшого костра. Редкие капли дождя, случайно попадавшие в отверстие для дыма, с шипением испарялись, падая на землю.

Снаружи стихия взяла жилище в осаду. Стук дождя, налетавшего с порывами ветра на стены, напоминал грохот тысячи кулаков, от которого содрогался воздух внутри типи. Градины размером с яйцо дрозда отбивали на туго натянутой шкуре барабанную дробь, заглушаемую пушечными залпами громовых раскатов, гулко разносившимися над холмами. Неистовый ветер разгонял косые струи дождя и швырял о землю с такой силой, что они тут же расплескивались множеством мелких капель. Густой травяной ковер в долине не давал земле впитать всю воду, и она широкой рекой разливалась вокруг типи, которые, казалось, плыли по безбрежному морю.

Узкая канава, вырытая вокруг типи, уже давным-давно переполнилась. Постели и пожитки оттащили подальше от стен, чтобы спасти от тонких струек воды, настойчиво пробивавшихся из-под кожаного полога, натянутого вдоль стен и привязанного к шестам типи на высоте около шести футов. Он укрывал пол и отводил наружу воду, попадавшую в дымовое отверстие. На полу в центре типи было сухо, и дети сидели на коврах из бизоньих шкур, подшитых толстой ворсистой шерстяной тканью.

Когда усиливающийся ветер пригнал клубящиеся серые тучи, Надуа вышла наружу вместе с Совой, чтобы закрыть дымовое отверстие. Ревущий порыв ветра резко взметнул концы ее набедренной повязки, и первые огромные ледяные капли обожгли непокрытую голову и плечи. Надуа еле сладила с одним из двух восемнадцатифутовых шестов, прикрепленных к напоминавшим крылья клапанам в верхней части типи. Вместе с Совой они закрыли клапаны — так старик поднимает воротник куртки к подбородку, чтобы укрыться от ветра. Шест извивался и качался в руках девочки, пока она не поставила его на место. Она потрясла его, чтобы убедиться, что тот прочно стоит на своем месте. Сова управилась со своим шестом быстрее, но сообразила, что предлагать помощь не стоит. Для ребенка, девять лет своей жизни растратившего впустую среди белых, Надуа нагоняла сверстников очень быстро, и это вызывало у Совы искреннее восхищение.

Они отодвинули тяжелую шкуру, закрывавшую вход, и шагнули через низкий порог в теплое типи. Грузы в нижней части шкуры не давали входу открыться даже на ветру. Внутри было сумрачно и сухо. Мать Совы, Смеющаяся, протянула Надуа ломоть жареной тыквы. Во время последней поездки она выменяла ее (заодно с кукурузой и табаком, которые служили основной целью торговли) у тухканай или уичита, живших милях в трехстах к северо-востоку. Горячая мякоть тыквы была сладкой и нежной. Надуа обглодала корку дочиста, кинула ее в огонь и вытерла руки о набедренную повязку. Теперь она была готова слушать Дающего Имена. Не отрываясь от изготовления боевой стрелы для Странника, Дающий Имена вел рассказ о том, как когда-то давным-давно Нерменух, Народ, отделился от своих братьев — шошонов.

В типи стоял полумрак, но деду Совы было все равно. Катаракта медленно ухудшала его зрение, с каждым годом все больше разрастаясь, пока не затянула зрачки плотной молочно-белой пленкой, закрыв их полностью, как облака закрывают луну. Он говорил, что чувствует себя так, словно уже находится в мире духов, окруженный смутными очертаниями и бесплотными голосами. Лицо его временами бывало таким спокойным и задумчивым, словно он и в самом деле общался с невидимыми духами.

Дети любили играть с ним в «Угадай, кто?», потому что ему не надо было завязывать глаза. Они садились в ряд, вытянув ноги перед собой, а Дающий Имена по очереди ощупывал их. Выбрав одного из детей, он поднимал его, перекидывал через плечо так, что голова свешивалась вниз, и начинал расхаживать по кругу, пока другие задавали его пленнику вопросы: «У тебя есть седло? У тебя есть конь? У тебя есть кукла?»

Когда Дающий Имена узнавал жертву по голосу, остальные бросались на него и угрожали съесть. Они безжалостно щекотали его до тех пор, пока все не валились на землю от смеха. Надуа попыталась научить других играть в жмурки, но эта игра таким успехом не пользовалась. Наверное, из-за того, что никого не надо было щекотать.

Сейчас же Дающий Имена изготавливал длинную и тонкую смерть, поющую в поисках жертвы. С помощью Совы он по-прежнему лучше всех в племени умел делать стрелы, вырезая их на ощупь огромными крепкими руками. Иногда Надуа помогала Сове натянуть шнур, вращавший похожий на лук станок, которым старик правил древки стрел. Но только Сове дозволялось счищать с них неровности старым куском пемзы, хранившимся в семье долгие годы и уже почти совсем истертым. Связки зеленых кизиловых веток на разных стадиях подготовки лежали грудами вокруг типи или были развешаны на концах шестов, служивших ему опорой, и дым, проходивший сквозь ветки, высушивал их и убивал сидевших в них насекомых.

Закончив древко, Дающий Имена смазывал жиром почти незаметные неровности и протаскивал его через два куска камня с бороздками, скрепленные между собой так, чтобы они образовывали цилиндрическую форму. Убедившись, что древко получилось настолько ровным, насколько это возможно, и заострив его должным образом, старик кончиками пальцев вставлял его в круглое отверстие костяного диска и протягивал сквозь него. Острый шип, торчавший из края отверстия, прорезал канавку вдоль стрелы.

На каждом древке Дающий Имена делал четыре такие канавки. Две получались прямыми, а две другие он изгибал, поворачивая запястье, когда протягивал древко через диск. Потом Сова раскрашивала эти канавки: прямые — в черный цвет, а спиральные — в красный. Канавки не давали стреле изгибаться и изображали путь, которым она должна лететь со скоростью молнии. По ним же стекала кровь, ослабляя жертву.

Затем древко натиралось до блеска, но и тогда работа была еще далека от завершения. Не хватало перьев и острия. Наконечники для стрел индейцы с огромным трудом вырезали из железных обручей от бочек и из прочего металла, добытого у белых. Их заостряли с помощью напильников, выменянных у торговцев-команчеро, а потом закаляли, нагревая в огне и бросая в холодную воду. Времени на изготовление таких наконечников уходило больше, чем на старые кремневые, но они были прочнее и острее, а если повезет, то можно было купить у торговцев и связку готовых. За дюжину таких наконечников, обходившихся торговцу в шесть центов, он получал от индейцев бизонью шкуру.

На стрелах, сделанных для Странника, Дающий Имена наносил три красных полоски у основания древка. Это был своего рода герб — знак, отличавший его стрелы от других. У каждого воина имелся свой знак. Наконечники боевых стрел располагались перпендикулярно к углублению на конце древка, которым стрела накладывалась на тетиву. На охотничьих стрелах — параллельно углублению, чтобы проходить меж ребер бизона. Дающий Имена делал боевые стрелы с неплотно насаженными зазубренными наконечниками. Попав в тело, такой наконечник отделялся от древка и застревал в ране так, что его было трудно вытащить, не разорвав плоть.

Воин обычно имел при себе сотню таких стрел и старался стрелять со скачущей лошади с такой скоростью, чтобы хотя бы одна из них была в воздухе. Хорошая охотничья стрела, пущенная опытным лучником, могла пробить бизона насквозь с расстояния десяти — пятнадцати ярдов.

Стрелы Дающего Имена отличались тщательностью изготовления и узкими канавками, окрашенными в красный и черный. Его стрелы всегда вонзались в цель перьями вверх — это означало, что они идеально уравновешены. Дающий Имена мог приносить пользу до тех пор, пока его силы не иссякнут, а руки, изъеденные артритом и напоминающие ветви старого мескитового дерева, не начнут дрожать. Или пока Сова не выйдет замуж и не покинет его — тогда некому будет собирать кизиловые ветки и крутить станок.

Молодежи до таких умений не было дела. Они и думать не могли ни о чем, кроме неуклюжих, уродливых элла-кона — огненных палок белых людей, хоть из них и нельзя было стрелять так же далеко, точно или быстро, как из лука. Один выстрел — и вся дичь на многие мили вокруг разбежалась в испуге. К тому же они постоянно заедали, взрывались и обращались против своих владельцев. У Тощего Урода из-за древнего мушкета не хватало кончиков на двух пальцах. Если же порох намок, то из ружья и вовсе не выстрелишь. Да и сколько бы их ни крали индейские воины, все равно у белых ружей оставалось больше.

К тому же индейцам неоткуда было взять достаточно пороха, чтобы практиковаться в стрельбе, поэтому их ружья били далеко не так точно, как надежные луки и стрелы. Даже просто переправить порох на другой берег реки было непростой задачей. Стрелы воин мог выпустить на другой берег, а потом, переправившись, собрать. Когда-нибудь молодежь поймет, как глупо стремиться завладеть оружием, которое для них бесполезно. Дающий Имена знал, что потребность в его ремесле сохранится, когда все белые будут перебиты и их дурное влияние исчезнет, как пыль с покрышки типи под струями дождя.

Надуа, словно довольный жизнью котенок, сидела перед огнем, вслушиваясь в шум бури и наслаждаясь уютом и теплом жилища. Ее прежнее имя затерялось где-то среди полутора месяцев игр и прогулок с Именем Звезды. Теперь она сама называла себя Надуа — Греющаяся с Нами. Она была подругой и сестрой Имени Звезды, внучкой Знахарки и дочерью Разбирающей Дом. Она вслушивалась в неспешный, полный отступлений рассказ Дающего Имена.

— Радуга — это дыхание Великой Ящерицы, — рассказывал он, взмахом руки вычерчивая в воздухе дугу. — Великая Ящерица успокаивает Громовую Птицу.

И тут же его лицо превращается в страшную маску, нависающую над детьми, — грозную Громовую Птицу, охватывающую распростертыми крыльями весь мир до самого горизонта.

— Тень Громовой Птицы — огромная туча на небе, а из глаз ее сверкают молнии. Гром — это хлопки ее гигантских крыльев, а дождь выплескивается из озера на ее спине. — Рассказывая об этом, Дающий Имена понизил голос до хриплого шепота, время от времени поглядывая наверх.

Надуа задержала дыхание и наклонилась вперед, чтобы лучше слышать и понимать. Ее голубые глаза широко распахнулись от страха. Она вместе с Дающим Имена поглядывала наверх, словно ожидая увидеть в дымовом отверстии смотрящий на нее злобный, налитый кровью глаз Громовой Птицы. По спине забегали мурашки. Неудивительно, что Народ редко выходил из типи в дождливую погоду, если в этом не было необходимости.

— Заслоняющая Солнце прислала меня, чтобы навести порядок. Она говорит, мужчины повсюду разводят грязь. Мы думали, вы оба в гостях.

Ищущая Добра стояла у самого входа, оглядываясь, словно перепуганная лань, готовая обратиться в бегство. Кусок шкуры, которым она накрывала голову, валялся в лужице за ее спиной. Платье из тонкой замши намокло и обтягивало тело еще сильнее, чем обычно. Платье было простое, если не считать густой бахромы по подолу и на плечах, но Ищущей Добра украшения и не требовались. Ее густые черные волосы были заплетены в косы, обернутые ремешками. Дождь был таким сильным, что они намокли даже под кожаной накидкой.

— Странник ушел к Бизоньей Моче и Большому Луку, — ответил Орел. — Наверное, он сегодня не вернется. А я не захотел проводить день за рассказыванием глупых историй, когда на душе такое, о чем я и вовсе не могу говорить.

Орел поворошил огонь палкой, и вверх взметнулись искры и языки пламени.

— Тогда я оставлю тебя наедине со своими мыслями. Похоже, теперь ты предпочитаешь их общество.

Неподалеку снова раздался раскат грома. Ищущая Добра, вздрогнув, обернулась, чтобы подобрать накидку.

— Не выходи туда. Заслоняющая Солнце не должна была посылать тебя в такую бурю.

Он понимал, почему ее послали. Жены обычно хорошо уживались между собой, но такая юная красавица, как Ищущая Добра, не могла не пострадать от зависти и ревности другой. Возможно, Заслоняющая Солнце и сама не понимала, что несправедлива к девушке, но иных причин заставить ее выйти в такой дождь не было.

Что же до ее отношений с Пахаюкой, то Орел не мог думать об этом без ревности и гнева, сдавливающих его сердце. Огромный толстый простак Пахаюка и стройная Ищущая Добра… Она была дочерью вождя и женой вождя. Они и распоряжались ее жизнью. Как часто ей приходилось чувствовать рывки веревки, протянутой от ложа ее мужа к ее собственной постели? Что она чувствовала, оборачивая одеяло вокруг нагого тела и отправляясь к нему босиком и с распущенными волосами? Лицо Орла вспыхнуло от ярости и стыда, и он опустил голову, чтобы это скрыть.

Она наклонилась, подняла кусок шкуры и стряхнула с него капли.

— Я лучше пойду под дождь, чем останусь здесь с тем, кто меня ненавидит.

— Я не ненавижу тебя, — буркнул он, не поднимая взгляда, чтобы не смотреть ей в глаза.

Он знал — стоит это сделать, и он снова утонет в них… И тогда обещание, данное брату, Страннику, обратится в прах, ускользающий сквозь пальцы и рассеивающийся по ветру.

Некоторые вещи в жизни мужчины случаются только раз. Только раз он испытывает трепет, убив своего первого бизона, увидев, как стрела вонзается под нужным углом в крошечную точку за коротким ребром и проникает прямо в сердце, повергая наземь огромную тушу. Только раз он впервые погружает нож в тело другого человека и видит, как в предчувствии смерти стекленеют глаза обмякшего, бессильного врага.

Только раз мужчине дано впервые войти в женщину. Он не мог вспомнить, как ее звали, но хорошо помнил тот вулкан наслаждения, извержение которого оставило его опустошенным, изумленным и восхищенным перспективой заниматься этим еще долгие годы.

Он знал, что в его жизни будет только одна Ищущая Добра и что она никогда не будет принадлежать ему. Сложив руки на коленях, он сжал кулаки, чтобы удержаться и не коснуться ее. Так они и сидели молча, а снаружи стучали холодные капли дождя. Ищущая Добра дрожала от сырости.

— Иди сюда, обсушись, — сказал наконец Орел. — Никто не ждет, что ты вернешься, пока не закончится дождь. Я уже давно хочу с тобой поговорить.

Ему казалось, что он, преодолевая сильный встречный ветер, идет по узкой горной тропинке с крутыми обрывами по обе стороны. Это собственной жизнью он мог рисковать играючи. Совсем другое дело — нарушить обещание, данное брату. Надо было уйти, но ноги отказывались подчиняться.

Глядя в огонь, он скорее почувствовал, чем услышал, как Ищущая Добра молча пересекла типи и села рядом. Ее запах — запах дыма, мокрой кожи и тонкий аромат полыни — пьянил. Но Орел продолжал смотреть на огонь, несмотря на напрягшиеся мышцы и медленно нарастающую боль в паху. На мгновение он разозлился на девушку, которая заставила его это почувствовать. Потом подумал о ее ласковом лице, на котором не было и малейшего намека на высокомерие или коварство, и злость рассеялась.

— Я не ненавижу тебя. И ты это знаешь.

— Да, я знаю. — Она тоже смотрела в огонь.

— Я обещал Страннику, что не предам Пахаюку. Поэтому и избегал тебя. Видеть тебя и не иметь возможности быть с тобой — словно получить рану, которая никогда не заживет.

Он подбросил в костер еще одно полено и сделал это так, что одним концом оно оказалось в огне, — положить полено поперек костра считалось плохой приметой.

— Я должен уехать и вернуться на Столбовую равнину, к квахади.

— Нет! — Она вздрогнула и, чтобы скрыть это, подняла руку, словно собираясь распустить косы.

Она провела пальцами по волосам, распутывая их, и тряхнула головой. Длинные и влажные волосы окружили ее прекрасное лицо густым черным нимбом с золотыми отблесками от огня.

— Пожалуйста, не уезжай!

Когда Орел наконец взглянул на нее, он увидел огромные черные глаза, в которых блестели слезы. Он протянул руку, положил ладонь ей на щеку и большим пальцем вытер слезу, выступившую в уголке глаза.

— Если ты уедешь, я все равно буду любить тебя, — сказала она. — И если я не смогу быть с тобой, я буду любить тебя. А если ты женишься на другой, я все равно всегда буду твоей. Даже когда огонь погашен и засыпан пеплом, в глубине он продолжает жить и тлеет до тех пор, пока кто-нибудь не раздует пламя.

Он медленно провел ладонью по ее лицу и коснулся изгиба между шеей и плечом. Чуть задержавшись, он повел ладонь дальше, касаясь ее груди и ребер. Когда рука дошла до талии, он запустил ладонь под край накидки и повел ее уже вверх, касаясь теплой шелковистой кожи. Накрыв ладонью небольшую грудь, он принялся большим пальцем поглаживать упругий сосок и почувствовал, как колотится ее сердце и содрогается все ее тело. Последняя трезвая мысль, посетившая его, прежде чем он нежно уложил ее на одеяло, была печальна: нет у мужчины более грозного врага, чем женщина, и в поединке с ней нет для него ни защиты, ни победы, ни чести.