Синтия закашлялась, задыхаясь от клубов пыли, летевшей в лицо. Пыль оседала повсюду — ее облако неотступно следовало за всадниками. Хорошо еще, что они ехали впереди остальных. А каково тем, кто тащится позади? Колонна, петлявшая среди холмов, растянулась больше чем на милю. Глаза и нос горели, иссушенные горячим ветром. Губы словно были покрыты мелкими опилками, а кожа на руках и ногах растрескалась и, став похожей на шкуру аллигатора, шелушилась и осыпалась сухими хлопьями. Зонтик! Она бы все отдала за зонтик, чтобы укрыться от солнца. Синтия, как обычно, ехала верхом на старом муле, стирая голые бедра о его облезлую спину.

Начиналась поездка весело — ни дать ни взять парад или цыганский табор в цирке. Поток и его приятели с дикими криками носились вдоль колонны. Они вспугивали мелкую живность, засевшую в кустах, — птиц, кроликов и мышей — и стреляли по ним из игрушечных луков. Мальчишки постарше устраивали скачки, имитируя атаку на спящих врагов. Шесты волокуш, нагруженных одеждой, скарбом и сплетенными из ивовых прутьев корзинами для маленьких детей, громыхали по каменистой земле. Собаки постоянно грызлись между собой, и ехавшие рядом с азартом делали ставки на исход этих стычек.

Женщины, передвигавшиеся на лошадях по три-четыре в ряд, обменивались сплетнями. Их младенцы лежали в длинных, отделанных бахромой люльках, подвешенных к лукам седел. Две дощечки, образовывавшие треугольное основание люльки, выступали дальше головы младенца и были заострены на концах. Даже если бы люлька упала, эти концы, воткнувшись в землю, могли защитить голову ребенка.

Синтия завидовала четырех-пятилетним — они беззаботно сидели на невысоких, упитанных и спокойных лошадках, выставив свои короткие, пухлые ножки. Во главе колонны женщин ехала Заслоняющая Солнце — первая жена Пахаюки. Она всегда занимала завидное место впереди, где было не так пыльно. Кроме того, такое положение давало возможность выбрать лучшее место на новой стоянке. Оспаривать у нее это место не решился бы никто, даже не будь она любимой женой Пахаюки, — в ней было три сотни фунтов веса, и в дружеских объятиях она легко могла переломать ребра даже мужчине. Нести ее было не по силам ни одной лошади, и она путешествовала на специально изготовленной волокуше. Вот и сейчас Заслоняющая Солнце ехала спиной вперед, размахивая руками и задавая тон беседе. Сегодня она выглядела мрачной, но обычно ее глаза лучились весельем, если, конечно, удавалось их разглядеть в складках лица.

Пахаюка, бывало, жаловался, что за новыми платьями для первой жены приходится обращаться к Разбирающей Дом, которая лучше всех в племени шила покрышки для типи. Но именно Заслоняющая Солнце прислуживала его гостям и возила при переездах его щит и копье. И она всегда ставила типи для гостей рядом со своим собственным.

Воины ехали раздельно — кто сзади, кто по бокам, кто впереди, — и их луки и копья всегда были наготове для защиты семей. Мужчины никогда не возили ничего, что могло помешать им пользоваться оружием. Повсюду непрерывно раздавался перезвон и стук колокольчиков, котелков и металлических украшений на поводьях. Перья и ленты развевались на ветру, а длинная бахрома на одежде и сбруе колыхалась в такт бегу лошадей. Для Народа не было большего счастья, чем ехать верхом, и вся их одежда и снаряжение были сделаны так, чтобы лучше всего смотреться в движении. Спины некоторых боевых коней были покрыты ярко раскрашенными бизоньими шкурами — варварским подражанием попонам испанских конкистадоров. Это придавало процессии почти придворную пышность. Но Синтия уже так привыкла к этому, что задумывалась больше о неудобствах, чем о романтической красоте происходящего.

— Почему Народ так часто переезжает?

Разбирающая Дом озадаченно посмотрела на девочку:

— Мы должны переезжать.

— Но тоси-тиво, белые, не переезжают раз в несколько дней, как мы.

Синтия выпалила это, не подумав, но для Разбирающей Дом, похоже, между голубоглазой дочерью и белыми людьми не было ничего общею.

— Белые люди не знают, как нужно жить. Рассвет рассказывал, что они колют Мать-Землю острыми железными палками и убивают ее. Они срубают все деревья, не только те, что нужны им для жилья. И они позволяют своим лошадям съесть всю траву, а потом выращивают для них новую и кормят их только семенами. Поэтому лошади не могут быстро бегать. Народ никогда не смог бы так жить.

— Но Народу и не надо было бы разрывать грудь Матери-Земли. Почему мы не можем жить и охотиться на одном месте?

— Нет причины оставаться на одном месте.

— Мне нравилось там, где мы остановились в прошлый раз. Я хотела бы оставаться там подольше. Там было красиво.

— Надуа, но и в следующем месте тоже будет красиво. Пахаюка всегда выбирает красивые места. Их здесь много, и мы можем полюбоваться каждым из них, а позже вернуться и любоваться ими снова. Да и животные не остаются на одном месте, особенно если на них охотятся. Приходится переезжать, когда они уходят. К тому же, если бы ты хоть раз с приходом весны почуяла запах большого зимнего лагеря, ты бы не стала спрашивать, зачем мы переезжаем. Такое множество людей и животных оставляет целые горы нечистот. И врагам будет легче найти нас, если мы будем оставаться на одном месте.

Была и другая, невысказанная причина, почему Синтия хотела задержаться на старом месте. Она все еще лелеяла слабую надежду, что семья сумеет найти ее и освободить или выкупить. Но теперь она хотела этого скорее из чувства долга, чем из желания покинуть приемную семью.

Она подумала о брате Джоне — где он?

— А мы встретим когда-нибудь другие племена Народа? — Неужели она осмелится упомянуть о Джоне? — Я хотела бы повидаться с братом.

— Твой брат в племени Старого Филина. Мы с ними увидимся. Мы будем вместе зимовать.

Зимовать? Но ведь еще только июнь. Интересно, как поладят между собой Джон и Поток? Они во многом похожи. Может быть, эти двое и она с Именем Звезды могли бы убежать вместе. Она попыталась представить себе, какой прием ожидает их в форте Паркер. Потом отбросила эту мысль и начала потихоньку клевать носом, засыпая верхом на муле. Позади каравана, в самом конце вереницы всадников, ехал Бизонья Моча, отмечая камнями их путь.

Синтия сидела в тени тополя и выстругивала изогнутую клюшку для шинни, очень похожую на ту, которой она пыталась отмахиваться от Разбирающей Дом, Имени Звезды и Знахарки в то первое утро в их типи. Теперь она знала, что это такое, и делала клюшку для себя. Она срезала длинные завитки стружки и полировала дерево, время от времени разглядывая, не нужно ли подправить ее еще где-нибудь. Рядом с обиженным видом сидела Имя Звезды — ей не позволяли играть в шинни с девочками и женщинами постарше. Но долго дуться было не в ее характере.

— Ищущая Добра, осторожно! — Она вскочила и принялась размахивать руками.

Но Ищущая Добра уже сделала шаг в сторону, уклоняясь от удара, который мог бы ее искалечить, если бы пришелся по коленям. Большинство обитателей лагеря выстроились по краям поля длиной ярдов в сто. Они подбадривали любимые команды и охотно делали ставки. Стоял оглушительный шум — два десятка игроков кричали друг на друга, размахивая клюшками в лучах солнца.

Каждая из команд пыталась перебросить приплюснутый мяч из оленьей кожи поближе к воротам соперника. Набитый волосом мяч цвета окружающей пыли был размером с небольшое ядро. Синтия не могла усидеть на месте и кричала, стоя вместе с Именем Звезды.

— Посмотри на Разбирающую Дом! Беги, пиа, беги! Бей! — Она прикрыла глаза руками. — Не могу на это смотреть, Имя Звезды. Там точно кого-нибудь убьют.

— Еще никого из нашего племени не убили во время игры в шинни, — буднично отметила Имя Звезды, не отрывая взгляда от происходящего. — Но в прошлом году одна женщина погибла. Наша команда тогда играла против племени Старого Филина. Я сама видела.

— Погляди, как бегает Разбирающая Дом, Имя Звезды! Никогда не думала, что она умеет так быстро бегать.

— Она хороша. Но моя мама лучше.

Вообще-то, обе женщины были почти равны, но стоило Черной Птице выйти на поле, как от ее обычной застенчивости не осталось и следа. Она бегала, кричала и, казалось, была готова убить любого, кто окажется между ней и этим куском оленьей кожи. Позади девочек, отчаянно пытаясь выкусать кишащих блох и тяжело дыша в скудной тени, сидела новая шелудивая подружка Синтии. Собака учуяла добрую душу и теперь не отходила от девочки ни на шаг.

— Как мы ее назовем? — Синтия знала, что имя имеет большое значение, но не была уверена, что это распространяется и на собак.

— Не знаю. Почему бы не назвать ее просто Собакой? — Похоже, Имя Звезды не считала это решение таким уж важным.

— Собакой?

— Конечно. Так каждый будет знать, как ее зовут, даже если ему этого не говорить. А когда придумаем имя получше, тогда и назовем ее по-другому.

Что ж, пусть будет Собака.

Разбирающая Дом оказалась права: Пахаюка нашел для лагеря еще одно прекрасное место. Семь десятков типи его племени рассыпались по гостеприимной тополиной роще вдоль чистого глубокого ручья. Он бежал по долине шириной мили в полторы, среди высоких зубцов холмов, возвышавшихся по обе стороны. Неутоптанная трава доходила до пояса, и довольные лошади паслись, выбирая самые сочные листья. Игровое поле занимало значительную часть ровного дна долины, которое не было занято лагерем и пастбищем.

На мгновение Синтия отвлеклась от происходящего и заметила какое-то движение в дальнем конце долины. Неужели рейнджеры? Сердце отчаянно заколотилось. Наконец-то за ней пришли! Что делать? Закричать? Пробраться к ним, чтобы попросить не нападать на ее друзей? Она попятилась в сторону от Имени Звезды, вглядываясь в дрожащий воздух и пытаясь разглядеть происходящее. Четыре лошади свернули на извилистую тропу и медленно пошли по дну долины. Когда они подошли ближе, девочка узнала гордого вороного коня с трепещущим длинным хвостом.

— Имя Звезды, набоне, гляди! — Голос Синтии перекрыл шум игры.

Игра тут же прекратилась и превратилась в забег — участники побросали клюшки и бросились навстречу всадникам.

Первым с уверенным и важным видом спокойно ехал Орел. За ним шли вьючные лошади с наскоро сделанной волокушей и носилками. На носилках лежала Знахарка. Взгляд ее был пуст, а лицо словно натерто золой от утреннего костра. Замыкал процессию Странник. Пахаюка пустился галопом им навстречу на своем огромном гнедом, некогда бывшем гордостью мексиканского ранчеро. Подскакав к Страннику, не слезая с лошади, он сграбастал его своими медвежьими лапами.

Странник, задыхаясь, рассмеялся:

— Ара, дядюшка, довольно благодарности! Ты же меня убьешь!

— Странник, сынок! Мы так боялись, что вы с моей сестрой погибли!

— Я же сказал, что привезу ее. Не стоило так беспокоиться.

Знахарку затрясло — начался новый приступ лихорадки.

Малярия ослабила ее, и женщина оказалась беспомощной, когда начался потоп. Страннику удалось спасти только самое ценное. У его седла висела сумка со снадобьями, ради которых к ней съезжались люди из всех уголков Земли команчей. Серебряная Капель и Ищущая Добра отвели ее коня к деревне. Они отвезли ее не к шумным, людным типи Пахаюки, а к ее сыну. Так Знахарка стала жить с Рассветом и Разбирающей Дом, а Синтия снова стала ее внучкой.

Кровь в висках Синтии стучала в такт барабану, стук которого не прекращался уже много часов, как и ее головная боль. В типи было не продохнуть от жары, вони и дыма. Но хуже всего был голос… как там его? Как его зовут? Синтия всегда старалась его избегать. В доброе расположение духа этого раздражительного старикашку была способна привести разве что сладкая лесть Имени Звезды. Только ей было под силу вызвать беззубую улыбку, от которой его лицо становилось похожим на маску живого мертвеца с ввалившимися щеками и мелкими складками кожи вокруг глаз.

Сейчас он был по обыкновению гол, если не считать грязной, засаленной набедренной повязки, которая каким-то чудом держалась на его тощем теле. Повязка мешком болталась на его тощей заднице, открывая жилистые бедра и выставляя напоказ мешочек для амулетов, который он хранил в безволосой промежности. Набедренная повязка держалась на честном слове, и Синтия беспокоилась, как бы она не свалилась от таких прыжков. Если бы повязка свалилась, она ни за что не удержалась бы от смеха. И тогда все разозлились бы на нее.

Его голос скрипел, словно шлифовальный камень, и с каждым часом становился все более грубым. Пение его было примечательно разве что монотонностью и напоминало звук какого-то механизма, отчаянно нуждавшегося в смазке. Бедная Знахарка! Разве это ей поможет?

Стареющий — вот как его зовут! Она вспомнила, как Имя Звезды изображала его, втянув щеки и треща, будто сойка. Похоже, Стареющий был в лагере кем-то вроде шамана, и теперь он терзал Знахарку. Почему она не могла сама исцелить себя, если владела такой сильной магией, как считали все вокруг? Может быть, ее магия работала только на других? Или только тогда, когда она сама была полна сил? Напряжение и тревога, царившие в лагере, только усиливали беспокойство Синтии за Знахарку. Она склонила голову и зашептала молитву, прося Господа пощадить добрую женщину.

Разбирающая Дом внесла охапку зеленых можжевеловых веток и бросила их в огонь. Иглы, разбрасывая снопы искр, затрещали, словно множество крошечных хлопушек. Клубы ароматного дыма устремились к верхней части типи. Стареющий дул на Знахарку, обмахивая ее веером из пяти орлиных перьев. Его помощник, угрюмый мальчишка, продолжал колотить в барабан, и казалось, что этому стуку и заунывному пению старика не будет конца. Синтия могла бы выйти из типи, но боялась, что в ее отсутствие произойдет что-нибудь ужасное.

Через шесть часов лихорадка прекратилась, и на спокойном морщинистом лице больной заблестели капли пота. Старик собрал свои вещички, кивнул барабанщику, выскочил из типи, торжествующе размахивая руками перед собравшимися, будто циркач, под аплодисменты покидающий манеж. Рассвет вышел следом за ним, чтобы расплатиться за лечение и получить указания — кое в чем лекари разных народов мало отличались друг от друга.

Разбирающая Дом занялась приготовлением ужина, и в типи воцарилось благословенное спокойствие. Синтия подползла к ложу Знахарки, встала на колени и уставилась в неподвижное лицо. Когда старуха открыла глаза, в них замерцали золотые искры, словно крошки пирита — «золота дураков». Девочка утерла пот с мягкой кожи, натянутой на высоких скулах, словно пергамент, и убрала с высокого лба бабушки намокшие пряди волос. Знахарка улыбнулась и протянула тонкую, все еще дрожащую ладонь. Синтия взяла ее в одну руку и накрыла другой, ощущая, как быстро бьется пульс на тонком запястье.

— Хи, каку, ней матаойол? Как ты, внучка, моя малышка? — Это были первые слова, которые Знахарка произнесла с того утра, как ее, дрожащую, словно верхушки деревьев на ветру, уложили в постель.

— Ней чат, каку. Хорошо, бабушка, — Синтия… нет, Надуа уловила ритм речи Народа.

А с течением дней она уловила и ритм его жизни.