Прохладный ветер с реки холодил блестящие тела Странника и Орла, сидевших в густой траве. Их взмыленные кони паслись неподалеку. Странник, конечно, оказался быстрее, но Орел иного и не ожидал. Он старался просто не слишком отстать от друга.

— Когда-нибудь я уведу такого же быстрого коня, как твой Мрак.

— Таких быстрых больше нет.

— Наверняка есть хотя бы один, и я его найду. Я готов на все, лишь бы обогнать тебя и стереть эту ухмылку с твоей физиономии.

— Я никогда не ухмыляюсь.

— Только после скачки.

— Так вот зачем ты все время угоняешь лошадей? Хочешь обогнать Мрака? Если он тебе так нужен, бери.

Орел вздрогнул от неожиданности и умолк. Таких предложений он никогда прежде не слышал и вряд ли еще когда-то услышит. Мужчина мог охотно одолжить жену или рискнуть жизнью ради брата или друга. Это было естественно. И он всегда мог ожидать ответной любезности. Он мог поделиться священной трубкой или, хоть такое и было редкостью, уступить свой знак доблести другу, сыну или племяннику. Он мог даже подарить какую-нибудь из своих лошадей. Но боевого скакуна — ни за что! Тем более такого, как Мрак.

— Мрак твой, та-ма, брат. Забрать его у тебя — значит обречь себя на проклятие. Но я польщен. Впрочем, он меня постоянно кусает. Хуже того, кусает за самые неожиданные места и, думаю, делает это нарочно. В прошлый раз оставил мне шрам на заднице.

— Я бы сказал ему так не делать, но он кусает всех. Он так показывает людям, что не любит лишних вольностей.

— Тебя же он не кусает.

— Конечно. Ведь я — его брат.

— Вот именно. — Орел кинул в Странника комочек сухой земли, который, угодив в плечо, тут же рассыпался.

Орел растянулся на прохладной траве, сминая ее своим весом, пока его полностью не окутал аромат ее сока. Он сорвал травинку, ногтем прорезал в ней щелку и, зажав между пальцами, подул. Услышав высокий пронзительный свист, Мрак запрокинул голову и фыркнул.

Прошло почти три недели после праздника, которым Рассвет отметил появление желтоволосой и ее новое имя. Люди племени Пахаюки часто праздновали, танцевали и засиживались допоздна за разговорами. Раз в несколько дней они меняли место стоянки, и случай поговорить с глазу на глаз представился впервые. Странник тщательно готовился к разговору с Орлом. Он считал, что должен поговорить с ним. Именно поэтому они и оказались здесь — гонка была всего лишь предлогом. Странник участвовал в скачках лишь для того, чтобы выигрывать новых лошадей, а Мрак пользовался такой славой, что теперь уже немногие соглашались делать ставки против него.

— Брат…

— Да? — Орел перевернулся на живот, уперев подбородок в жилистые руки и притворившись, что внимательно разглядывает вереницу муравьев, разделывавших кузнечика.

Краем глаза он наблюдал за любимым другом, братом, сидевшим неподвижно на фоне синего неба. Ну вот: нравоучение от Странника! Нельзя быть таким мудрым в его возрасте. Это против природы. Для мудрости будет вдоволь времени, когда они станут стариками, пропахшими дымом от трубок и посмеивающимися над впустую растраченной юностью. Хорошо, что Страннику хватает ума не проводить молодость так, чтобы в старости не о чем было рассказать приятелям.

— Ты знаешь, что Пахаюка приходится мне родней? Странник понимал, что лучше поставить вопрос как дело чести, а не отваги. Орел не боялся никого. Он вышел бы даже против Пахаюки с медведем в придачу и дрался бы, пока его не разорвали. Но честь семьи, помощь другу — это совсем другое дело.

Гордое лицо Орла исказила гримаса боли, промелькнувшая так быстро, что даже Странник, знавший его с самого детства, не успел ее заметить. Орел понял, о чем его сейчас попросит друг.

— Да. Я знаю, — ответил он.

Похоже, Пахаюка очень ценит Ищущую Добра. — Почему так трудно было это сказать? В конце концов, она всего лишь женщина.

— Конечно, ценит. Пахаюка не дурак.

— Да, не дурак. И его бесчестие стало бы бесчестием и для меня.

— Это я тоже знаю.

— Покуришь со мной, брат?

Они оба были напряжены, словно натянутые кожаные ремни. Они были привязаны друг к другу, но обоим этот разговор был не по душе. Орел сел ссутулившись и коснулся пальцем золотой монеты с мексиканским орлом, висевшей на его худой груди на цепочке искусной работы. Других проявлений напряжения он себе никогда не позволял.

Странник вспомнил, как тот добыл эту монету. Это случилось в их первый набег за лошадьми три года назад. Они много дней ехали на юг по неровным холмам и горным грядам, ощерившимся кактусами и кустами агавы с листьями, торчащими во все стороны, словно мечи. Несмотря на жару, им пришлось надеть леггины, чтобы защититься от шипастых мескитовых кустов, доходивших коням до брюха и устилавших каменистую землю так густо, что та напоминала бизонью шкуру. Даже небо тогда светилось от жары какой-то переливчатой белизной.

Они забрались в глубь Мексики и ехали среди небольших полей пожухлой кукурузы, гибнущей от иссушающего землю жара.

Оштукатуренные белые глинобитные хижины блестели и переливались в сиянии солнца, словно присыпанные мукой караваи хлеба. Землекопы редко давали бой, но в этот раз решились. Эти люди, казалось, были жертвами с самого своего рождения. И видеть, как они бросаются в бой с лопатами, мотыгами и палками, было так же странно, как видеть кроликов, кидающихся на стаю волков.

Орел заметил монету, блестевшую на мятой белой рубахе первого человека, которого он убил. Опьяненный властью над жизнью и смертью, он позабыл об осторожности и спрыгнул с коня, чтобы забрать трофей. Не замечая бежавших к нему троих мужчин, он нагнулся, чтобы снять свободно болтавшуюся на шее покойника цепочку. В тот момент, когда он потянул за нее, и вступил в бой Странник. Он убил двоих крестьян, пригвоздив их друг к другу одной стрелой. Третьего Орел поверг ударом ножа. Оба скальпа он снял умело, хоть и делал это впервые. Да, Орел был прирожденным воином. Ловко надрезав кожу по линии волос, он уперся ногой в плечо мужчины и резко рванул. С громким хлопком волосы отошли от черепа одним куском так аккуратно, словно жертва была еще жива.

Убивать было приятно. Хорошо это или плохо, Странника интересовало не больше, чем ястреба или койота. Таков закон жизни. И такая смерть лучше, чем зачахнуть от старости и болезней, будто старый бизон, ковыляющий позади стада со шкурой, иссеченной рогами более молодых самцов. Странник желал себе быстрой смерти от стрелы или копья врага. Ему была ненавистна мысль о том, что можно доживать, как Дающий Имена, чтобы тебя всюду водили за руку.

Он не знал, что ему нравится больше — с кличем броситься в гущу боя или незаметно проникнуть в лагерь врага и украсть все, что ему нужно. Однажды они с Орлом пробрались в лагерь осейджей и дотронулись до каждого из спящих воинов, прежде чем украсть их лошадей. При этой мысли он улыбнулся. Тогда они были всего лишь мальчишками, и его отец до сих пор этим хвастал.

Он снова взглянул на друга. Монета с изображением орла была из недавно отчеканенных. Она стала священным талисманом Орла. Но тот был слишком тщеславен, чтобы прятать его среди других священных предметов в маленьком мешочке, скрытом под набедренной повязкой.

Страннику пришлось ждать ответа так долго, что он попытался представить, каково это — жить без такого друга.

— Да, та-ма. Я покурю с тобой. — Слова упали в горячий воздух, словно кусочки железа в медный котел. Они были произнесены тихо, но будто бы прозвенели в дрожащем воздухе.

Странник облегченно выдохнул. Все было решено. Орел забудет о своей глупости и оставит Ищущую Добра в покое. Дым скреплял важные соглашения между людьми, и нарушивший такой договор рисковал навлечь на себя позор и бесчестие — слишком тяжелое бремя для мужчины.

Странник встал и пошел за трубкой и огнивом, сложенными в тонкий раскрашенный мешочек. Теперь он мог расслабиться и наслаждаться здешним летом. Какой бы ни была репутация пенатека как воинов, в гостеприимстве им не было равных-К тому же он хотел посмотреть, как желтоволосая Надуа приспосабливается к новой жизни.

Синтия стояла на коленях над свежей шкурой, снимая самые большие куски жира и мяса тяжелым скребком из оленьего рога и кремня. Имя Звезды и Сова трудились рядом над своими шкурами, и вокруг негромко гудели женские голоса. За три недели она научилась улавливать многие слова, но следить за разговором пока не могла.

Эта-си Кава, Пыльная, четырехлетняя дочь Пахаюки, возилась со смешным — одни уши да лапы — щенком. Они барахтались в пыли, добродушно рыча и вырывая друг у друга кусок потертой сыромятной кожи. В полусотне футов от них, в тени высоких кустов, Дающий Имена, сидя перед типи Совы, обменивался забавными историями со своими друзьями. Сейчас свой рассказ вел Нарабе, Стареющий, сопровождая его прыжками и кудахтаньем, словно спешащая куда-то курица. Его друзья хохотали, задыхаясь от смеха и хлопая друг друга по спине. Синтия пожалела, что не понимает, о чем они говорят.

Имя Звезды весело спорила о чем-то с Совой, а Черная Птица жевала шкуру с отстраненным видом коровы, нашедшей особенно сочную жвачку. Разбирающая Дом выполняла последний этап выделки шкуры. Она приготовилась коптить высушенные шкуры антилоп, чтобы те сохранили гибкость. Такая шкура будет держать форму, даже если намокнет под дождем или при переправе через реку.

В течение двух недель Синтия наблюдала за тем, как Разбирающая Дом выскребает, чистит, зарывает в землю и топчет шкуру, и наконец-то ответ на еще одно «почему?» был получен. Почему кожаная одежда Народа выглядит намного опрятнее, чем та, что носили в ее родном доме? Кожаные штаны поселенцев от долгого пользования чернели, засаливались, становились жесткими и теряли форму. А попасть под дождь в такой одежде означало конфуз и катастрофу. Синтия вспомнила свадьбу того учителя из форта Хьюстона. Она хихикнула, склонившись ближе к шкуре и спрятав лицо, чтобы никто не подумал, будто она смеется над ними. Она начала придумывать, как описать это на языке Народа. Эта история им понравится. Она хотела отрепетировать, чтобы как-нибудь на днях неожиданно рассказать им. Но пока еще ей было слишком трудно все объяснить.

Имени учителя она не помнила, но его самого не забудет никогда. Это был самый нескладный мужчина из всех, кого она видела, — одни колени, локти да кадык. Он был шести футов ростом и очень тихим. Широко расставленные близорукие глаза придавали ему вид перепуганного страуса. Он был хорошим человеком, добрым и миролюбивым. Но на фронтире[5] выглядел не более уместно, чем ледник в аду. Он относился к жизни с невинным восторгом. К свадьбе сшил себе костюм из оленьей кожи, но угодил в нем под дождь — один из тех ливней, которыми славится Техас, — прямо накануне церемонии. Вот тогда с его кожаными штанами и случился конфуз — они превратились в слизкую массу, которая сползла по его лодыжкам, растекшись лужицами вокруг мокасин. Он взял нож и обрезал излишки. А потом сел у жаркого огня, чтобы обсушиться. Высыхая, края штанин поднимались по его длинным тощим щиколоткам все выше, остановившись наконец где-то у середины икр. Поскольку он обсыхал сидя, на коленях остались огромные округлые выступы, которые и проследовали под венец впереди хозяина.

Люди потом еще много месяцев тихо посмеивались. Да, наверное, и до сих пор смеются. От этой мысли ей стало тревожно. А смеются ли? Неужели они шутят, сплетничают и поддразнивают, как и прежде? Неужели мужчины по-прежнему бранят мексиканцев и хвастаются военными подвигами, будто в форте Паркере ничего и не произошло? Они все еще собираются возле домов по вечерам, чтобы поговорить о бегстве от Санта-Аны, о Бедовой дороге? И никто не скучает по ней? И даже по ее матери? Да и жива ли еще ее мать? Не может быть, чтобы дома жизнь текла, как прежде. То ужасное утро, мертвые и умирающие, раненые и оскверненные… Этот ужас навсегда останется в глубине ее памяти, словно нескончаемый крик. Его можно приглушить другими звуками, но нельзя заставить совсем умолкнуть. Стоило ей вспомнить, как тот день возвращался, приукрашенный силой воображения, будто повторяющийся кошмар. В тот день ее мир рухнул, и больше он никогда не станет прежним. Конечно же, они не могли забыть. Но если не забыли, то где же они? Прошел уже почти месяц. Скоро луна снова станет полной. Она вспомнила, каково это было — ехать под этой луной, вцепившись в безмолвную неподвижную фигуру перед собой. Странник был частью этого кошмара. От воспоминаний в глазах выступили слезы, и одна слезинка упала на шкуру.

— Надуа, — проворчала Разбирающая Дом, становясь на колени рядом с дочерью. Никогда прежде в ее голосе не было слышно такого упрека, как сейчас, когда она показывала на куски мяса и складки, оставленные Синтией на шкуре, пока та думала о своем.

Девочка пригнула голову и тайком утерла слезы рукой, притворившись, что вытирает с лица пот. Шкура была прибита к земле колышками, вколоченными в дырки по краям, и колени Синтии болели из-за того, что приходилось все время на них стоять.

В предполуденной жаре у нее перехватило горло от запаха запекшейся крови. Она вся была покрыта пятнами грязи и жира, которые покалывали кожу, высыхая и затвердевая. Пот струился со лба, заливая глаза. Локти, подмышки и колени чесались. Ей хотелось бросить все и пойти искупаться. Река обмелела, прогрелась и была цвета слабо заваренного чая, но они с Совой и Именем Звезды все-таки могли лежать в воде, ощущая вокруг себя ее ленивое течение.

Синтия знала, что на реку они пойдут позднее, и никто не предлагал бросить все прямо сейчас. Она мрачно принялась за работу, дочищая то, что пропустила. Это было куда утомительнее, чем казалось со стороны. Шкуру нужно было отскребать очень тщательно. Разбирающая Дом не раз говорила ей, как важно, чтобы поверхность стала ровной и гладкой. Впрочем, из этой шкуры и так ничего хорошего не сделают. Сейчас не лучший сезон для заготовки шкур. Бизоны сбрасывали зимние шубы, и мех был покрыт грязью, навозом, пылью и дохлыми насекомыми. Он отваливался клочьями грязного войлока. Снимать шерсть оказалось еще тяжелее, чем отскребать мясо. Ее было трудно выдернуть, двигая скребком по поверхности шкуры. Шерсть липла к мокрой коже Синтии, забивалась в нос и заставляла чихать. Зола с водой, которыми Разбирающая Дом натерла шкуру, чуть взрыхлили шерсть, но это не очень помогло. Быть может, Разбирающая Дом сделает из нее подошвы для повседневных мокасин, или коврик, или коробку для пеммикана. Сколько труда ради куска грубо выделанной сыромятной кожи!

Синтия возила скребком туда-сюда до боли в руках. Срезать точно нужное количество мяса было непросто. Иногда она врезалась скребком слишком глубоко, и тогда остальное приходилось соскабливать до уровня оставленного углубления. Тяжелый скребок был сделан для взрослого и с каждой минутой становился еще тяжелее. От усталости было все труднее двигать им равномерно. Грубый кожаный ремешок, удерживавший кремневое лезвие под нужным углом к роговой рукоятке, натирал руки. На ладонях начали постепенно появляться волдыри мозолей. Склонив голову, она на секунду остановилась передохнуть, и перед глазами взорвались тысячи крошечных, с булавочную головку, огоньков, а мир вокруг закружился. Разговоры доносились откуда-то издали, словно из глубокой пещеры. Она закрыла глаза и представила себе лён. Его выделка была такой же ужасной работой. Она никогда не любила мять и трепать вонючие, подгнившие стебли, чтобы разделить волокна. А здесь никто не казался таким же усталым, как она. Но нужно было закончить начатое. Она не могла расстроить Разбирающую Дом.

Разбирающая Дом обтерла руки обрывком кожи, чтобы убрать как можно больше дубильного вещества, которое она втирала в свою антилопью шкуру в пятый и последний раз. Эта дубильная смесь была жуткой штукой. Когда Синтия увидела ее впервые, ее едва не стошнило. Разбирающая Дом открыла кожаный мешок и стала горстями вычерпывать смесь в центр шкуры, над которой они трудились. Синтия наморщила нос, когда Разбирающая Дом принялась размазывать состав по шкуре, энергично втирая его в кожу. Девочка робко дотронулась одним пальцем, опасаясь испачкать руки. Наконец она глубоко вдохнула и зарылась в смесь руками. Состав был сделан из липовой коры, растолченной в мелкий порошок и смешанной с жиром, печенью и мозгами бизона. Это была отвратительная вонючая слизкая серая масса, которая от времени не становилась лучше. У нее ушел час на то, чтобы песком полностью стереть с себя эту массу. Но и после этого запах остался, хоть, возможно, только в ее воображении.

Разбирающая Дом снова встала на колени рядом с Синтией и потянулась к скребку. Однако Синтия упрямо вцепилась в него и покачала головой. Разбирающая Дом с улыбкой посмотрела, как девочка упорно продолжает трудиться. Она встала, сходила в типи Черной Птицы и вернулась с другим скребком. Они завершили работу вместе. Потом Разбирающая Дом закончила свой кусок кожи — обернула и натянула его вокруг молодого деревца, придав нужную форму, затем растерла гладким камнем, протянула несколько раз туда и обратно через кожаную петлю, добиваясь наилучшей гибкости. В конце концов она растянула шкуру на колышках, чтобы в последний раз просушить и выбелить на солнце, после чего та будет готова к копчению, но это уже совсем другой процесс.

— Хватит. — Разбирающая Дом встала и вернула скребок в жилище сестры, пока Синтия обтирала свой и убирала его в специальную коробку.

Потом Разбирающая Дом вразвалочку пошла к реке, и девочки втроем последовали за ней, словно утята. Когда они проходили через деревню, другие женщины и девочки откладывали свои инструменты и присоединялись к ним. Ищущая Добра взяла с собой тыкву, и Синтия поняла, что они будут играть в веселую игру — водяную собачку.

Проходя мимо жилищ Пахаюки в центре лагеря, Синтия и Имя Звезды задержались возле гостевого типи, где в тени кустов сидели Орел и Странник. Орел, не отрываясь от разговора с другом, чинил свой охотничий лук. Имя Звезды завела разговор с Орлом, а Странник, казалось, как обычно не обращал на них внимания. После похода за медом Имя Звезды прониклась нежностью к Орлу. Там он взял с них обещание молчать, показав жестами, будто передает им трубку. Имя Звезды была поражена тем, что он так легко шутит о серьезных вещах, но ей это понравилась. Однако несмотря на смех, девочки понимали, как важно их молчание. Синтии нравилось знать об Орле кое-что, чего не знает Странник. Каким самоуверенным выглядел этот Странник! Каким самодовольным! Он и сейчас казался таким — вел себя так, словно их не существует.

Она наблюдала за ним краем глаза, и ей почудилось, что она уловила тень улыбки, словно трепет листа на дереве в безветренную погоду. Но когда она взглянула снова, чтобы убедиться в этом, улыбки уже не было, а Странник рассматривал шестифутовую ременную петлю, натянутую между пальцами. Он наматывал ее виток за витком, пропуская средний палец под петлей с противоположной стороны и туго натягивая, а затем повторяя процесс в обратном направлении, пока ремень не оказался безнадежно запутан. К тому времени он привлек внимание не только обеих девочек, но и нескольких девушек, остановившихся посмотреть. Не сказать, чтобы этим девушкам был нужен какой-то предлог. Пустоголовые — вот как назвал бы их дядя Бен. И глаза у них, как у коров. Вечно красуются перед Странником. Как же они пошлы — хихикают, воркуют, хлопают ресницами, глядя на него… Отвратительно! Пусть забирают! Ей ничуть не нужен тот, кто способен обращаться с невинным ребенком так, как он обращался с ней.

Странник легко набросил последнюю петлю на пальцы и развел ладони, между которыми ремень оказался переплетен сложной сеткой. Тут он взглянул прямо на Синтию и улыбнулся, почти что робко. Он поманил ее легким кивком головы, и, зачарованная его пронзительным взглядом, она приблизилась к нему. Он осторожно снял натянутый ремень со своих длинных, сильных пальцев и надел на ее маленькие пальчики. Она вздрогнула от прикосновения. Он впервые дотронулся до нее после приезда из форта.

— Мое сердце радуется. — Она с трудом подобрала слова и покраснела.

— Потом возвращайся. Я научу тебя, как это делается. — Он снова улыбнулся.

Шагая вместе с Именем Звезды к реке, она размышляла над тем, как сохранить эту сплетенную сетку. Ей хотелось самой разобраться в хитрости плетения и показать ему, что она вовсе не дурочка. Это лучше, чем он будет ее чему-то учить. Если он думает, что сможет завоевать ее сердце и заставить хихикать и мычать, как те, другие, то он ошибается.