Зачем Разбирающая Дом готовит столько еды? Большой помятый медный котел, подвешенный на треноге над огнем, был полон крупных кусков мяса. Варево, покрытое густой бурой пеной, бурлило и испускало пар. Женщина попросила Синтию обтереть грязь с диких луковиц, сложенных в кучку перед ней, потом срезала засохшие верхушки и бросила лук в котел. От аромата, поднимавшегося с клубами дыма к черному отверстию в крыше типи, у Синтии потекли слюнки, а запах кофе, гревшегося с краю костра, заставил вспомнить о доме.

— Кака, лук. Too-па, кофе. — Не отрываясь от работы, Разбирающая Дом называла все предметы в жилище, повторяя каждое слово до тех пор, пока Синтия не научится его произносить.

Время от времени она поднимала предмет и спрашивала:

— Хакаи! Что это?

И Синтия ей отвечала. Это было начало. Но как будет по-индейски «одиночество», «тоска по дому», «страх»? Когда она узнает эти слова, чтобы рассказать Разбирающей Дом, как сильно она хочет вернуться домой?

Прошло уже много часов с тех пор, как она вместе с Совой и Именем Звезды перекусила у реки сушеным виноградом и пеммиканом. В животе у нее урчало, а запах, исходивший от котла, был невыносимо соблазнителен. Она не знала, когда они будут ужинать. Было, наверное, уже около девяти вечера. Синтия выловила плоской мешалкой кусочек мяса, подула на него, чтобы остудить, а потом взяла пальцами и съела. Девочка виновато посмотрела на Разбирающую Дом, но та только улыбнулась.

Синтия скучала по Имени Звезды, но не решалась выйти из хижины, чтобы поискать ее в темноте. Она не знала, как спросить разрешения выйти, да и просто как спросить разрешения. Имя Звезды никогда ни о чем не спрашивала. Она просто брала то, что ей нужно, и так же легко отдавала. Одно из ее простых платьев было сейчас надето на Синтии поверх набедренной повязки. А еще она принесла подруге запасную пару мокасин. Синтия пошевелила пальцами в обуви. Она не могла понять, как женщины могут быть так добры, а мужчины так жестоки. Во всяком случае, большинство мужчин. Рассвет, муж Разбирающей Дом, не был жестоким, как и тот большой толстяк, Пахаюка.

Рассвет сидел на низкой постели напротив входа и мастерил стремена, натягивая мокрую сыромятную кожу на гнутые деревянные рамки. При высыхании кожа сжималась и облегала дерево, словно кора. В тусклом свете костра он сидел, склонившись над работой, и черные волосы скрывали его лицо. Разбирающая Дом что-то говорила мужу, и ее речь журчала, словно горный ручей, бегущий по камням. Время от времени Рассвет прерывал ее речь ворчанием, и Синтия никак не могла понять, слушал ли он вообще свою жену.

Полог, закрывающий вход в типи, заколыхался, словно на него налетел мощный порыв ветра, откинулся, и внутрь стал протискиваться Пахаюка. Плечами он зацепил края входа, которые с шумом вернулись на место, от чего кожаные стены типи содрогнулись и пошли рябью. Тяжело ступая по земляному полу, он размахивал руками и громко ворчал. Похоже, он считал, что вход в типи можно было бы сделать и побольше. Из-за раскачивающейся походки мускулы на его спине и плечах напоминали огромные камни, перекатывающиеся в кожаном мешке. Проходя мимо, он похлопал Разбирающую Дом по пухлой руке и прорычал ей что-то, от чего та хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Когда он присел на кровать рядом с Рассветом, кожаные ремни громко заскрипели, а палки в середине ложа слегка прогнулись. Пахаюка сдвинулся к краю, где опора была более надежной, и откинулся на спинку у изножья кровати. Почесав грудь одной рукой, другую он запустил под длинную кожаную рубаху, чтобы поудобнее пристроить свою набедренную повязку. Протяжно и раскатисто рыгнув, он начал показывать, как правильно обшивать стремена.

Он произвел в тихом жилище такой переполох, что Синтия не сразу заметила появившуюся вслед за ним девушку лет пятнадцати на вид. Та вошла тихо и грациозно, словно опавший лист, занесенный ветром в дверь. Лишь негромкий мелодичный перезвон колокольчиков заставил Синтию обратить на нее внимание, и она уставилась на гостью, разинув рот. Ца-ва-ке, Ищущая Добра, была слишком хороша, чтобы не выделяться среди остальных молодых женщин племени. Черты ее лица, от изящного округлого подбородка до круто изогнутых черных бровей, были словно вырезаны из дерева рукой мастера, а потом отполированы до блеска.

На ней был костюм из замши приглушенного желтого цвета. Юбка обтягивала узкие бедра, скользя по ним при ходьбе. Она закрывала длинные ноги по бокам и имела дугообразный вырез до колен спереди и сзади. Густая бахрома вдоль боковых швов покачивалась при каждом движении. На узкой талии сквозь бахрому расшитого бусами пончо проглядывал полумесяц золотистой кожи. Вырез пончо был глубоким, почти доходившим до упругой маленькой груди. На нее волнами ниспадали тяжелые пряди распущенных волос — настоящей черной гривы, переливающейся, точно вороново крыло.

— Хи, таи. Ца-ва-ке, — тихо сказала девушка, назвав себя и повернувшись лицом к Синтии. Ноздри ее слегка раздувались, как у необъезженной дикой лошади.

— Хи, таи. Цини-тия.

«Здравствуй, новый друг. Но можно ли подружиться с такой красавицей?»

Ищущая Добра плавно пересекла жилище, скрестила безупречные ноги и села так легко и непринужденно, будто капля воды стекла по ветке. Синтия попробовала сесть так же. Она обхватила колени руками и закуталась поплотнее в кроличью накидку, чтобы ее простое платье не было так заметно. Она казалась себе замухрышкой рядом с Ищущей Добра. Кто эта девушка? Дочь Пахаюки? Надо бы спросить у Имени Звезды, когда они увидятся. Много о чем надо спросить у Имени Звезды — жаль только, что так мало можно понять.

В этот момент в типи вошли Имя Звезды и Черная Птица, окутанные облаком пара, поднимавшимся от тяжелого котла, который они тащили вдвоем. Чтобы удержать котел со своей стороны, Имя Звезды изо всех сил обеими руками вцепилась в оплетенную кожей металлическую ручку, так что костяшки пальцев побелели. Вместе с ними ввалился и Поток, сновавший вокруг, чтобы ничего не упустить. Он сел рядом с Пахаю-кой, улыбнулся Синтии и помахал ей рукой, как будто никогда ее не дразнил, а она не кидалась в него камнями. С улыбкой на лице он выглядел почти точной копией Имени Звезды. Может быть, она попросит рейнджеров не убивать его, когда они придут ее спасать.

Имя Звезды, поставив котел у огня, лишь коротко кивнула ей, и Синтия забеспокоилась, не обидела ли она ее чем-нибудь.

Трудно было разобраться, как поступать правильно. Есть ли у них какие-то правила вежливости, как у белых людей? Во всяком случае, подруга едва улыбнулась и с торжественным видом села рядом с матерью. Люди в типи чуть заметно сдвинулись, и теперь мужчины сидели возле огня, а женщины и дети расположились позади них, вдоль стены. Синтия оказалась отделена от всех, словно вокруг нее стояла невидимая ширма. Но она никак не могла понять, что же должно случиться дальше — оставалось только терпеливо и молча ждать. Даже вошедшая Знахарка села подальше от нее.

Следующей вошла Сова, ведя за руку своего деда Кавойо, Дающего Имена. Дед был широкоплечий, крепкий и сильный, как и Сова, но кожа на его мышцах уже начала обвисать, словно была на размер больше, чем его тело. Он тоже был одет в лучшую одежду, но она выглядела поношенной и потертой, а на леггинах красовались заплаты. Дед был прямой, как палка, и шел с величественным видом престарелого аристократа. Когда Сова подвела его к почетному месту рядом с Пахаюкой, он посмотрел в сторону Синтии мутными белесыми глазами.

Все вокруг, казалось, чего-то ждали и переговаривались вполголоса. Снаружи донесся ритмичный перезвон колокольчиков, и в типи, пригнувшись, вошли Большой Лук, Орел и Странник. Гроздья металлических подвесок, пришитых к длинной бахроме их леггинов, отмечали каждый шаг. Этот мягкий перезвон показался вдруг очень громким, мужским и воинственным, и в груди Синтии что-то всколыхнулось. Трое мужчин от входа повернули налево и обошли типи по кругу, после чего под звуки колокольчиков сели справа от входа, скрестив перед собой ноги.

Синтия забралась еще глубже в груду свертков, мехов и шкур, стараясь стать как можно более незаметной. Странник выглядел великолепно, даже на взгляд девятилетней девочки, не испытывавшей к нему приязни. Он был выше всех, в том числе и Пахаюки. Его охотничья рубаха бледно-кремового цвета закрывала темно-синие леггины почти до коленей. Спереди рубаха была украшена черной бахромой, сделанной из волос поверженных врагов, и белыми горностаевыми хвостиками. Его косы спускались до середины спины и были обернуты выдровым мехом. Из отверстия кованого серебряного диска, в который была продета длинная свободная прядь волос, свисали два орлиных пера. Высокие мокасины, затейливо расшитые бусами, у икр украшала длинная бахрома-.

Он тоже посмотрел на Синтию, и ей захотелось просочиться сквозь стену типи расплавленным воском и оказаться снаружи, чтобы спрятаться среди собак. Но не его одежда привела ее в трепет. Одет он был красиво, но не более роскошно, чем Пахаюка или Орел. Ее заворожило его лицо. Всего с тремя узкими полосками красной краски на подбородке, он уже не был мрачным воином в маске, каким она видела его во время набега. И совсем не походил на буйного мальчишку, несущегося к далекому горизонту верхом на Мраке. Не походил он и на высокомерного юношу, рассматривавшего ее, когда она в тот вечер возвращалась домой вместе с Именем Звезды.

Она разглядывала его классический профиль, очерченный огнем, бросавшим золотые отблески на медную кожу Странника. Ему было всего шестнадцать, но его лицо выражало спокойствие человека, находящегося в полном ладу с самим собой и привыкшего вести за собой других. Хотя Синтия до конца этого и не осознавала, но именно спокойствие Странника тревожило ее больше всего. Любой, кто так уверен в себе, наверняка склонен оценивать способности других. И признавать их недостойными, как говаривал дедушка Паркер. Странник явно пришел для того, чтобы провести здесь весь вечер, и уже одним своим присутствием заставлял ее ощущать свою ничтожность. Она начала пятиться к стене жилища, отталкиваясь ногами и скользя по шкуре, на которой сидела. Все были так увлечены разговорами, что ей казалось: выскользни она наружу — никто и не заметит ее отсутствия. Она так увлеклась мыслями о побеге, что не заметила, как внезапно все умолкли.

Дающий Имена поднял руку. Дождавшись, когда все посмотрят на него, он вытащил церемониальную трубку из узкого, расшитого бусами мешочка, который протянула ему Сова. С помощью двух зеленых веток она вытащила из огня уголек и осторожно раскурила трубку. Обычно это делали юноши, но сейчас никто не усомнился в праве Совы. Она была глазами Дающего Имена, а он пользовался их общим уважением. Раз уж он желал, чтобы трубку ему раскуривала внучка, так тому и быть.

Дающий Имена глубоко втянул дым и выпустил вверх облачко. Еще одно облачко он отправил к земле, и по одному — в каждую из четырех сторон света. После этого он громким голосом затянул длинную молитву. Когда он замолчал, все обернулись и уставились на Синтию, замершую от ужаса. Судя по всему, происходящее имело к ней какое-то отношение.

Неужели их доброта была обманом, уловкой? Неужели они все же собираются ее пытать? Для этого они все здесь собрались?

Рассвет встал и подошел к ней. Взяв девочку за руку, он поднял ее на ноги и вывел в центр круга, к огню. Стоя перед стариком, она почувствовала себя теленком на скотобойне. Дающий Имена протянул к ней руки, и она напряглась, когда он обхватил ее за талию. Она окаменела, когда он, запев снова, оторвал ее от земли. Она была крупной для своего возраста, но старик без видимых усилий поднял ее еще трижды, каждый раз чуть выше. Так он просил Отца Солнце сделать ее высокой и сильной. Подняв ее в четвертый раз, он запрокинул голову и с закрытыми глазами завел монотонный напев. Слово «наника» дало Синтии первую подсказку: Аса Наника — Имя Звезды. Ей давали новое имя. Едва ли они стали бы давать имя тому, кого собираются убить. Или стали бы?

— Надуа! — Старик четырежды повторил это слово.

Должно быть, это и есть ее новое имя. Интересно, что оно значит? Еще один вопрос для Имени Звезды. Девочка мастерски умела подражать и учила Синтию, Цини-тию, Надуа, языку жестов. Уж Имя Звезды точно знает, что значит это имя! Синтия испытала облегчение и расслабилась — ее не собирались мучить.

Рядом стоял Рассвет. Он был хорошим слушателем. Он впитывал слова людей глазами. Слова попадали в них, словно камешки в бездонные омуты, не оставляя ни малейшей ряби на гладкой, спокойной поверхности его лица. За шесть дней, проведенных в его доме, Синтия почти не слышала, чтобы он говорил. Теперь же ее удивил его чистый, сильный голос.

Она не понимала ни слова, но догадывалась, о чем он говорит, по его лицу, вдруг ставшему живым и выразительным, по его тону и жестам. Он благодарил Странника за то, что тот привел ему новую дочь. Странник слегка кивнул в ответ. Рассвет просил Отца Солнце дать ей силу и мудрость и помочь научить ее обычаям Народа. Он говорил еще полчаса, после чего позволил ей сесть в центре круга мужчин. Каждый из них высказывался по очереди, пока остальные внимательно слушали. Было почти одиннадцать, когда наконец приступили к трапезе, и все накинулись на еду, будто голодали несколько недель.

Снова надвигалась беда. Странник со вздохом посмотрел на Орла, который разглядывал Ищущую Добра, поглядывавшую на Пахаюку, своего мужа. Если бы он знал, что девушка покинет племя своего отца, чтобы выйти замуж за Пахаюку, он бы как следует подумал, прежде чем предложить поездку в земли пенатека. Еще тогда, четыре года назад, когда она была голенастой девчонкой, он уже понимал, какой она станет. Так же, как сейчас он видел, что Надуа, Греющаяся с Нами, однажды станет женщиной, за которую придется отдать немало лошадей. Она уже сейчас напоминала гладкий, округлый бутон, который вот-вот раскроется. И цветок этот будет редким среди Народа, необычным и экзотическим. Однажды она оправдает те усилия, которые пришлось потратить, чтобы ее привезти.

Пока же нужно было заняться Орлом. И Ищущей Добра, которая была из тех женщин, что привлекали Орла, — женственная, красивая… и замужняя. Опасное сочетание для его друга. Однако Странник не мог не улыбаться про себя, вспоминая обманутых мужей и покинутых жен, которых во множестве оставлял за собой Орел. Ему уже восемнадцать, и, казалось бы, надо быть осторожнее, но жизнь ничему его не научила. Если так пойдет и дальше, то он просто не доживет до того дня, когда сможет украсть достаточно лошадей, чтобы заплатить за собственную жену. Конечно, за уведенную женщину не всегда убивали. Это не то же самое, что угнать любимого коня. Но однажды он заденет кого-то слишком сильно, и этот кто-то не согласится принять плату за оскорбление — порезать жене нос и забыть о произошедшем. Странник подозревал, что Орел предпочитал красть женщин. Для него это была забава вроде верховой езды. Он всегда раздаривал своих лошадей или проигрывал их в кости, чтобы потом отправиться за новыми.

Но в этот раз все было иначе. Ищущая Добра принадлежала Пахаюке, отдавшему за нее полсотни лошадей. Неслыханная цена! Ее отец Цокупе Мо-пе, Старый Филин, гордился ею, как и Пахаюка. Это было очевидно. Никто не смел опозорить Пахаюку. Странник был погонщиком в набеге четырехлетней давности, когда Пахаюка въехал в толпу вооруженных осейджи. Двоих из них он задушил голыми руками, потряс, словно собака тряпку, и швырнул на землю. Перед таким колдовством враг не смог устоять и обратился в бегство.

Он умел создать панику среди врагов. Осейджи могли выстоять против стрел и копий, но не против безумца, который, убивая их таким образом, закрывал им дорогу на небо. Так их души во время смерти не могли покинуть тело через рот и обрекались на заточение в гниющих, вонючих трупах, растерзанных волками и стервятниками, а затем оставались привязанными к костям, выбеленным и высушенным раскаленным солнцем. Даже в теплом типи, наполненном смехом и болтовней, Странник содрогнулся от такой мысли. Кто бы еще, кроме Пахаюки, додумался использовать безумную храбрость и медвежью силу, чтобы обратить в бегство целую толпу осейджей? О таких подвигах потом еще долгие годы рассказывают у костра.

Пахаюка был само добродушие. Человек, весящий с треть молодого бизона, может себе это позволить. Но даже северные племена его уважали. Это была одна из причин поездки Странника на юг. Пахаюка приходился ему двоюродным дедом — младшим братом матери отца. Он надеялся использовать влияние семьи, чтобы убедить Пахаюку отправиться с ними на Столбовую равнину или хотя бы прекратить торговлю с белыми. Добром бы она все равно не кончилась. Она ослабляет душу.

Пенатека, Едоки Меда, когда-то были великими воинами. Теперь же молодежь северных ветвей племени — квахади и ямпарика, тенава и коцотека — называла их Едоками Сахара. Пенатека продали свое мужество за сладкий белый песок, ткани, металлы и старые, не стреляющие ружья, которые привозили торговцы. Вскоре они пристрастились пить дурную воду, и ему доводилось видеть, как эта вода делала мужчин беспомощными и глупыми, точно младенцы.

Когда Ищущая Добра помогала Разбирающей Дом подавать кофе, Странник заметил, как Орел коснулся ее руки. Она вздрогнула, и их взгляды встретились всего на мгновение. Поздно. Началось. Странник гневно посмотрел на Орла, но его друг этого не заметил. Ищущая Добра потупила взор и перешла к Рассвету.

Странник почувствовал, как чья-то рука дернула его за ногу. Он увидел улыбающуюся Имя Звезды. Она взобралась к нему на колени. Только она могла решиться на такую вольность — большинство воинов сбросили бы ее на землю. Но Странник обнял девочку, положив руки на ее ноги и опершись подбородком о ее макушку.

Имя Звезды уютно устроилась, собираясь послушать очередную забавную историю, которую начал рассказывать Пахаюка. Потом Дающий Имена тоже что-нибудь расскажет. Странник же, обеспокоенный происходящим между Ищущей Добра и Орлом, был молчаливее, чем обычно. Теперь взгляды мелькали между ними, словно летние молнии, хотя они старались скрывать это от чужих глаз.

Странник был бы рад, если бы женщины вышли из типи, чтобы мужчины могли спокойно покурить. Но до тех пор вечер обещал быть долгим.

Синтия делила узкое ложе с Именем Звезды. Жилище Черной Птицы было меньше типи ее сестры и не казалось таким загроможденным. В нем не было инструментов или оружия, которыми пользовались мужчины. Когда пять лет назад тело ее мужа привезли после неудачного набега, она раздала или сожгла все, что ему принадлежало. Всякий раз, когда племя проезжало мимо его могилы, она подъезжала к расщелине, где лежали его кости, и оставляла рядом фрукты и цветы. Теперь она была второй женой Рассвета, и Имя Звезды приходилась Синтии в приемной семье не только двоюродной, но и сводной сестрой.

Синтия и Разбирающая Дом покинули свое типи, когда Рассвет извлек простую трубку из зеленого мыльного камня. Теперь голоса мужчин доносились из соседнего типи, и их разговоры и смех в прохладной предрассветной темноте то затихали, то становились громче. Синтия лежала и слушала смех Странника. Она отказывалась признаться самой себе, что этот звук ей нравился. Он напоминал ей о единственном приятном моменте на долгом пути от форта, когда Жесточайший и Ужасный Снег уехали вместе в Рэчел, а оставшиеся воины курили и беседовали, сидя вокруг костра.

Снаружи, у самого типи, поскуливал и возил лапами пес, гоняясь во сне за кроликом. Далеко, в волнистой пустоте холмов, утесов и каньонов, завели свою жуткую многоголосую песню койолы.

Синтия очень устала, но сон никак не шел. Слишком много кружилось в голове пугающих образов, странных слов и обычаев. Команчи явно не придерживались того мнения, что человек станет лучше, если будет рано ложиться и рано вставать.

Прошлой ночью в это время все еще праздновали возвращение Бизоньей Мочи с его бандой. Они всю ночь напролет пели, били в барабаны и танцевали с гиканьем и криками вокруг шестов со скальпами, пока Синтия ежилась в типи, боясь, что они придут за ней и снова начнут ее мучить. А еще она боялась увидеть среди других скальпов на том шесте скальп отца. Его забрал Жесточайший. По крайней мере, именно его копье было им украшено. Убил ли кого-нибудь Странник? Дядю Бена или дедушку? Или это он стащил Генри Уайта с крыши? Или проломил голову Роберту Фросту? Все было так запутано, что она не могла вспомнить, а сейчас ей внезапно стало важно это знать.

Она была на ногах с самого восхода солнца, и вот уже должен был наступить новый рассвет, а люди все еще не ложились и продолжали разговаривать. То, что они делали, казалось ей лишенным всякого смысла. Она не могла найти в их жизни никакого распорядка. Да, ей приходилось каждое утро собирать хворост и носить воду, но после этого весь день она была предоставлена самой себе. Приходилось признать, что это было весело, но она была здесь чужой и одинокой. В какие-то моменты, когда она осознавала чудовищность своего положения, это пугало ее до дрожи.

Сегодня было хуже всего — ей пришлось стоять и ждать, не начнут ли они делать с ней что-то ужасное. Даже Имя Звезды бросила ее и просто повисла на Страннике. Ничего, когда-нибудь Синтия сможет рассказать ей, как он с ней обошелся. Тогда подруга перестанет прижиматься к нему, брать его за руку, болтать с ним. Может быть, она понятия не имеет, каким чудовищем он становится за пределами лагеря.

Да какое это имеет значение? Скоро Синтии здесь не будет. Поисковые отряды наверняка уже прочесывают местность. Она вслушивалась в ночные звуки лагеря. Последние барабаны умолкли, и наступила тишина, если не считать рычания и поскуливания спящих вповалку собак. Даже младенцы ночью не плакали. Она напряженно вслушивалась, не раздастся ли лязг оружия пришедшего за ней отряда рейнджеров, быть может, того самого, в котором служил отец. Услышав легкий звон, она широко открыла глаза, ожидая топота копыт. Потом, поняв, что это звякнула на ветру металлическая подвеска на чехле щита, она снова смежила веки.

Она слушала ровное дыхание Имени Звезды и завидовала ее спокойствию. Она вдыхала запах кожаной стенки, почти прижавшись к ней лицом. Это напоминало ей тот угол хижины, в котором отец хранил уздечку, седло и сбрую. При мысли об этом из глаз покатились слезы. Как ей хотелось снова услышать его голос и почувствовать себя в безопасности в его объятиях!.. Она высунула руку из-под легкого покрывала и дотронулась до гладкого, свежеободранного шеста, служившего одной из главных опор типи. Он был новый и еще не успел пропитаться пылью, из-за которой большая часть вещей пахла одинаково. Исходивший от него насыщенный запах можжевельника успокаивал, напоминая запах опилок в сундуке с одеждой в родном доме.

Она должна вернуться домой. Они должны найти ее. Что с ними случилось? Где те, кого не было в форте во время нападения индейцев? Живы ли они? Жива ли ее мать?

Она прочитала про себя псалом. Потом стала повторять себе раз за разом: «Пожалуйста, приходите поскорее. Пожалуйста, придите поскорее», пока наконец не уснула.

Джеймс Паркер прыгнул в реку за скунсом. Он ухватил лихорадочно барахтающегося мокрого зверька, который едва не вывернулся из рук. Он крепко сжал скунса и держал его под водой, даже когда тот перестал трепыхаться, чтобы удостовериться, что животное мертво. Промокший до нитки, он выбрался из реки и взобрался на крутой берег, волоча тушку за хвост. Скунс не успел его обгрызть, но запах мускуса все равно был силен. Голодные глаза жадно следили за раскачивающимся тельцем. Восемнадцать человек — и один крохотный скунс. Это была единственная пища, которую удалось добыть за два дня, которые прошли с тех пор, как они покинули убежище возле форта. Джеймсу Паркеру казалось, что промчалась целая жизнь после того, как он накрыл изувеченное тело отиа и снял тело брага с ворот.

Десятеро детей, которым возраст позволял идти пешком, отдыхали, сидя на граве, и в их глазах не было ничего, кроме голода и боли. Бекки Фрост по-прежнему держала на руках малыша Сэма Уайта, а миссис Уайт несла младенца. Только двое мужчин, миссис Джеймс Паркер и миссис Фрост были обуты. Босые ноги остальных покраснели от крови. Уже одного этого было достаточно, чтобы легко их выследить. Одежда на всех была изодрана колючими кустами, росшими у реки, и висела клочьями. Было бы легче, если б они могли выбраться из густых зарослей, но вокруг было слишком много свидетельств присутствия индейцев. Они не подозревали, что идут в сторону Тринити по следам дозоров банды. Они считали, что за ними охотятся, и так бы оно и оказалось, если бы их обнаружили.

Передвигаясь только по ночам, они пробивали дорогу через плотно переплетенные заросли в человеческий рост, разрывая их голыми руками. Высокие деревья почти полностью закрывали лунный свет, и о том, что они проходят по пояс в ежевичных кустах, путники узнавали только по впивающимся в тело шипам. Огромные кусты бычьей крапивы давали о себе знать, когда пальцы смыкались на ворсистых стеблях, обжигавших и ранивших руки, и любое прикосновение причиняло сильную боль;

Паркер и Уайт по очереди расчищали дорогу своими телами, нередко прикрывая глаза рукой и бросаясь прямо на зеленую стену, чтобы проломить ее всем весом. Другой в это время нес того из детей, который устал больше всех. Миссис Фрост два дня оплакивала мужа и сына, и никакие слова не в силах были ее утешить. Дети шли молча — они были слишком истощены и напуганы, чтобы хныкать, и казалось, понимали, что это не поможет.

Вода немного уняла боль в руках Джеймса. Он заставил всех помыть руки и ноги. Сморщив нос, посмотрел на мертвого скунса. Нужно развести огонь. Он вознес короткую благодарственную молитву за то, что в кармане оказался кремень. Что бы ни было, но детям нужно поесть. На мгновение Джеймс задумался, сумеет ли перерезать горло им и женщинам, если их поймают. Свое ружье, когда закончились патроны, он спрятал возле форта. Впрочем, все равно оно было недостаточно скорострельным, чтобы успеть быстро покончить со всеми.

Фолкенберри и Энглину тоже, должно быть, приходится нелегко. Они пошли другим путем, неся раненых на самодельных носилках из шестов и разорванных одеял. Но, во всяком случае, им не приходится видеть страдания детей — с ними пошла только Люси со своими двумя.

Восемнадцать выживших стояли вокруг ободранного полу-жареного скунса. Лишенный черно-белой шкурки, он казался не таким уж и отвратительным. Больше походил на белку, кролика или опоссума.

— Господь, хвала тебе за дары, вкушаемые нами!

Он разрезал тушку, разделив ее на всех, кроме себя. Всем и так досталось лишь по маленькому кусочку. Потом они устроились на ночлег, в основном разбившись по семьям и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Джеймс Паркер со слезами на глазах смотрел, как дети тщетно пытаются укрыться от ветра, завернувшись в изорванную одежду. Господь послал им это испытание. Джеймс молился, чтобы Он также дал им силы его выдержать.

Джон Картер и Джеримайя Кортни латали дыру в борту парома, когда хромающий и пошатывающийся Джеймс Паркер вышел на поляну возле переправы Тиммина на берегу Тринити. Он ничего не ел уже шесть дней и все же сумел пройти последние тридцать пять миль за восемь часов. Картер и Кортни принялись седлать коней, пока Джеймс рассказывал им о произошедшем. Вместе с ними он поехал за остальными, которые слишком ослабли и стерли ноги, чтобы идти дальше. Около полуночи двадцать пятого мая, в то самое время, когда Паха-Юка нес Синтию Энн Паркер к типи Рассвета, ее дядя, кузены и друзья ввалились в земляной двор Возле хижины Картера. Мягкая пыль под ногами казалась бархатом, а свет свечи в открытой двери как будто приплясывал и приветливо зазывал их.

Вскоре двор был усеян женщинами и детьми, повалившимися с ног прямо на месте. Они лежали или сидели, не в силах даже дойти до дома. Анна Картер хлопотала вокруг них, раздавая одеяла и ту скудную провизию, которая у нее была. Мужчины внесли самых слабых и израненных в крошечную хижину. Остальные провели ночь на земле, забывшись таким крепким сном, словно спали на перинах.

Джеймс Паркер проснулся с рассветом. Взяв Одну из лошадей Картера, он отправился в форт Хьюстон за добровольцами для поисковой группы. Но добровольцев не нашлось.

Ходили слухи, что Санта-Ана снова собирает силы, чтобы вторгнуться в Техас, и мужчины собирались дать им отпор Женщины же с мрачным видом складывали свои немногочисленные пожитки у дверей, готовясь к новому бегству. Никто не мог даже одолжить лошадей для розыска пленников.

Отчаявшийся Паркер устроил свою семью как можно удобнее в покосившейся заброшенной хижине, которую они заняли вместе с Уайтами. Он сколотил яшик для костей отца, братьев и друзей и вернулся в форт, чтобы похоронить их. Только в июле он смог отправиться в Сан-Огастин, чтобы выпросить у генерала Хьюстона солдат для помоши в поисках похищенных.

Марта Паркер была истощена после нескольких недель борьбы с корью, и под глазами у нее набухли темные мешки. Местный врач уже поставил крест на ней и на ее ребенке, но Джеймс выпросил у него лекарства и сумел уходом и молитвами вернуть их к жизни. Он уехал за солдатами только тогда, когда убедился в том, что они выживут. Теперь стоило ему войти в дверь, как Марта поняла, что он принес плохие вести.

— Что он сказал, Джеймс? — Она полусидела в кровати, опершись локтем на твердое основание.

— Сказал, что пошлет кого-нибудь с ними поговорить. — Джеймс опустился на кровать рядом с ней — другой мебели в комнате не было, кроме стола, сколоченного из разобранной бочки, да колоды, служившей скамейкой.

— Поговорить с ними! Как можно разговаривать с дикарями?!

— Он сказал, силой тут ничего не добиться. Нужно с ними договариваться.

— Разве он не понимает, что сейчас происходит с Рэчел, с Элизабет, с малышкой Синтией Энн?

— Думаю, понимает. Но солдат не пошлет. Я сказал ему, что говорить с ними не о чем, если не задать им хорошую трепку, но он и слышать об этом не желает. Говорит, что сожалеет. Сожалеет!

Паркер вскочил и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Его глаза гневно блестели над длинной неухоженной бородой.

— Поговорить с ними!.. Видел бы он, как я собирал кости своего отца! Стервятники и койоты растащили их по всей округе. Видел бы он мою мать, когда Дэвид нес ее к реке. Ей семьдесят девять, а они вот что с ней сделали! Чудо, что она вообще выжила. Поговорить с ними!

«Да найдет на них смерть; да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их, посреди их».

— Что нам теперь делать?

— Довериться Господу и не оставлять попыток.

Джеймс Паркер и другие, кто потерял любимых в стычках с индейцами, не могли понять стремления Хьюстона договариваться с ними. Но он был по-своему прав. Если бы банду с пленными атаковали войска, команчи перерезали бы их, лишь бы не дать отбить. Этот трагический урок жителям по-граничья пришлось повторять не раз.