Сбором сведений о душителе занимался капитан Валентин Рожнов. Ну а кому еще поручать поиск нужной информации, как не тому, кто четыре года назад, базируясь на шатких сведениях, полученных от осведомителя, и не очень надежного, отыскал в бочке с солеными огурцами, что стояла в никогда не запирающемся сарае, два десятка царских золотых червонцев (в бочке было двойное дно). А еще алмазное ожерелье стоимостью в десятки раз дороже всех найденных в бочке царских червонцев. Как оказалось, ожерелье принадлежало княжне Марии Мещерской, той самой, из-за которой, еще будучи цесаревичем, Александр Третий был готов отречься от престола. А в 1946 году Валентин Рожнов невесть каким способом раскопал сведения, послужившие немного позже доказательной базой в обвинении тронувшегося рассудком жителя одной из городских слобод в убийстве двух собственных дочерей. Еще старший оперуполномоченный Валентин Рожнов отыскал более десятка фигурантов различных уголовных дел только лишь по словесным описаниям и практически без особых примет. Так что выбор человека, который должен собрать как можно больше подробной информации о личности хромого душителя, был более чем обоснованным.

Капитан Рожнов, конечно же, кое-что сумел разузнать о Станиславе Егоровиче Селуянове. И довольно много интересного материала пришло по запросу из Москвы. Майору Виталию Щелкунову оставалось лишь включить воображение, чтобы из полученных разрозненных данных составить полную картину жизни Стаса Селуянова. И получившаяся картина выглядела неприглядной…

* * *

Жизнь у московской тетки была, увы, не сахар. Марина Ивановна Селуянова не единожды пожалела, что продала в Казани дом и приехала в столицу. Впрочем, в те времена — а на дворе стоял конец восемнадцатого года — жизнь у подавляющего большинства граждан бывшей империи была нерадостной.

Проживала московская тетка, а теперь и Марина Селуянова с сыном в Замоскворечье, на Пятницкой улице, близ храма Параскевы Пятницы. Крохотный огородик — еще меньше, нежели в Казани — мало чем мог помочь, и Марина Ивановна сразу стала подыскивать себе работу. В те годы это была непосильная задача, поэтому Марина Ивановна бралась за всё, что подкидывал ей случай: стирала для раненых и больных белье, работала посудомойкой (здесь можно было урвать кусок хлеба для сынишки), смотрела за чужими малышами, работала уборщицей в приютах. То, что столь тяжким трудом удавалось заработать, едва хватало, чтобы хоть как-то прокормить себя и Стасика.

В девятнадцатом году Станислав начал ходить в единую трудовую школу первой степени с совместным обучением мальчиков и девочек. Таких, как он, детей, растущих без отцов, в школе было много. В том числе и приезжих из разных городов СССР.

Друзьями в трудовой школе Стас так и не обзавелся. Рос он замкнутым, на сближение с кем-то из сверстников шел неохотно и при малейшем испытываемом неудовольствии к однокласснику или соседскому парню разрывал с ним всяческие отношения. Единственно, с кем он более или менее сошелся и разговаривал охотно, была девочка, что также жила на Пятницкой улице, правда ближе к Климентовскому переулку. Звали ее Настя Скорнякова.

Стасу Селуянову с детства было непросто: из-за хромоты в школе дразнили «хромоножкой», а позже, когда он перешел в шестой класс школы второй ступени, обзывали «хромычем». Единственным человеком, кто вступался за Стаса, когда издевательства сверстников переходили уже все допустимые границы, оставалась боевая Настька Скорнякова. Однажды она даже едва не подралась из-за него с Пашкой Красносельцевым, который особенно донимал Стасика. Случалось, что Стас не уступал, не выдерживая оскорблений, лез в драку с подростками, но сила зачастую бывала не на его стороне — ведь избивали его вдвоем и даже втроем. Тут уже не одолеть! После того как его однажды пацаны поймали на улице и, набросившись гурьбой, повалили на землю, долго пинали, так что у него едва хватило силы, чтобы подняться, Стасик решил не ввязываться в ссоры и перестал обращать внимание на оскорбления. Вскоре одноклассники отстали от Станислава, осознав, что поношения не приносят желаемого результата. А в девятом классе он все свободное время старался проводить с Настей, в которую по-настоящему влюбился.

Непримиримым врагом оставался лишь Пашка Красносельцев, который не упускал случая, чтобы не оскорбить его или как-то унизить. Причина его неприязни выявилась позже, когда однажды Пашка подошел к Стасу и откровенно сказал:

— Отстань от Насти. Она моя! Все равно у тебя с ней ничего не получится. Она тебя все равно бросит, если не сейчас, так потом. Посмотри на себя, а потом на нее. Она тебе не пара! — добавил он с ноткой презрения в голосе.

— А у тебя, значит, получится? — язвительно промолвил Станислав, не сводя с Пашки ненавидящего взгляда.

— А у меня получится, — без малейшего сомнения произнес Красносельцев. — Последний раз говорю, не липни к Настюхе, иначе тебе совсем плохо станет!

Станислав решил не отвечать.

— Значит, решил замолчать вопрос… А если вот так? — изрек Пашка и сильным ударом опрокинул Стаса на землю. — Что ты тогда на это скажешь? — Наклонившись над упавшим, Павел заговорил, чеканя каждое слово: — Если ты от нее не отстанешь, я тебя убью! А потом закопаю где-нибудь в лесу, и никто даже не узнает, где ты лежишь!

Взгляд у Павла оставался жестким, неуступчивым, никогда прежде Стас не видел его таким. Стасу стало понятно, что тот непременно осуществит свою угрозу, если он хотя бы однажды подойдет к Насте. По его коже пробежал мороз, как если бы он уже почувствовал стылость сырой земли. Страх проник в каждую клетку его тела, казалось, кровь в жилах, закипев, загустела, сердце на какое-то мгновение перестало биться; заплетающимся от страха языком он пролепетал:

— Я и сам уже…

— Хотел перестать бегать за Настей? — усмехнулся Павел.

— Ну да…

— Вот и договорились! — Оглядев лежащего на земле Стаса, Красносельцев скептически произнес: — Хотя какой из тебя бегун…

И затопал в свою сторону, не оглянувшись на поднимающегося Стаса. На душе у того было прескверно. Еще одно болезненное падение. Его буквально растоптали. Расплющили! С каждым разом подниматься становилось все труднее. Когда-нибудь он может так и остаться на земле. Грудь разрывало от боли. Не от физической (синяки и шишки проходят) — моральной! Именно они оставляют на сердце глубокие рубцы, которые никогда не заживают. Его медленно убивают! И, как противостоять обрушившемуся на него насилию, он не представлял.

С тех пор Стас перестал видеться с Настей, хотя это было невероятно тяжело. Как-то перехватив его на улице, Анастасия откровенно поинтересовалась, почему он вдруг стал ее избегать. Что же такого произошло между ними, что он не хочет ее видеть? Глотая подступивший от отчаяния к горлу ком и пряча глаза, Стас сообщил о том, что ему просто некогда, потому что он готовится поступать в университет. Настя с минуту стояла молча, оценивая услышанное, потом, ничего не сказав, лишь пожала плечами и, развернувшись, заторопилась к автобусной остановке. Станислав долго смотрел вслед девушке, горько осознавая, что теряет человека, который, быть может, любит его по-настоящему. Ведь что-то в нем Анастасия нашла такого, что позволяло выделить его среди других парней — куда более видных, успешных, здоровых, — а сама девушка была для него огромным миром, где ему было невероятно комфортно и который он потерял из-за собственной трусости. Как же он презирал себя! Вряд ли в его жизни появится подруга, которая будет ему столь же необходима и которая будет к нему так же добра, как Анастасия.

Где-то через полгода Стас повстречал Павла с Настей: они шли по улице Горького и о чем-то громко разговаривали, весело смеялись. Им было хорошо вместе. Кажется, они были по-настоящему счастливы и смотрелись красивой парой — оба стройные, высокие, хорошо одетые, чем привлекали внимание окружающих. Прохожие невольно оглядывались на молодых людей, думая: вот нашли же друг друга!

Учиться дальше Стас не пожелал. Работать ему было неинтересно. Признанный нетрудоспособным, он мог не работать на вполне законном основании. Деньги, которые он получал как иждивенец, были небольшие, на них трудно было существовать, однако такая ситуация его мало беспокоила. Деньги вообще мало его интересовали, равно как комфорт и прочие блага, ради которых он отнюдь не желал тратить годы жизни. Хотя от лишних денег, что ему порой просто шли в руки, он никогда не отказывался.

Когда в июне сорок первого года началась война, в армию его как калеку не призвали, и он, может быть, первый раз в жизни был благодарен судьбе за то, что с рождения был инвалидом.

Немцы упорно рвались к Москве и находились уже на ее ближних подступах. К августу 1941 года было эвакуировано большинство предприятий, около половины жителей города, в большинстве своем женщин и детей. Иногда, проходя по оживленным некогда улицам, можно было не встретить ни одного ребенка. В середине октября немцы подошли к Москве настолько близко, что еще немного, и их танковые и моторизированные подразделения могли бы оказаться на окраинах Москвы. В городе было введено осадное положение и комендантский час. Его мать попала под бомбежку, была тяжело ранена и умерла в больнице. В это время ему было тридцать два года…

В первые послевоенные годы страна отстраивалась после разрушительных бомбежек, зализывала нанесенные войной раны и училась заново жить. Чему и как учился Станислав Селуянов в это время — про то никаких документов не имелось. Кроме иждивенческих карточек на приобретение продуктов питания и промышленных товаров первой необходимости.

Стас вновь увидел Анастасию в сорок шестом году, также на улице Горького. Она уже была не той веселой беззаботной девушкой, каковой он запомнил ее после окончания школы. Теперь это была женщина, уже хлебнувшая невзгод, что было видно по ее погрустневшим глазам, но она по-прежнему оставалась привлекательной. Рядом с ней с обожженным рубцеватым лицом, многочисленными военными наградами на кителе, шел высокий полковник, в котором Стас даже не сразу узнал Павла. Счастье никуда от них не спряталось. Увлеченные разговором, они не замечали окружавших их людей. Им было хорошо вдвоем.

Грудь защемило от боли, Стас негромко застонал. Анастасия была из тех жен, что всегда хранят верность мужьям и ждут их с войны даже тогда, когда другие отчаялись, потеряли всякую надежду и, перевернув страницы прошлого, начинали жизнь с нового листа. Именно такие женщины, как Настя, своим ожиданием воскрешают даже мертвых. Вряд ли Павел осознавал, насколько ему повезло.

После отмены карточек в конце сорок седьмого года задышалось легче, появилась даже некоторая возможность отложить деньги на какую-то серьезную покупку, а летом сорок восьмого Станислав влюбился в женщину, с которой случайно познакомился на улице. Тогда он не думал, что встреча выльется во что-то значительное. Но вскоре они начали встречаться, ему нравилось, что она весело смеется над его шутками, а немногим позже он влюбился по-настоящему.

Избранницу Стаса звали Татьяной, она была младше его на пять лет и работала в школе учителем математики. В свободное время они много общались, девушка рассказывала о своих успехах, а однажды не без гордости поделилась новостью о том, что ее хотят поставить завучем по учебной работе, а следовательно, зарплата при этом будет несколько выше. Про свои прежние отношения Татьяна не рассказывала, лишь как-то обмолвилась о том, что прежде она встречалась с коллегой, но их отношения себя изжили и сейчас они просто хорошие знакомые.

Планов на дальнейшее совместное проживание они пока не строили, но Станислав не единожды заводил разговор о том, что хотел бы узаконить их отношения. По какой-то причине Татьяна переводила его слова в шутку, что невероятно коробило Станислава.

Однажды в конце рабочей недели, купив на базаре свежую говядину и приготовив сочное рагу с овощами, Станислав пригласил к себе Татьяну, которая с радостью приняла его предложение. После двух бокалов выпитого вина, уже сомлевшие, они завели разговор о войне, и Татьяна настояла на том, чтобы Стас рассказал, как именно он получил свое ранение.

— Мне трудно об этом вспоминать, — отвел Станислав повлажневшие глаза, — но если ты настаиваешь…

Подробно, не упуская малейших деталей, Селуянов принялся рассказывать о том, как он в составе противотанкового взвода героически отражал атаку немцев, усиленную десятком средних и легких танков.

— Не всякая пуля пробивает танк, желательно его подпустить поближе и бить наверняка: по смотровым щелям, гусеницам, в бок башни, где броня потоньше, — продолжал он увлеченно свой рассказ, заметно волнуясь. — А от лобовой стороны башни, если танк находится на значительном расстоянии, бронебойно-зажигательные пули отскакивают, как орехи. Нашему расчету удалось подбить два средних танка и один легкий. Но неожиданно из-за дыма прямо на нас выкатился тяжелый танк «тигр» с усиленной броней, невесть откуда взявшийся. Приблизившись, он легко расстрелял из мортирки весь взвод дымовыми и осколочными гранатами. Остался только наш противотанковый расчет, и мы решили подпустить «тигр» на расстояние ста метров, чтобы уничтожить его наверняка, но неожиданно осколками снаряда, разорвавшегося неподалеку, убило моего второго номера, а само противотанковое ружье разлетелось на куски: ствол в одну сторону, сошки — в другую. Мне ничего не оставалось делать, как со связкой гранат ползти по направлению к грохочущей махине с черным крестом на броне, стараясь зайти сбоку. Я затаился. Когда танк поравнялся со мной, я бросил в гусеницы гранату, но, прежде чем башню заклинило, она успела повернуться и пальнуть в мою сторону. Осколочный снаряд разорвался за моей спиной, после чего я почувствовал сильнейшую боль и потерял сознание.

Подробнейший рассказ Станислава показался Татьяне удивительно знакомым, будто не так давно она читала нечто подобное. Вернувшись домой, она покопалась в книжном шкафу и отыскала журнал «Знамя» за сорок четвертый год, где была опубликована военная повесть «Волоколамское шоссе». На одной из страниц повести почти слово в слово повторялся рассказ Станислава…

«Ну и дела! Выходит, что Стас мне все соврал про свое ранение», — уколола ее неприятная догадка. Когда они встретились в следующий раз, девушка, неотрывно глядя в его глаза, укорила:

— Ты ведь не был на войне…

Фраза прозвучала как утверждение. Татьяна в упор смотрела на Стаса, наблюдая, как меняется цвет его лица — от белого, словно мел, до красного. В глазах девушки полыхало презрение.

Селуянов вдохнул раскалившийся воздух, в груди медленно растеклась термитная смесь. Собрав остатки самообладания, Селуянов сумел изобразить на лице ироническую улыбку и мягко возразил:

— Ты ошибаешься, я был на войне. А где тогда, по-твоему, я мог быть ранен? Или ты думаешь, что меня кто-то разбитой бутылкой в пьяной драке порезал?

Но Татьяна не стала выслушивать его объяснения. Развернулась и устремилась в обратном направлении, навсегда вычеркнув Станислава Селуянова из числа своих знакомых…

Мучился Станислав долго. Татьяна вошла в его жизнь, да так и осталась в воспоминаниях о ней, какой он увидел ее впервые: в темно-синей шляпке, дорогом двубортном пальто и в сапогах. Расставание оказалось неожиданно болезненным. Его состояние было сродни тому, какое испытывает узник после страшных пыток: искалеченного и обессиленного притащили из допросной и бросили на сырой бетонный пол в камеру, пообещав, что на следующий день пытки будут еще более изощренными. После этой словесной резни следовало склеить расколовшееся сердце и залатать издырявленную душу.

Сначала была Анастасия, теперь вот Татьяна… И каждая из них принесла ему сильные страдания. Смиряться с болью не хотелось. Единственное средство, чтобы от нее исцелиться, так это избавиться от мучительницы. Стас даже удивился, как легко к нему пришла жуткая мысль и как быстро он с ней свыкся. Теперь она не отпускала его ни на минуту. Именно в этот час он решил, что будет мстить всему бабьему племени, насколько это возможно, за свои неимоверные страдания…

Поквитаться с Татьяной не получилось. Тщательно готовился, долго ее выслеживал, в какой-то момент оказался с ней даже на расстоянии вытянутой руки, — казалось бы, протяни руки и делай с ней, что хочешь, но для решительного шага у него просто в тот раз не хватило духу. А вот с новой знакомой Ксенией (свести знакомство с женщиной не составляло для Станислава никакого труда) все получилось так, как и планировалось…

Селуянов умел выглядеть интеллигентным человеком, быть добрым, обходительным и приятным собеседником, что, несомненно, побуждало к нему интерес со стороны женщин. Даже хромота и трость придавали ему некий шарм, нравящийся многим женщинам, в большинстве своем одиноким.

С Ксенией Коковцевой Станислав познакомился в начале октября. Она немного походила на Татьяну, даже ее голос — звонкий и веселый — был схож с Татьяниным. Ксения была одинока и после завязавшегося знакомства согласилась его продолжить и встретиться с Селуяновым еще раз. Для нее это было событие, что было видно по ее нарядной одежде: продуманна была каждая мелочь, даже шарфик завязан необычно и очень изящно. Они долго гуляли в парке Сокольники, потом пошли к прудам по узкому Майскому проспекту, в некоторых местах которого трудно было разойтись с гуляющими по парку, двигавшимися навстречу. В одном таком месте Станислав накинулся на Ксению и принялся ее душить. Женщине удалось вырваться, она побежала и стала кричать, взывать о помощи. Станислав устремился за ней, сбоку от тропы увидел валяющийся кусок бельевой веревки, прихватил ее и, с трудом догнав Ксению (с хромой ногой сильно не разбежишься), накинул веревку на ее шею.

Душил он ее долго, непрестанно нашептывая ей в ухо:

— Сдохни, тварь…

Продолжал душить уже мертвую, когда Ксения упала лицом в пожухлую траву и не подавала признаков жизни, вытянувшись в агонии во всю длину красивого тела. Глядя на неподвижное лицо девушки, искаженное в муке, Селуянов почувствовал невероятное и ни с чем не сравнимое облегчение, каковое не испытывал ни разу в жизни. Потом, глубоко вздохнув, поднялся, сунул кусок бельевой веревки в карман и неспешно потопал, опираясь на крепкую трость, к выходу из парка…

С тех пор он решил нападать на своих жертв сзади и душить их веревкой, которая отныне постоянно должна находиться при нем. А что жертвы будут — Станислав Селуянов более не сомневался. Ему хотелось повторить прежний удачный опыт, при котором он ощутил дьявольское наслаждение.