Майор Щелкунов открыл дело под № 216С, заведенное на задержанного Станислава Селуянова. В нем лежали протоколы результатов обыска его казанской квартиры и московской комнаты, в которых указывались предметы, документы и вещи, необходимые для дальнейшего расследования. Среди ценных вещдоков имелись даже золотые украшения (четыре золотые цепочки; два кольца — женское и мужское; кулон на длинной цепочке) и серебряные вещи (три чайные ложки; часы с цепочкой; четыре старинных кольца тонкой работы). Каждый из предметов был тщательно описан и точно взвешен. Отмечены были даже индивидуальные признаки каждой вещи: царапины, сколы, всевозможные потертости, трещины. Под каждым описанием указывалась примерная стоимость предмета. Проведена фотосъемка, в которой указывались места, где именно был обнаружен каждый предмет. Сначала демонстрировался общий вид обыскиваемого объекта, затем более крупным планом отдельных его частей, а также индивидуальные признаки найденных предметов. Особенно примечательными выглядели часы. Их внешний вид портила лишь тоненькая трещинка, рассекающая циферблат.
На отдельных фотографиях были запечатлены места, где были засняты золотые украшения и серебряные изделия. Судя по снимкам, фигурант их особо не прятал: золото лежало в небольшой картонной коробке, серебряные ложечки лежали на кухонном столе, а вот часы, представляющие наибольшую ценность, хранились в выдвижном ящике стола.
Дело под № 216С Виталий Викторович помнил едва ли не наизусть, но вместе с тем решил пролистать его вновь. Осмотрел фотографии с мест преступлений, перечитал допросы многочисленных свидетелей, заключения судмедэкспертов, криминалистов. Набралась достаточная для передачи в суд доказательная база, осталось добиться признания подозреваемого.
Есть о чем поразмышлять…
Из дела следовало, что Станиславу Селуянову нравилось лишать людей жизни. Иначе как понимать убийства нескольких женщин практически сразу по приезде в Казань и неудавшееся удушение еще одной, что случилось в парке Петрова? И это всего-то за три с небольшим недели?
Что он чувствовал, сдавливая кусок бельевой веревки, обвитой вокруг шеи очередной жертвы, и злорадно щерясь со словами: «Сдохни, тварь»? Майор Виталий Щелкунов и лейтенант Зинаида Кац задавались этим вопросом и пришли к единому выводу, что Селуянов, совершив (и совершая) насильственные действия над жертвой, явно чувствовал злорадное удовлетворение и несомненное облегчение от давившей его душевной боли. Ведь удавшаяся месть приносит и то и другое, а еще дает ощущение собственной значимости.
Еще он чувствовал нечто сродни удовольствию. От того, что он — такой сильный, смелый и решительный. По крайней мере, сильнее и дерзостнее всей той серой массы, что его окружала. Именно потому он может распоряжаться человеческими жизнями по своему усмотрению. Ведь это удел избранных личностей… Все это было сродни тому, как если бы все ели ржаной хлеб с луком и селедкой, а он вкушал черную икорку с маслицем и пшеничным хлебом.
Его самолюбие ликовало. Хотелось пройтись по самой людной улице города и, рассмеявшись в лицо каждой встречной женщине, с ехидной улыбкой произнести:
— Ну что, получили? То ли еще будет… Готовься, ты очередная!
* * *
Утром следующего дня майор Щелкунов велел привести в свой кабинет Станислава Селуянова. Пребывание в следственном изоляторе никак не сказалось на его внешности. Вот только припадать на левую ногу он стал больше обычного, но здесь была причина — трость у него отобрали. Ему вспомнилось о том, что совсем недавно хотел задушить убийцу военврача собственными руками, а сейчас даже и злобы к Селуянову нет. Этот зловредный ядовитый паук находился в стеклянной банке под закрытой крышкой. На него можно посмотреть со всех сторон и вдоволь насладиться его пленением. Что он испытывал, так это желание наказать его по заслугам.
— Вижу, что выглядите вы неплохо. Похоже, что тюрьма вам только на пользу.
— У меня была возможность отоспаться.
— Это потому, что в камере народу было немного. Не обещаю, что столь комфортные условия будут всегда. В некоторых камерах арестованные спят по очереди из-за малого количество шконок… У меня к вам такой вопрос: что вас заставило покинуть Москву? Ведь вы там прожили довольно долго.
Поморщившись, Селуянов произнес:
— Никогда не любил Москву, слишком много в ней народу. Одна сплошная суета! А еще Москва мне ничего хорошего не принесла, кроме разочарования и горя. Меня всегда тянуло в Казань, все-таки это мой родной город. В Казани все же прошло мое детство. Лучше годы, так сказать…
— А что за горе принесла вам Москва, позвольте поинтересоваться? — без всякого намека на иронию осведомился начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — Что же заставило вас покинуть насиженное и обжитое место и приехать туда, где вас никто не ждет и где вы никому не нужны. На такое действие нужны весьма весомые причины.
— Это личное, — посмотрел на него Станислав Селуянов.
— И все же? — продолжал настаивать Виталий Викторович, не спуская взора с подозреваемого.
— Желаете искренности? Что ж, извольте… Меня оставила любимая женщина… — последовал вполне откровенный ответ. — Вам хватит такого мотива?
— Как звали эту женщину? — заинтересовался майор Щелкунов.
— Это не важно, — последовал ответ.
— Значит, не скажете… — без всякой вопросительной интонации произнес Виталий Викторович.
— Нет желания… — глядя куда-то вбок, промолвил Селуянов. — Ведь не на исповеди же. Скажу так… Я влюбился в нее, думал, что глотаю нектар, а в действительности пил яд! Видно, в это время на меня напала какая-то куриная слепота, у меня лопнули барабанные перепонки, и я получил тяжелую контузию, если не мог заметить в ней всего этого!.. И больше я ничего говорить не стану. Прикажите, чтобы меня увели обратно в камеру. Мне там как-то поуютнее.
Разговор зашел в тупик, вытаскивать клещами слова из подозреваемого не хотелось. Следовало отыскать нечто такое, что убедило бы Селуянова без понуканий рассказать всю правду.
— Уведите его, — распорядился Щелкунов.
Оставшись в одиночестве, майор призадумался. Слова Селуянова, сказанные про Москву, были всего-то полуправдой, что Виталий Викторович прекрасно понимал. Сыскари из московского уголовного розыска со временем вполне могли докопаться до правды в убийстве ни в чем не повинной москвички Ксении Коковцевой. Наверняка можно было выявить свидетелей, которые хотя бы однажды видели его с задушенной Коковцевой. И в этом случае, по прошествии не столь уж долгого времени, Станислав Егорович был бы привлечен к этому делу сначала как свидетель, а потом, скорее всего, и как подозреваемый. Так что убраться поскорее из Москвы было решением взвешенным и хорошо продуманным.
От чего ему невозможно было отвертеться, так это от покушения на убийство гражданки Брунхильды Вацлавовны Шлеман, а улик и доказательств в этом деле против него было много. Правда, срок за такое преступление не столь велик, как хотелось бы, — всего-то четыре года, что являлось слишком незначительным наказанием для хромого убийцы и никак не вязалось с представлениями Виталия Викторовича о справедливом возмездии.
Следовало искать свидетелей и улики по убийству Глафиры Хлопченко в поселке Караваево и убийству бывшего военного врача Елизаветы Смирнитской, произошедшему у нее в квартире. Эти убийства были совершены, без всякого сомнения, Станиславом Селуяновым. Кто-то мог видеть, как неизвестный хромой заходил к Хлопченко на склад или выходил из него. Возможно, что кто-то из соседей заприметил человека с палочкой, беседующего со Смирнитской.
А еще следовало — по возможности, конечно — попробовать отыскать хоть какие-либо доказательства, пусть и косвенные, причастности Станислава Селуянова к убийствам намотчицы катушек «Завода № 16» Аллы Чумаковой опять-таки в поселке Караваево, недалеко от заводской проходной, и студентки Елены Ткачевой в Ленинском саду. В том, что и эти два преступления совершил Станислав Селуянов, сомнений ни у майора Щелкунова, ни у следователя Зинаиды Кац не имелось. Однако не имелось и доказательств…
* * *
Начавшиеся новые оперативно-розыскные мероприятия, которые денно и нощно проводили опера отдела по борьбе с бандитизмом капитан Валентин Рожнов и старший лейтенант Федор Гапоненко, вскоре принесли желаемые результаты. Помимо дочки Глафиры Хлопченко, которая сквозь сон слышала «перестук конских копытец», то есть стук наконечника палки-трости о керамическую плитку коридора продуктового склада ОРСа, нашелся человек, который видел Глафиру Хлопченко вместе с хромым мужчиной, опирающимся при ходьбе на палку.
— Я видел, как они переходили улицу Трамвайную, — поведал нашедшийся свидетель, пожилой гражданин пенсионного возраста. И добавил: — Мужчина в коричневом пальто и с палочкой шел под руку с Глашкой, и они вместе чему-то там радовались…
— Смеялись, что ли?
— Ну да.
— Сможете узнать этого мужчину, если увидите? — быстро спросил Виталий Викторович.
— Пожалуй, что сумею, — почесав в затылке, произнес пенсионер.
Опознание проводить не стали, — просто показали Станислава Егоровича через дверное стекло пенсионеру, и тот уверенно опознал в Селуянове того самого хромого мужчину, что шел по улице «две или три недели назад, точно не помню, память стала уже не та» с Глафирой.
Что касается убийства Елизаветы Смирнитской, то показаний старушки-соседки с отменным слухом, что слышала в день убийства Лизы мужской говор в ее комнате и что-то наподобие цокота конских копыт, для доказательства причастности Селуянова к смерти Елизаветы Смирнитской было катастрофически мало. Зато сработали отпечатки пальцев, что снял с чайных чашек в квартире Лизы эксперт-криминалист. Оказалось, что одни отпечатки принадлежат самой Елизавете, а вот другие — ее гостю. А кто был у нее в гостях? Конечно же, хромой гражданин с палочкой, наконечник которой при ударе о керамическую или кафельную плитку выдает характерный звук, похожий на цокот копыт. Так что ко второму допросу Станислава Селуянова майор Щелкунов был более подготовлен в плане доказательств и улик, каковыми можно было бы прижать душителя-хромца…
В этот раз Селуянов не выглядел столь свежо: на щеках проступала трехдневная щетина, добавившая к его внешности несколько лет. Взгляд тоже потускнел, приходило осознание того, что выбраться ему не удастся.
— Именно вы задушили веревкой девушку, работницу завода номер шестнадцать Аллу Чумакову в поселке Караваево и студентку Елену Ткачеву в Ленинском саду. Ваши следы, вернее отпечатки вашей трости, были обнаружены на месте преступления, — начал майор Щелкунов второй допрос Станислава Селуянова после нескольких формальных вопросов.
— А вы уверены, что отпечатки в Ленинском саду именно от моей трости? — вполне резонно заметил Станислав Егорович. — Если вы думаете, что с палочкой в этом городе хожу я один, то вы глубоко заблуждаетесь…
Глаза Селуянова смотрели на майора Щелкунова со злобной насмешкой. Казалось, еще немного, и убийца рассмеется майору прямо в лицо. Если бы на месте Виталия Викторовича был сейчас работник милиции менее опытный и менее сдержанный, то реплика допрашиваемого не осталась бы без жесткого ответа.
— А вы зря насмехаетесь, — строго проговорил майор Щелкунов. — Предположим, в отпечатках от трости я не уверен, но что вы скажете о варежках?
— Каких таких еще варежках? — возмущенно протянул Селуянов.
— Меховых. Тех самых, что вы сняли с Елены Ивановны Ткачевой, потом подарили выжившей после удушения гражданке Брунхильде Вацлавовне. Эти варежки потом узнали родители Ткачевой. Или вы будете утверждать, что такие варежки купили где-то на рынке? Смею вас разуверить, не сыщете! Их вязала для нее ее бабушка. У вас есть объяснения, каким образом они оказались у вас после убийства студентки Ткачевой? — Станислав Егорович вместо ответа судорожно сглотнул. Виталий Викторович твердо посмотрел в глаза Станиславу Селуянову. — Мы приложим все усилия для того, чтобы в ближайшее время отыскать доказательства и по другим убийствам, совершенным вами. — Майор выдержал паузу. — Не можем мы сейчас доказать, что это вы задушили в Москве в парке «Сокольники» молодую женщину Ксению Коковцеву, — продолжил Виталий Викторович. — Однако я готов прямо сейчас предъявить вам обвинения в убийстве охранницы продуктового склада ОРСа моторостроительного завода Глафиры Хлопченко и бывшего фронтового врача Елизаветы Смирнитской. Вы готовы?
Станислав Селуянов снова поднял глаза на майора милиции. То, что он в них прочел, не оставляло никаких сомнений, что сказанные слова будут иметь в его судьбе решающее значение.
— Что касается убийства гражданки Глафиры Хлопченко, то вы, несомненно, были с ней знакомы. Потому-то она и открыла вам дверь склада ОРСа, что запрещено любой инструкцией или предписанием. Вас и ее вместе видел один пенсионер, который вас, Станислав Егорович, когда увидел у нас в управлении, сразу узнал. Чему имеются соответствующие бумаги. И он может подтвердить, что видел вас вместе с Хлопченко, когда вам будет угодно. Или когда это будет угодно нам… Например, через час, — добавил Виталий Викторович, не сводя взгляда с Селуянова. — Что скажете? — Вопрос был задан так, что не предполагал ответа. И Виталий Викторович продолжил: — Что же касается убийства Елизаветы Смирнитской, то вы тоже были с ней знакомы, чего отрицать глупо и бессмысленно. Более того, она, доверившись вам, пригласила вас к себе в гости. В назначенное время вы пришли, пили с ней чай с печеньем, а потом хладнокровно задушили девушку бельевой веревкой, что все время носили с собой. Ни за что ни про что… — Майор Щелкунов справился с комком, подступившим к горлу, и продолжил: — Задушили девушку, которая на фронте проводила серьезные операции, а когда требовалось, рискуя жизнью, вытаскивала раненых бойцов из-под вражеского огня. И была тяжело ранена, когда оказывала медицинскую помощь солдату. Едва оправившись от ранения, а на это понадобилось несколько лет… — Виталий Викторович все же не сдержался и, скрипнув зубами, почти прокричал: — Несколько лет! Ты понимаешь?! Она встречает урода… Тебя! — Здесь майор Щелкунов хотел добавить еще несколько красноречивых емких русских слов, однако ему удалось сдержаться. — Проникается к тебе доверием, зовет в гости, полагая, что ты, как и она, был ранен на войне. Имеешь такое же чувство милосердия, как и она… Однако ни на какой войне ты не был. И все время врал, врал… — Виталий Викторович снова немного помолчал, переводя дух. — Так вот. Нами сняты отпечатки пальцев в квартире Лизы Смирнитской. В частности, с чашки, из которой ты пил чай. И дактилоскопия, которая после этого допроса будет с тобой проведена, покажет, что отпечатки пальцев, обнаруженные на чашке, — твои…
Виталий Викторович, следивший за лицом Станислава Селуянова, видел, как оно менялось. Поначалу оно посерело, потом вытянулось; глаза начинали то гореть, то тухли. Когда майор Щелкунов завершил фразу о том, что найденные на чашке отпечатки пальцев наверняка принадлежат подозреваемому Селуянову, у Станислава побелело лицо. Осознав, что накрепко приперт к стенке, он произнес совсем тихо, почти прошептал:
— Хорошо, я буду давать показания… — Он судорожно сглотнул. Но продолжил говорить не сразу: — Это зачтется мне как добровольное признание?
— Не надо со мной торговаться, — отрезал майор Щелкунов, что было для ведения дальнейшего допроса лучше, нежели мягкая форма подтверждения. — Все будет решать суд. — После чего все же добавил тем же жестким тоном: — Обычно признательные показания учитываются судом…
* * *
И Станислав Селуянов начал давать показания. Он признался в умышленных убийствах одинокой матери Глафиры Хлопченко, инвалида войны Елизаветы Смирнитской, студентки Елены Ткачевой. Признался он и в удушении заводчанки Аллы Чумаковой — показания по этой жертве Селуянов просил оформить как явку с повинной. Собственно, на это можно было согласиться, поскольку прямых доказательств вины Станислава Селуянова в убийствах Чумаковой не выявились. И появятся ли они вообще — тоже был большой вопрос. Про московское убийство Ксении Коковцевой он ничего не сказал. Очевидно, на это у него имелись какие-то личные причины.
Удивительное дело: по всему выходило, что Станислав Селуянов умел влиять на одиноких женщин. Каким-то неведомым образом он умел блокировать у них чувство опасности, в особенности им присущее. Способен был легко вызывать доверие не только откровенной ложью про ранение на фронте и полученную вследствие этого хромоту, но и хорошо поставленной речью, мог заинтересовать своими рассказами (этот феномен следовало бы изучить психологам). Сложись его судьба благоприятно, возможно, что из него получился бы хороший лектор и он пользовался бы уважением среди коллег.
Одинокие женщины соглашались приютить калеку, утешить его добрым словом, напоить чаем… Никто не видел в нем никакой угрозы, и никому в голову не приходила мысль, что нового знакомого следует опасаться. Уже на второй день знакомства его — называя уважительно Станиславом Егоровичем — могли пригласить домой, ничуть не сомневаясь, что приглашают человека порядочного и заслуженного. Его угощали выпечкой, чаем с печеньем и вареньем. Сначала он отведывал выставленные добродушными хозяйками угощения, а затем, насытившись и вдруг остервенев, хладнокровно душил женщин. И руки его отнюдь не дрожали…
Селуянов рассказывал об убитых им женщинах без всякого сожаления. Напротив, в его словах можно было услышать тайное злорадство. Как будто он сделал то, чего очень сильно желал. Наверное, так оно и было.
Дело Станислава Егоровича Селуянова было рассмотрено судом в кратчайший срок. Без особой огласки и привлечения внимания общественности — ведь убийца, совершивший серию убийств без видимых мотивов, было явлением для Советской страны нетипичным. Это там, в капстранах с их разнузданными нравами и ущербной моралью, подобного рода преступления стали уже обыденностью. В Советской стране же ничего похожего быть не могло. Ведь почвы для подобных преступлений в социалистической стране не имелось — с нравами и моралью был полный порядок. А если что-то эдакое и случалось, то это являлось крайне нетипичным.
Что же касается наказания гражданину Селуянову, то по совокупности деяний и ввиду особой тяжести преступлений ему полагалась смертная казнь. Но поскольку высшая мера социальной защиты была в сорок седьмом году отменена — с чем категорически был не согласен майор Щелкунов, — то хромой убийца получил двадцать пять лет заключения в исправительно-трудовых лагерях…
После передачи дела Станислава Селуянова в суд майор Щелкунов переключился на новое дело, поглотившее все его рабочее (и нерабочее) время. Но все же Виталий Викторович выкроил время и узнал, что решением суда Селуянов получил максимальный срок заключения.
Ну а как иначе?