Утром следующего дня, в восемь часов пятнадцать минут, перед самым началом совещания стали известны результаты проведенной экспертизы. Негромко постучавшись, в кабинет Щелкунова вошел невысокий худенький мужчина в костюме серого цвета — еще лет двадцать тому назад его одежда вышла из моды, что не мешало ему содержать ее всегда в опрятности. Это был эксперт Малаев, которого редко называли по званию, чаще всего по имени и отчеству. Возможно, потому, что он был едва ли не самым возрастным сотрудником в управлении, но, скорее всего, так его величали из уважения к высочайшему профессионализму. Более дотошного человека трудно было встретить. Его работа оставалась для него и любимым делом, и хобби.
— Что скажете, Игорь Сергеевич? — спросил Щелкунов.
Положив на стол тонкую белую папку, завязанную белыми тесемками, эксперт просветил:
— Веревка, которой была задушена студентка Лена Ткачева, идентична той, что были задушены работница моторостроительного завода Алла Чумакова и сторож продовольственного склада ОРСа Глафира Хлопченко. В материале у меня все написано: какой материал я изучил, каким оборудованием воспользовался. Пришлось потрудиться… Если возникнут какие-то вопросы, буду готов ответить.
Майор Щелкунов и капитан Рожнов переглянулись. Догадка подтвердилась официально.
— Получается, что преступник всегда носил веревку с собой?
— Я даю только результат экспертизы… Хотя если бы я был следователем, то, наверное, так бы и предположил.
— Ознакомлюсь, Игорь Сергеевич.
Кивнув на прощание, эксперт вышел из кабинета начальника отдела по борьбе с бандитизмом.
Следовало крепко подумать, что можно сделать в плане оперативно-розыскных действий, зная, что всех трех женщин убил один и тот же человек и, скорее всего, орудие убийства — а это кусок бельевой веревки — он постоянно носит с собой.
Задержанных жителей городского поселка имени Серго Орджоникидзе Степана Широкова и Галимзяна Хусаинова выпустили, сказав им на прощание несколько напутственных слов. Сводились они к тому, что не следует колобродить по вечерам пьяными, да еще в чужом районе. Если выпил, так сиди дома и не ищи приключений на свою голову…
Следовало искать хромого. Но возникает вопрос: где именно? Первые два преступления совершены хромым убийцей в городском поселке Караваево — промышленном районе, еще лет двадцать пять назад являвшемся настоящим пригородным поселком, не входящим в городскую черту. Но третье нападение на девушку преступный хромец осуществил в Ленинском саду, недалеко от городского парка «Черное озеро», неподалеку от кремля. То есть в самом что ни на есть центре города, причем довольно людном. Значит, преступник хорошо ориентируется в городе, и наверняка он местный. Но что это дает? Ровным счетом ничего. Неужели остается лишь дожидаться очередного убийства в надежде на то, что зловещий калека все-таки допустит ошибку и оставит на месте преступления более существенные улики, нежели следы от своей клюки? А душегуб должен совершить ошибку, ведь он почувствовал свою безнаказанность, каждый его шаг будет все более наглым, чем предыдущий, и менее просчитанным.
* * *
За годы войны инвалидов — хромых, безногих, безруких, одноглазых и ослепших, пришедших с фронта к родному порогу, — в городе насчитывалось многие тысячи. Трехсот рублей, полученных от государства на проживание, не хватало (ровно половина суммы заработка низкоквалифицированного рабочего — тут даже на папиросы не хватит!), а потому калеки выживали, как могли: создавали рабочие коммуны по пошиву одежды и продавали свой товар на базарах, работали часовщиками или сапожниками. Иных, не сумевших отыскать себя в мирной жизни, можно было встретить в поездах: одни играли на гармошках (часто в парадной форме и при орденах), прося за свое музыкальное выступление на пропитание; вторые ходили из вагона в вагон, держа в руке фуражку для подаяния; третьи оставались у дверей, ненавязчиво просили курево или лишнюю копеечку. Немало их было и на вокзалах. Часто инвалиды собирались в большие группы и, стараясь никому не досаждать, просто напивались горькой, делясь довоенными и военными воспоминаниями, в которых они были молоды, задорны и здоровы, и тихо засыпали на виду у всего общества.
Часто инвалиды уходили в запой, пытаясь хотя бы на короткое время позабыть о своей горемычной судьбе; некоторые и вовсе покидали дом, чтобы не стать обузой для близких. Тогда матери, обеспокоенные пропажей сыновей, выходили на их поиски, чтобы на сгорбленных спинах приволочь их в родные стены.
Инвалиды, калеки и были настоящим лицом послевоенного города. Поговаривали, что скоро их должны собрать всем скопом и увезти куда-то в приюты, где о них будут заботиться.
Горожане в своем отношении к инвалидам делились на две группы: одни старались их не замечать или стыдливо отводили глаза в сторону; другие старались помочь всем возможным — деньгами, продуктами одеждой; находили для обездоленных сочувствующие и теплые слова. Не смущаясь, приводили такого калеку в квартиру, где отскребали его от грязи, мыли, причесывали, делились последним, старались, чтобы хотя бы на короткое время он почувствовал себя хоть кому-то нужным. Среди сердобольных было немало женщин (их милосердие вообще творит чудеса!), тоскующих по убитым сыновьям и пропавшим мужьям. Всю свою нерастраченную доброту они передавали инвалидам, встреченным где-то во дворах, ютившимся в сараях, или у храмов, просившим милостыню. А что, если изверг, пользуясь своей обезображенностью, убивал именно таких сострадательных женщин, поделившихся с ним куском хлеба и предоставивших на какое-то время свой кров, или девушек, проявивших к нему сочувствие?
Вполне рабочее предположение, и его следовало проверить. Преступно сидеть и дожидаться, когда убийца отыщет очередную жертву.
Печальная новость о том, что какой-то злодей убивает девушек и женщин, быстро распространилась по городу. Горожане стали вести себя осмотрительнее, старались меньше доверять чужакам. В самом городе увеличилось количество патрулей, для чего привлекали даже воинскую часть МВД. Часть милиционеров переодели в гражданскую одежду, и они ходили по двое и даже по трое, заглядывая в темные дворы и переулки, в самые отдаленные и криминогенные районы города. Их можно было распознать в массе людей по острым пристальным взглядам, которыми они оценивающе смотрели на проходящих мимо мужчин. Однако Казань — город большой, а штат милиционеров ограничен — все улицы патрулями не охватишь. Подключили к розыску даже опытных оперативников-сыскарей. Побросав свои текущие дела, которых у каждого из них было не одно и не два, они неустанно рыскали по городу, разыскивая хромого… Вот если бы еще знать, где искать этого злодея! Тогда бы точно хромому убийце было несдобровать, опера — ребята боевые, тертые и непременно в скором времени разыскали бы хромца. Иногда они приводили в отделение какого-нибудь инвалида, но, основательно допросив его, отпускали. Опять не тот! Результат покуда был нулевой…
В десятых числах декабря к розыскной операции решили привлечь сотрудниц уголовного розыска. Отбирали их скрупулезно. Одним из главных критериев отбора было условие, чтобы сотрудница была миловидной, молодой и могла постоять за себя. На всякий случай каждая из них была вооружена ножом. Девушки и женщины должны были играть роль подсадных уток. Напросилась участвовать в операции и лейтенант Зинаида Кац. Как ее только не уговаривал отказаться от этой затеи майор Щелкунов, молодой следователь твердо стояла на своем. Виталий Викторович и Зинаида Борисовна стали встречаться, они даже собирались зарегистрировать брак — и майор просто по-человечески беспокоился за жизнь возлюбленной. Вот так, перед самой свадьбой, взять да и потерять невесту, отдав ее в руки хромого душителя, — этого Виталий Викторович не смог бы простить себе до конца своих дней.
Учитывая, что в первом случае, когда хромой напал на охранницу склада ОРСа моторостроительного завода Глафиру Хлопченко, преступник позарился на продукты, во втором — на деньги Аллы Чумаковой, а в третьем — на предметы одежды студентки Елены Ткачевой, все подставные девушки были хорошо, можно было даже сказать, с некоторым изыском одеты. Их одежда должна была свидетельствовать об их материальном достатке, что и должно было спровоцировать убийцу совершить преступление. Плюс в руках у них были сумки с продуктами. Вроде бы все было предусмотрено для того, чтобы убийца клюнул…
Конечно, девушек прикрывали опера в гражданской одежде, неотступно наблюдающие за ними и готовые в любой момент поспешить им на помощь. За Зинаидой Кац присматривали капитан Рожнов и опер старший лейтенант Федор Гапоненко, новый человек в отделе Щелкунова, рекомендованный самим начальником городского уголовного розыска подполковником Фризиным.
Местом прогулок для Зинаиды Борисовны был выбран сад «Эрмитаж», находившийся, как и Ленинский сад, и парк «Черное озеро», в центральной части города. Весьма темноватое место, заросшее старыми липами. До сорок первого года в нем располагались летний театр и эстрада с собственным оркестром. По аллеям и тропинкам сада прогуливались казанцы, отдыхающие от напряженной трудовой недели, и мамы с малыми детьми. И вообще, некогда сад «Эрмитаж» был одним из главных мест отдыха горожан. За годы войны парк одичал, если и посещался, так только влюбленными парочками, да вот еще выпивохами, склонными к некоторой романтике. Сад «Эрмитаж» был весьма подходящим местом — как считало милицейское начальство — для совершения преступлений.
Первое по счету дефилирование Зинаиды Борисовны по аллеям и тропинкам сада прошло безрезультатно, если не считать того, что двое молодых людей пытались с ней познакомиться, но парни явно не попадали под категорию подозреваемых. Навстречу ей всего-то попалось не более десяти-двенадцати человек, торопившихся пройти сквозь парк, чтобы сократить расстояние от улицы Щапова до улицы Некрасова. Зинаиде Кац даже понравилось прогуливаться вечерами, одетой в дорогое пальто и обутой в новые зимние меховые ботинки, обращая на себя внимание проходящих мимо мужчин (даже с женами). Второй раз прогулка случилась намного хуже. Время прогулки уже подходило к концу, когда за ней увязался большущий мужик в телогрейке и ватных штанах. Он шел от нее в отдалении: не подходил близко, но и не отставал далеко. Заметив преследование, Зинаида несколько раз меняла маршрут и сворачивала на другие аллеи, после чего и мужчина в телогрейке и ватных штанах сворачивал за ней следом. Неизвестный явно преследовал ее, наверное, выжидая подходящий момент для нападения.
Через четверть часа лейтенант Кац ощутила страх. Липкий. Противный. Неотступный. Парализующий волю. От него в руках сделалась слабость, а ноги стали ватными и непослушными. А ведь она считала себя женщиной волевой и сильной, знающей, чего она хочет от жизни, неотступно следовавшей за своей мечтой. Если бы ей вдруг пришлось убегать от подозрительного мужчины, то она вряд ли сумела бы пробежать даже пару десятков шагов на обмякших ногах (хорошо, что Щелкунов не видит ее состояния)…
А что, если сейчас мужчина погонится за ней, затем накинет ей на шею веревку и станет душить, а капитан Рожнов и старший лейтенант Гапоненко замешкаются — и она погибнет раньше, чем к ней прибегут на выручку? Большущий мужик сдавит ее шею, она попытается сопротивляться, но все ее усилия будут безуспешны, затем в глазах помутнеет, и она лишится сознания, а вместе с ним и жизни… Интересно, будет ли плакать майор Щелкунов? Скорее всего, нет. Ведь мужчины не плачут…
То, что мужчина в ватных штанах и телогрейке был без палочки и совершенно не хромал, ничуть не убавляло чувства страха от усиливающейся опасности: может, душегуб и не хромец вовсе, а просто представляется таким, чтобы запутать следствие? Зинаида Борисовна невольно прибавила шагу. Здоровенный мужик в телогрейке и ватных штанах тоже пошел быстрее. Даже быстрее, чем двигалась Зинаида. Расстояние между ними стало заметно сокращаться. Минуты через две мужчина почти настиг Зинаиду. Но она остановилась и резко обернулась:
— Что вам от меня надо?
Остановился и мужчина. Выглядел он обескураженным.
— Да вот гадаю, вы это или не вы…
— Это я, — ответила Зинаида Борисовна.
— Нет, это не вы, — смущенно ответил мужчина.
— Очень даже я, — промолвила лейтенант Кац.
Страх улетучился, как если бы его не было вовсе. Лицо мужчины выглядело добродушным и немного смешным. Вряд ли у такого человека поднимется рука на женщину. Теперь ситуация с преследованием показалась ей комичной. Зинаида даже улыбнулась, наблюдая за неуклюжестью мужчины.
— Да нет, это не вы. Но очень похожи на Машеньку Игумнову, — тоже улыбнулся мужик в телогрейке и ватных штанах. И добавил: — На стройке я работаю, со второй смены иду, вот поэтому у меня такой вид… Думал, что это она, просто не смел подойти… Когда-то она мне очень нравилась, еще со школы. Но как-то у нас не сложилось. Я сейчас один, овдовел… Слышал я, что и она сейчас одинока. Мы могли бы составить очень хорошую пару. У нас бы с ней все заладилось. Извините. Я вас, кажется, напугал.
Зинаида кивнула:
— Ничего. — И огляделась по сторонам. — Пойду я, хорошего вам вечера.
Рожнов и Гапоненко были неподалеку и искоса поглядывали на Зинаиду и крупного прохожего. Если бы мужчина, что за ней шел, набросился на нее, они бы подоспели вовремя…
Подсадные утки в разных концах города прогуливались почти неделю, но никаких результатов это мероприятие не принесло. Калека снова всех перехитрил. На этот раз он совершил убийство в квартире. Где, конечно, никаких патрулей, оперуполномоченных и подсадных уток быть не могло…
* * *
Марине Валерьевне Болдыревой неделю назад стукнуло ровно тридцать лет. День рождения она праздновала скромно: пригласила двух самых лучших подруг, с которыми вместе работала. Те пришли не одни — с мужьями, а вот сама виновница торжества была одна. Своим подругам она не завидовала, но между тем легкая грусть в ее глазах не исчезала весь вечер, хотя посидели они вполне весело, непринужденно разговаривали о разном, спели несколько застольных песен и даже потанцевали под песню «В городском саду играет духовой оркестр» в исполнении земляка, уроженца города Казани, Георгия Виноградова, обладавшего удивительным лирическим тенором. Когда гости ушли, что случилось уже в первом часу ночи, Марина Валерьевна помыла посуду и долго не могла уснуть. Вспомнился ее парень, Валера Кантемиров. В августе сорок первого он ушел добровольцем на войну и пропал. Ни единой весточки от него не пришло. Как будто его никогда и не было…
В сорок шестом году у Марины Болдыревой завязались отношения с одним капитаном-фронтовиком. Он с полгода как был демобилизован из армии и пока не нашел себе места в гражданской жизни. Сожительствовали они месяца два. Отставной капитан попивал, а однажды, крепко напившись, поднял на Марину руку, после чего отношения резко закончились. Капитан потом обивал пороги дома Марины, извинялся, даже стоял на коленях, вымаливая прощение, однако Марина Болдырева осталась неумолимой.
По прошествии недели после дня рождения Марина познакомилась с мужчиной лет тридцати восьми, приятной наружности. Случилось это так. Она и мужчина, что шел впереди, выходили из продуктового магазина. Мужчина был с палочкой и заметно прихрамывал на левую ногу. Пройдя от дверей магазина шага три, он вдруг поскользнулся и неловко упал, выронив трость, которая отлетела метра на два. Марина Валерьевна помогла мужчине подняться, сходила за палкой и вручила ее мужчине. За что, естественно, он был очень ей благодарен. Какое-то время идти им нужно было в одну сторону, и как-то сам собой завязался разговор. Мужчина — он представился Станиславом Егоровичем — оказался интересным собеседником: занимательно рассказывал о городских дворцах и соборах, о татарских мечетях, о Казанском кремле и событиях, связанных с историей города.
— А что у вас с ногой? Вас ранило на фронте? — участливо поинтересовалась Марина и получила исчерпывающий и по-военному четкий ответ:
— Так точно. Меня ранило осколком от снаряда пятидесятимиллиметровой противотанковой пушки, когда мы освобождали город Смоленск. С тех пор и хромаю. Хотя могло быть куда хуже…
Когда пришла пора расставаться, Станислав Егорович, по-мальчишески потупив взор, робко произнес:
— Как вы смотрите на то, чтобы нам увидеться завтра. Скажем, в половине шестого вечера у кинотеатра «Вузовец» на Бутлерова. Я куплю билеты…
Марина Болдырева не переносила нахалов и терпеть не могла самоуверенных наглецов. И потому ей весьма импонировала почти ребячья нерешительность ее нового знакомого. Определенно такому мужчине можно доверять: он не станет напиваться до свинячьего состояния, не будет употреблять в разговорной речи матерные слова и не поднимет руку на женщину. Поэтому, подумав всего-то секунду, она с готовностью ответила:
— Ничего не имею против.
— Тогда до завтра? — с некоторой долей вопросительной интонации произнес Станислав Егорович.
— До завтра, — утвердительно ответила Марина Валерьевна.
* * *
Марина пришла ровно в половине шестого. Станислав Егорович был уже у дверей старого кинотеатра, некогда известного как театр «Мулен Руж». Когда-то в нем игрались антрепризы и репертуарные спектакли, выступали местные циркачи и заезжие певцы и певички — «проездом из Парижу». Кинематографическая история театра началась еще задолго до революции, и кинотеатр, сменив несколько названий, остановился на названии «Вузовец». Возможно, потому, что находился близ Государственного финансово-экономического института имени В. В. Куйбышева.
В этот день показывали приключенческий фильм «Пятнадцатилетний капитан» с совсем еще юным Всеволодом Ларионовым в главной роли. После фильма они немного погуляли по близлежащему саду «Эрмитаж», поделились впечатлениями о фильме, который обоим понравился, и Станислав Егорович проводил Марину домой, условившись встретиться через день вновь.
В следующее воскресенье Марина Валерьевна после недолгих внутренних колебаний пригласила своего ухажера домой. «Ну и что с того, что он хромой, — рассуждала молодая женщина. — Главное, чтобы человек был хороший. А Станислав Егорович очень хороший. А как он интересно рассказывает, а сколько в нем такта. Ни разу не позволил себе ничего лишнего, ни в поведении, ни в словах…»
В тот солнечный воскресный день ее видели живой в последний раз: она покупала в продуктовом магазине недалеко от дома водку, хлеб и колбасу. Именно поэтому позже, когда все случилось и было заведено уголовное дело, вывод напросился сам собой: Марина Болдырева, несомненно, кого-то ожидала в гости…
Станислав Егорович пришел с цветами и бутылкой марочного вина. Поужинали, выпили, легли на диван. Но, вместо того чтобы приступить к бережным любовным прикосновениям, аккуратно снимая с Марины одежду, ухажер, назвавший себя Станиславом Егоровичем, достал из кармана брюк посеревший кусок бельевой веревки и накинул его на шею ничего не подозревающей женщины. Скалясь то ли от ярости, то ли от наслаждения, пронизывающей его изувеченное тело, он затягивал узел на шее женщины все туже и туже. Последнее, что видела в своей жизни Марина Болдырева, это какие-то неясные блики на потолке…
Убийца вырвал из ушей жертвы ажурные серебряные сережки тонкой работы, снял с шеи гранатовые бусы и ушел, никем не замеченный, поскольку поквартирный опрос соседей в доме после приезда на место убийства милиционеров абсолютно ничего не выявил. А тело Марины Валерьевны обнаружила пожилая соседка. Она возвращалась домой из гостей и увидела, что дверь в квартиру Болдыревой приоткрыта. Соседка осторожно вошла в коридор и позвала:
— Марина! Ты дома?
На ее оклик никто не отозвался. Тогда соседка шире открыла дверь и вошла в коридор, вновь позвала соседку — и опять тишина. Тихонько ступая по паркету, она прошла в комнату и увидела ноги в дорогущих фильдеперсовых чулках. Она сделала еще шаг, и ее взору предстала ужасающая картина: Марина Болдырева лежала на полу мертвой, ее голова была неестественно вывернута набок, а на шее виднелась красная узкая борозда.
В какой-то момент пожилая женщина захотела закричать от увиденной жути, но голос пропал, а когда самообладание понемногу вернулось, она зажала рот ладонью и тихо попятилась к выходу. Окончательно пенсионерка пришла в себя не сразу. Присев на стул и заперев за собой дверь, молча осмысливала увиденное. Потом подошла к телефону, стоявшему на тумбочке, набрала номер телефона милиции и сбивчивым голосом сообщила о случившейся трагедии дежурному.
Через полчаса в квартиру Болдыревой заявилась следственно-оперативная группа из городского управления МВД во главе с начальником отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майором Щелкуновым (теперь всякие удушения в городе не проходили мимо внимания Виталия Викторовича, а тут удушение бельевой веревкой). Вместе с ним прибыли старший оперуполномоченный отдела капитан Валентин Николаевич Рожнов, судмедэксперт Малаев, криминалист Булич и лейтенант Зинаида Борисовна Кац в качестве следователя.
На первый взгляд случившееся удушение очень походило на первые три преступления, два из которых были совершены в городском поселке Караваево и третье — в Ленинском саду в самом центре города.
Когда майор Щелкунов вошел в квартиру Болдыревой, то увидел в центре комнаты стол. На нем стояла наполовину опорожненная бутылка водки, полбутылки марочного вина; сковородка с остатками жареной картошки, несколько кружочков колбасы и куски нарезанного хлеба. В небольшой синей вазочке лежала горсть карамельных конфет и несколько овсяных печений. В двух шагах от стола покоилось тело хозяйки, очевидно, в предсмертных судорогах сползшее с дивана. Женщина, скорее всего, была одета в свое лучшее платье, поскольку вряд ли ходят дома в кашемировых платьях ярких расцветок. А уж чулки из тонкой трикотажной ткани, стоившие на черном рынке (да еще не всегда и бывают) умопомрачительных денег, надевают вообще в исключительных случаях. А точнее — когда хотят произвести на мужчину самое благоприятное впечатление. Глаза жертвы были полуоткрыты, рот также наполовину открыт, будто хозяйка намеревалась что-то сказать, да так и застыла, не издав ни звука. На шее краснела так называемая странгуляционная полоса, указывающая на то, что в квартире произошло удушение.
— А это что такое? — Капитан Рожнов нагнулся и поднял с пола заводской пропуск. Он лежал возле ножки стола и был почти незаметен.
— Молодец! — похвалил подчиненного и друга майор Щелкунов. — Я же говорил, что преступник обязательно совершит какую-нибудь роковую ошибку, почувствовав свою безнаказанность. Вот и совершил…
— Может, настоящий преступник, убив женщину, просто подкинул чужой пропуск? — сделал предположение Валентин Рожнов. — Такое ведь тоже случается.
— Вполне возможно, — согласился Виталий Викторович. — Вот ты и займешься этим. Проверь все обстоятельно!
Майор Щелкунов внимательно посмотрел на фотографическую карточку на пропуске. На него смотрел мужчина годов сорока или около того с залысинами на лбу, глубоко посаженными глазами и довольно большим носом. Уши его топорщились, несмотря на то что он явно старался прикрыть их редкими белесыми волосами. Красавчиком такого мужчину даже с большой натяжкой назвать было нельзя. Но женщины по своей природе непредсказуемы, часто иррациональны, зачастую доверяют инстинктам, и, поставь рядом писаного красавца, сложенного, как Геркулес, и такого вот квазимодо, не всякая из них выберет раскрасавца. А если поинтересоваться у нее, почему ее выбор остановился именно на страшиле, так она, скорее всего, затруднится ответить…
Майор Щелкунов еще какое-то время смотрел на фотографическую карточку на пропуске, затем вслух прочел:
— Пятизадов Модест Филиппович. Ну и фамилия, однако, ему досталась, — невесело заметил он. — Если покопаться в истории его предков, так наверняка вылезут какие-нибудь невероятные сказания. — После чего передал пропуск Валентину Рожнову: — Действуй!
— Есть!