Все, понеслась душа в рай.

Я резко отшвырнул от двери Нателу, так что она кулем упала на пол, и рванулся вперед, отодвигая засов и распахивая дверь.

Этот самый Зурико, видимо, не ожидавший такого поворота дела, замешкался на несколько мгновений. А когда развернулся, чтобы дать деру, я уже прыгнул вперед, мощным ударом кулака в затылок сбил его с ног и отключил.

В кустах едва слышно хлопнуло. Потом послышался стук — словно мешок уронили.

Из кустов вынырнул боец со спецвинтовкой — с глушителем и пламегасителем, — использующейся в некоторых специфических подразделениях. В том числе и в разыскном отряде погранокруга.

В доме же началась суета. Какие-то писки, сдавленные вопли, восклицания на грузинском языке.

Это Натела взбесилась. Предупредив гонца, она пыталась броситься за мной, чтобы помешать, но ее перехватил грузинский оперативник. Она попробовала заорать. Чхеидзе встряхнул ее и зажал ладонью рот. Теперь она лягалась, кусалась и вообще человеческий облик растеряла, явив собой самку питекантропа.

Сама напросилась. От увесистого удара, нанесенного Чхеидзе по ее дурной голове, она поплыла. Ее запястья охватили браслеты наручников. И бешеная грузинка устроилась на полу в углу.

— Ответишь за это, подстилка бандитская, — прошипел Чхеидзе по-русски, поглаживая свою прокушенную до крови руку.

— Лука всех вас убьет! Всех найдет и убьет! — тоже на языке «оккупантов», притом почти без акцента, прошипела она.

Потом, набрав в легкие побольше воздуха, она вознамерилась заорать снова. Но капитан-пограничник влепил ей пощечину и тут же умело воткнул в рот кляп.

— Смотри, чтобы не задохнулась, — забеспокоился я.

Это вообще целая наука — качественно приладить кляп. Нужно исполнить все так аккуратно, чтобы «пациент» не визжал, но вместе с тем и не задохнулся. Меня ей обучали знающие люди в партизанском отряде.

— Это дело мы умеем, — заверил капитан. Его тоже, видать, хорошо обучали.

Снайпер, снявший бандита, вместе с еще одним бойцом затащил в комнату пленного — совсем молодого паренька, с только наметившимися усами, худого, смуглого и на вид совершенно безобидного.

Хорошо я ему врезал. Но в пределах допустимого. Он уже начал возвращаться из царства добрых и приятных сновидений.

Наконец бандитский разведчик очнулся и застонал. Суровая и беспощадная реальность легла ему на грудь всей своей неподъемной тяжестью. Он ошарашенно посмотрел на нас. И из обоих его глаз потекли обильные слезы.

Паренек совсем молоденький, эдакий абрекский фольксштурм. Большинство матерых бойцов Барса или убиты, или сбежали. Вот и приманивает он дурной молодняк абрекской романтикой и сказками про независимую Грузию.

— Ничего не скажу! — отважно воскликнул парнишка, тщетно стараясь убрать дрожь из голоса.

Ну посмотрим, пацан, сколько в тебе стойкости, в процессе полевого допроса. Возиться в психологии у нас сейчас просто времени нет. Нельзя терять ни секунды. А потому — только физическое воздействие.

Ладно, начнем со старого проверенного способа. Я сгреб его лицо в пятерню и заученным движением перекрыл кислород.

Когда парень стал задыхаться, я отпустил его и ласково осведомился:

— Ну как? Говорим?

Он залопотал что-то по-грузински, что означало его крайнее несогласие с незаконными методами, а также его железную стойкость и твердую уверенность в том, что он отважно переживет все пытки. И в этот момент помимо ужаса он испытывал еще и гордость за себя.

Эх, наивный! Игры в войнушку кончились, а началась настоящая война. И по ее законам при полевом допросе рано или поздно говорят все. Вопрос — с каким ущербом для здоровья.

Ну что, продолжим.

Где-то заплакала попранная социалистическая законность. Но ничего, подобреет и забудет о недоразумении, если мы Барса возьмем. Лишь бы взять заразу…

Когда перекрыли кислород в третий раз, парень сломался — правда, не сразу, а когда в сознание вернулся. Был бешеный ужас в глазах. Паника, которая превращает человека в животное. А потом плаксивое:

— Я все скажу! Палачи!

— И не ври, — попросил я максимально тактично. — Соврешь — будешь сутки напролет вот так воздух ртом ловить. И потом сдохнешь.

Он опять заплакал. Похлюпал носом. И сломался полностью — я такие моменты секу со стопроцентной достоверностью. И, должен отметить, ломаются тут бандиты куда быстрее, чем те же бандеровские фанатики. Наверное, жизнь тут обильная, солнечного света много, красоты природные, вино, шашлыки. С такой жизнью жалко расставаться.

Теперь Зурико можно верить, как честному гражданину, решившемуся на деятельное раскаянье. А если будет юлить — ему же хуже.

— Барс с тобой пришел? — спросил я.

— Пришел. Меня разведка послал.

— А сам где?

— Мокрая башня, да! Ждет, когда я приду. Потом, если тихо все, к Нателе сам идти будет.

— Покажешь, где эта башня?

— Нет! Барс меня убивать будет!

Что они все одно и то же заладили — убьет да убьет? Вот что значит широко разрекламированная репутация.

— Не успеет, — усмехнулся я. — А мы можем!

До башни, как я понял, добираться где-то с четверть часа. И мы двинули во тьму.

Вся надежда у меня была на группу капитана-пограничника. Разыскники Грузинского погранокруга по долгу службы выполняли разные специфические задачи. В том числе ходили, когда очень было нужно, за кордон. Встречали наших людей, переходящих границу. Встречали и их людей, тоже переходящих границу, но уже не хлебом-солью, а криками: «Лежать, гад! Руки за голову!»

Много я повидал и волкодавов внутренних войск, и матерых погранцов. И по тому, как двигались и работали эти ребята, мог оценить их подготовку как очень качественную.

На местности пограничники ориентировались хорошо. И в принципе сами знали, где Мокрая башня. Но Зурико показал более короткую дорогу. И вышли мы туда, куда надо и даже когда надо.

На фоне неба, медленно наливающегося светом зари, возникли черные очертания чем-то похожей на египетский обелиск Мокрой башни. Таких крепостных строений полно в горах Грузии, где, учитывая давнюю неспокойную обстановку и вражду всех против всех, испокон веков возводили надежные убежища, в которых семьи порой отсиживались месяцами, а то и годами.

Эта башня была заброшена. Она живописно и загадочно возвышалась на скале. Дом рядом с ней был давно покинут и пришел в запустение. Место слыло у здешнего населения гиблым. Ну а бандитов постоянно тянет к гиблым местам — как чертей в омут.

Мы удачно засекли, что около башни прохаживается часовой, время от времени останавливающийся и всматривающийся во тьму зарослей.

Снайпер угомонил его из бесшумной винтовки. Ох, хорошая вещь. Не хватало нам такой, когда партизанили. Таких бы дел наделали.

Потом наша группа захвата придвинулась к дому, сужая кольцо. На подходе сняли еще одного бандита. И тут неожиданно в заброшенном доме началось шевеление.

Предутреннюю тишь разорвал оглушительный грохот. Из окон по нам дружно вдарили из винтовок и автоматов. Дальше в нашу сторону полетела граната.

Я рухнул на землю и отполз в укрытие, за груду камней. Холод и скованность накатили на меня волной и тут же схлынули. Началась такая привычная для меня войнушка. Когда некогда давать волю чувствам, а надо моментально просекать стремительно изменчивую обстановку и работать.

Обороняется против нас человек пять. И дом — такая качественная крепость, которую в лоб наскоком не взять. Впрочем, я уже присмотрелся, как можно подобраться поближе и закидать обороняющихся гранатами. Где мертвые зоны от обстрела. Нет, долго им не выстоять. Притом в схватке с такими бойцами, как у нас.

Старший лейтенант Чхеидзе закричал что есть силы по-грузински что-то банальное и обычное в таких случаях: «Сдавайтесь! Вам будет гарантирована жизнь и справедливый суд! Иначе будете уничтожены!»

В ответ ругань и пальба. Еще гранату в нас швырнули. И не жалко им? Надолго у них боезапаса с такими ударными темпами расходования не хватит. Или у них там склад?

А потом закрутилось все еще интереснее.

На веранде дома, смотрящего в пропасть, проявилась массивная медвежья фигура. Быстро светлело, и первые лучи солнца высветили силуэт. Я даже по очертанию понял — это Снежный Барс!

Он выпрямился во весь рост. Вскочил на перила.

И шагнул в бездну.

— Это Барс! — крикнул я капитану-пограничнику, занявшему позицию в паре десятков метров от меня. — Я за ним! Остальных можешь валить!

Так получилось, что я был ближе всех к абреку.

По идее, он должен был разбиться в лепешку — сиганул метров с десяти, если не больше. А внизу рокотала быстрая каменистая река.

Вот черт. А ведь он так нужен живым и словоохотливым.

Я поднялся с земли. Как же не хотелось выбираться из укрытия на открытое пространство, где жужжат пули. Но надо.

И вот уже я несусь к месту падения абрека. И в груди разливалась тоска. Если фигурант погиб, значит, все наши усилия напрасны.

И тут, к радости своей, увидел на том берегу речки фигуру. Она плелась, пошатываясь, но целеустремленно, вперед.

Теперь надо думать, как самому перемахнуть через речку. Валуны скользили под подошвами сапог. Я перепрыгнул с одного камня на другой — надо еще не ошибиться в рассветном бледном освещении. Промахнулся немного, нога поехала, и я с размаху плюхнулся в холоднющую воду — место оказалось неожиданно глубоким. Пистолет из руки не выпустил — без него мне с абреком разговаривать не о чем. Выбрался из воды. И опять — с камня на камень.

Надо торопиться. Сейчас Барс уйдет в скалы, по одному ему известным тропам — ищи потом ветра в горах.

Вон он, маячит метрах в пятнадцати передо мной. Я выстрелил в воздух:

— Лука! Стоять! Или застрелю!

В ответ выстрелили в меня. Я метнулся вправо — двигаться было нелегко из-за отяжелевшей мокрой одежды…

Еще один выстрел. Еще. Все мимо. А потом послышался щелчок бойка нагана. Ха, патроны кончились. А перезарядить револьвер — это время нужно. Если есть чем перезаряжать.

Абрек поднялся во весь свой немалый рост. Распрямил плечи.

— Руки вверх! — крикнул я, приближаясь и взмахивая оружием.

Барс отбросил револьвер. Засмеялся, вынимая из прилаженных к поясу ножен приличный тесак, и с сильным грузинским акцентом закричал:

— Живым не возьмешь! Застрели меня! Не дамся живым!

Я выстрелил ему в ногу. В последний момент он дернулся в сторону, так что пуля прошла мимо. А затвор моего пистолета застыл в крайнем положении. Патроны кончились!

Вот два дурака. Просадили боекомплект, притом практически одновременно. Запасная обойма есть у меня, конечно. Но ее надо достать и вставить. И у абрека или запасной ствол, или патроны есть. Но тоже не успевает. Между нами сейчас метра три.

Абрек зло осклабился. И изготовился к прыжку. Со своим мачете наперевес.

Я резко выдернул руку из кармана куртки. В ней была зажата граната Ф-1 — в просторечье «лимонка». Ничего не могу поделать с собой — по старой привычке на лихие дела всегда беру ее. Страховка на самый крайний случай.

— Стоять! — крикнул я. — Бросить нож! Лечь на землю!

— Ха! Бросай! Сам и взорвешься! — радостно захохотал Барс.

Прав ведь. При такой дистанции шансов выжить после взрыва «лимонки» у нас обоих никаких. Если только успеть прыгнуть и спрятаться за какой-нибудь каменюкой. Но нет вокруг подходящих. Да и все равно не успеем.

— А, неважно, — хмыкнул я.

И резко выбросил руку вперед, посылая гранату в полет. Так, как только я умею.

«Эфка» долбанула прямо в лоб Барсу. А это металлическая ребристая штука весом шестьсот грамм.

Он качнулся от неожиданности. И завалился на землю. Как бы не подох!

Но череп у него был крепкий, как у первобытного человека, — не каждым каменным топором проломишь. Абрек попытался вернуть резкость в глазах и подняться.

Но тут я уже не сдерживал своих агрессивных намерений. Подскочил. На ходу врезал ему ногой в грудь. Добавил ладонью по черепушке. Опять не отключил до конца, но поплыл он хорошо.

Абрек еще трепыхался, когда я скручивал его руки ремешком. Но я его все же скрутил так, что не дернешься.

Когда у него просветлело в глазах, он посмотрел на меня ошарашенно и как-то обиженно. И взвыл волком:

— А-а-а!

— Не вой. Народ напугаешь.

— Чего не убил, свинячий сын! — яростно уставился он на меня.

— Разговор к тебе есть.

— Я с вами, душителями гордого грузинского народа, не говорю!

— Об этом не беспокойся. Заговоришь…