Состояние у Дольщика было нервозное. Вроде зачищено все вокруг до первозданной белизны. И все равно сердце не на месте.

И от кураторов никаких вестей. Что там происходит с этими вечными играми вокруг информации и добычи секретных документов, он не знал и интересоваться не собирался. По каналам связи заданий и рекомендаций не поступало. Но это ничего не значит. Такие затишья уже бывали.

Ничего, он подождет. Его дело малое. Получай указания. Выполняй указания.

И ему это нравилось. Приучили немцы — нет ничего лучше, чем быть частью слаженного и эффективного механизма. Тебе списываются все грехи. Удовлетворяются все твои потребности. И главное, тебе не нужно слишком много думать. Тебе нужно выполнять. А уж выполнять он научился отлично.

День, ночь. Монотонная работа. Бутылочка водочки — куда без нее. Но без излишеств. В лишней водке ум растворяется и воля. А ум и воля — это для него жизнь. Ослабишь на миг и то и другое — и все, нет тебя, засыпался, погиб, растворился в вечности.

Почти все время Дольщик проводил теперь на лодочной станции, приводя ее в идеальный порядок. Тоже немцы приучили — все должно быть на своих местах, функционально, в полном ажуре. Так что место работы выглядело отлично. Вот только почему-то открытие сезона затягивалось.

По московским рекам и прудам уже вовсю плавают, сталкиваются с глухим стуком прогулочные лодки, плещут весла, звучит женский и детский смех. А руководство их артели дело затягивает — что-то там не так с новыми разрешениями. Вон из Моссовета вчера даже комиссия приезжала аж из трех человек. Благо застали идеальный порядок и даже отметили этот факт в своем акте.

Ладно, плевать. На следующей неделе все равно будет это самое разрешение. Начнется легкая и бессмысленная суета вокруг людей, которые мечтают убить время на глупые развлечения. Странно, но Дольщику это нравилось. Он будто закручивался в абсолютно ненужной и неважной, а поэтому особенно сладостной карусели обывательской жизни. Как бы проваливался в беззаботный сон.

И терпеливо ждал нового задания. Обычно оно поступало быстро. Сон проходил, и начиналась жизнь. Опостылевшая, но единственно возможная для него, которую он не променял бы ни на какую другую.

Многие его сотоварищи мечтали об одном — спрыгнуть с крючка, выбраться на свободу. А его все устраивало. Он часть безжалостного механизма, который подточит и распилит эту проклятую, ненавистную до дрожи страну — Совдепию. Он готов был посвятить свою жизнь и смерть тому, чтобы ее не стало.

Дольщик вытащил свой кастет и взвесил в руке. Знаменитое ритуальное оружие «когтей». Он будто привязывал его к этой земле. Был наполнен такой тяжестью грехов, что у полицейского с псевдонимом Сапсан все пело внутри. Эх, этой боевой сталью да по хрустальной вазе этого государства, чтобы вдребезги! Не получится? Пока не получится. Бывший полицай был свято уверен, что если не он, то его дети добьются неизбежного — разлетится этот приют товарищей и пролетариев к чертям, и на его месте утвердится старая, как мир, истина — выживает и живет хорошо только тот, кто этого достоин, кто готов выгрызть свое зубами…

Кто-то забарабанил в окошко, по которому текли струи разошедшегося не на шутку майского дождя. Сколько Дольщик живет под нависшим над ним топором, кажется, ко всему должен привыкнуть, а сердце все равно екает от неожиданностей. Особенно когда за окном маячит некто неизвестный в форме.

Форма была милицейская, а неизвестный оказался известным. Это был местный участковый.

Дольщик поспешно и излишне резко пристроил кастет на его место — под крышку стола.

— Гостей принимаешь, Георгий Артемович? — с порога осведомился плотно сколоченный, усатый, непробиваемо спокойный старший лейтенант.

— Доброму человеку всегда рад. Вон и чаек уже на керосинке подоспел. Присаживайся, налью.

— Не откажусь. — Участковый снял синюю фуражку и ударил ей о голенище сапога, сбивая капли воды. — Дождливо сегодня.

— Дрянь погода. Вечер уже, дождь, а ты все в трудах.

— Да тут что вечер, что день, что ночь. Такое ЧП, что будем сутки напролет пятачком землю рыть, как кабаны, пока не раскроем, — пожаловался участковый.

— Что стряслось, товарищ старший лейтенант?

— Да шпана распоясалась. Слышал про труп у Монтажной улицы?

— Про труп? — удивился Дольщик. — Не слышал.

— Ассенизаторы нашли в колодце у моста.

— Там какое-то дрянное местечко. Только шпана и кучкуется. Помню, поножовщина была.

— Какая? — тут же встрепенулся старший лейтенант.

— Да в прошлом году заезжие с местными что-то не поделили. Я тебе тогда еще показания давал.

— А, помню, — разочарованно протянул милиционер — он надеялся услышать что-то новое и важное. — Не, это уже другие чудят. Там с ножами пацаны баловались. Тут же чем-то увесистым башку проломили.

— Дрыном, что ли, как в деревне?

— Да молотком, бутылкой, кастетом. Какая разница? Главное — надежно и наглухо.

Кастетом. Дольщика пробрал холодный пот. А вот устрой сейчас участковый осмотр помещения. И под крышкой стола найдет тот самый кастет. И все, считай, агент-нелегал спалился. Правда, участковый один. И не выйти ему тогда из этой комнаты. Но все же.

Значит, нашли тело родственничка, черти его дери. Да что же все в последнее время через пень-колоду! Вдруг Дольщику страшно захотелось на заслуженный отдых. Но заслуженный отдых в его профессии часто встречают в могиле.

— А чего ко мне-то пришел? — спросил Дольщик.

— Да всех в районе опрашиваем. Так что говори — видел кого подозрительного? Какие крики слышал? Конфликты? Вспоминай.

Дольщик почесал голову.

— Ну…

И начал излагать все, что видел за последние недели, как ему казалось, странное и подозрительное. И, как и рассчитывал, тут же утопил служивого в потоке пустой информации. Так что милиционер был счастлив завершить эту беседу с выводом — ничего важного смотритель станции не видел.

Участковый наскоро оформил объяснение, взял подписи. И отбыл восвояси.

А Дольщик стоял и смотрел ему вслед в смешанных чувствах. Тут и угрюмое разочарование от того, что убийство вскрылось. Нельзя убивать и прятать тело около дома. Но рассчитывал, что не найдут его в этом колодце. Ошибся. С другой стороны — облегчение, что на него подозрения пока не падают и участковый просто ушел в дождь.

Было и какое-то необычное сожаление. Ему представилась яркая картина. Лежащий в крови участковый. И он, Бобылев, он же Прокопий, он же Верхнеглавский, он же полицай Сапсан, собирающий манатки и отбывающий подальше отсюда. Разрубивший все узлы.

Хотя все узлы не получилось бы разрубить. Хозяева бы быстро ему завязали новые… Или разрубили бы его гордиев узел окончательно, тоже утопив где-нибудь в канализации…