В суровой Спарте — брак носил совсем иной характер. Свобода спартанок, в том числе и в любви, возмущала жителей других греческих государств, как мужчин, так и (вероятно не без опенка зависти) женщин. Поведение спартанок, их социальная активность и независимость расценивались политиками как вызов закону и порядку, господствующих в других греческих полисах. Афинянки называли спартанок похотливыми женами легкого поведения, плодящими тупых воинов, а в ответ получали — «безмозглых кукол, заключенных гинекей, как на Востоке, без всякого понимания дел мужа». Не правы были ни те ни другие, но бесстыдство жительниц Спарты было притчей во языцех, и объясняли его, прежде всего, воспитанием, которое они получали.

«...А впрочем, спартанке как скромной быть, когда /с девичества, покинув терем, делит она палестру с юношей и пеплос/ ей бедра обнажает на бегах.../ Невыносимо это… Мудрено ль, что вы распутных растите», — ворчал о прекрасной Елене, из-за которой началась Троянская война, отец Ахилла Пелей (Еврипид. Андромаха). И не случайно, вероятно, была спартанкой Клитемнестра, осмелившаяся убить своего мужа Агамемнона.

Впрочем, выражать свои чувства в лицо не решались. Наравне с мужчинами участвовали спартанки в атлетических упражнениях, были спортивны и сильны физически. Одной из таких спартанских могучих замужних дам, по имени Лам-пито, героиня комедии Аристофана «Лиситрата» делает комплимент, говоря, что та «быка задушит», на что спартанка без ложной скромности бесхитростно отвечает: «Ну, еще бы нет! Не зря ж борюсь, я бегаю и прыгаю!» Вступить в дискуссию с подобной дамой интеллектуально, но не физически развитому афиняну было просто опасно. Кроме того, он мог потерпеть поражение и в споре. Спартанки славились исключительным остроумием. Парируя упрек одной афинянки, что они «единственные из женщин, которые правят мужами», некая Горго, ответила: «Но ведь мы единственные и рождаем мужей!»

Возмущало добропорядочных афинян и то, что спартанские девушки (кстати на редкость хорошо сложенные) показывались во время процессий обнаженными. Но законодатель Ликург дал исчерпывающее объяснение этих шокирующих выступлений. Он сказал: «Это для того, чтобы девушки, следуя обычаям мужчин, нисколько не уступали им ни силой тела, ни здоровьем, ни твердостью души, ни честолюбием. Мнение же толпы они презирают». Все было верно, но женщины, кроме того, превосходили своих выросших в казарме мужей-воинов и духовно, что также объяснялось их воспитанием, так как в его программу наряду с физическими упражнениями входили и какие-то элементы обучения музыке, а, возможно, также чтению и письму. Самым же парадоксальным являлось то, что свобода спартанских женщин была закономерным порождением тоталитарного милитаристского спартанского государства с его предельно мускулинизированной, брутальной культурой. Этот парадокс, не укладываясь в стройную логику мышления античных философов, порождал различные версии, в том числе и о порочной природе, ненасытном темпераменте спартанок и патологической терпимости их мужей. Имелись и поклонники поведения спартанок, которые считали их послушными рабынями государства, ради высших интересов которого они превратились в «рожающие машины». Правда же, как всегда, находилась где-то посередине.

Жизнь спартанки была не похожа на замкнутое и безрадостное существование прочих эллинок, отличаясь не только неслыханной свободой в отношениях с мужчинами. В отличие от афинских девушек-подростков, которые могли стать матерями в четырнадцать лет, спартанки выходили замуж уже в зрелом, по античным понятиям, возрасте — между восемнадцатью и двадцатью годами, и не были послушным материалом в руках своих мужей. Существуют сведения и об их довольно свободной добрачной половой жизни.

Спартанки могли распоряжаться своим имуществом, некоторые были очень богаты, социально аетивны и имели влияние на политическую жизнь государства. Круг их домашних забот ограничивался лишь общим попечением о домашнем хозяйстве и воспитании детей. Тяжелую работу, в том числе обязательное для афинянок ткачество, выполняли домашние рабыни, и у спартанок оставалось достаточно свободного времени, которое они посвящали занятию атлетикой.

Но главной их функцией было «рождение мужей», и мужей здоровых, которые пополнили бы ряды воинов. Этому была подчинена вся политика ориентированного на войну милитаристского государства, где безбрачие осуждалось как предательство, а для холостяков были установлены унизительные меры: среди зимы они должны были обнаженными обойти общественную площадь, распевая обидные для них песни. Идеал казарменного равенства, господствующий в Спарте, расценивал семя здорового мужчины-воина как общественное достояние. Оно не должно было оставаться без достойного применения и побежало утилизации среди возможно большего числа молодых и здоровых женщин. То же самое касалось и лона женщин, которые должны были дать как можно больше здоровых детей. Собственническое же отношение и «пустая бабья ревность» со стороны мужей порицались.

О мужском господстве, имеющем место в остальных государствах Греции, напоминал только странный свадебный обряд. Плутарх писал, что в Спарте существовал обычай, по которому жених-спартанец обязательно должен был похитить невесту, которую «встречала так называемая прислужница, снимала с нее тонкие одежды и надевала грубую из мешковины, укладывала в темноте на мешок с соломой и оставляла одну в темноте». «Жених подкрадывался к ней скрытно и насильно развязывал пояс. Причем не только один раз, не только в первую ночь, но долгое время. Это подстегивало желание: постоянно оживляя любовь, он овладевал ею вновь и вновь, вместо того, чтобы, насытившись официально дозволенным удовольствием, ослабеть», — писал историк. Пожалуй, это был единственный случай, когда муж мог проявить абсолютную власть над женой. В дальнейшем все определяла демографическая политика государства, ориентированная на получение здорового потомства. И этим объяснялись некоторые щекотливые аспекты сексуального поведения спартанцев. Старому мужу молодой жены дозволялось допускать к ней молодого человека безупречной репутации, и детей, родившихся от этого союза, он потом мог воспитать как своих собственных. Существовал и другой обычай: молодую, плодовитую и «непременно благоразумную» женщину мог попросить на время, чтобы она родила ему детей, другой «порядочный человек», которому эта женщина понравилась.

Афинский историк и писатель Ксенофонт (V–IV вв. до н. э.), пытаясь объяснить, что заставляет спартанцев вступать в эти противоестественные союзы, писал, что в таких случаях «женщины желают распоряжаться двумя домами, мужчины же присоединить к своим сыновьям братьев, которые могли бы разделить с ними благородство происхождения и телесную крепость, не претендуя, однако, на их имущество».

Другую версию этого обычая излагает историк Полибий (ок. 200–120 гг. до н. э.): «У лакедемонян было заведено издавна, чтобы трое или четверо мужчин имели одну общую жену, иногда (даже) и большее их число, если они были братьями, причем их дети считались общими; а для того, кто произвел на свет уже достаточно детей, отдать (свою) жену кому-нибудь из друзей считалось делом прекрасным и согласным обычаю».

По словам Полибия, в Спарте было распространено многомужество, или полиандрия. Но, судя по тому, что официальной формой брака там все же являлась моногамия, эти союзы были ничем иным, как поочередное сожительство одной женщины с несколькими мужчинами, которые могли быть с собой связаны узами дружбы или родства, хотя соблюдение этого условия вовсе не считалось обязательным. Дети же от этих союзов «левой руки» воспитывались не сообща. Они либо усыновлялись предполагаемыми отцами, становясь их законными наследниками, либо пополняли ряды незаконнорожденных. В любом случае выигрывало государство.

Союзы ради потомства вовсе не означали, что мужья могли заставить своих независимых жен вступить в связь с непонравившимся ей мужчиной. Спартанки могли сами определять свой выбор, и часто внебрачные союзы завязывались исключительно по их воле, что не осуждалось, так как адюльтер был привычен, оправдан интересами государства и освящен обычаем. Здоровое потомство, рожденное в его результате, оправдывало все. Не подвергалась общественному порицанию и та спартанка, которая оставляла мужа ради более достойного. Подтверждением тому служит история Хилониды и Акротата. Прекрасную Хилониду выдали замуж за Клеонима, претендента на спартанский престол, но она была влюблена в его политического соперника Акротата. Потерпев поражение в политической борьбе и супружеской жизни, Клеоним привел в Спарту полководца Пирра, рассчитывая с его помощью вернуть царскую власть. Пирр потерпел поражение, а Акротат, проявивший в сражении с ним редкостное даже для спартанца мужество, был встречен в родном городе приветственными криками старцев: «Ступай Акротат, возьми Хилониду и сделай для Спарты хороших детей!»

Принятые нормы морали заставляли обманутого супруга смотреть сквозь пальцы на любовные связи своей супруги, а в иных случаях вступать в полюбовное соглашение с ее избранником. Подобная терпимость объяснялась не только свободой нравов. Ненормальная ситуация, сложившаяся в спартанских семьях, обуславливалась также полным равнодушием спартанца к семье, как к таковой. В Спарте в результате сегрегации полов, роль мужа, проводящего все свое время в сисситиях[9], сводилась исключительно к деторождению. Спартанец не знал родительской ласки, не принимал никакого участия в воспитании детей и ведении хозяйства, а поэтому не имел и вкуса к семейной жизни. Он был воин, живший среди воинов и ради войны, — остальное было вторично и незначительно. Немаловажную роль в отчуждении мужа от семьи играла, несомненно, и педерастия, имевшая в Спарте организованную форму и не только не вызывавшая нравственного осуждения обществе, но и санкционированная государством. Пользу сексуально-эротических связей между мужчинами спартанцы видели как в их признанной античной традицией воспитательно-образовательной функции (ученики в Спарте, как правило, были любовниками своих наставников), так и в объединяющей силе любви, связывающей соратников на войне (воины Леонида, героически павшие в битве при Фермопилах).

Но как бы ни были сильны гомосексуальные традиции в Спарте, ее граждане-мужчины нуждались и в том, что в других греческих полисах именовалось институтом гетер. Профессиональным же служительницам любви не нашлось места в военном государстве, где мужчины жили отдельно от женщин, однако прагматичный общественный разум Спарты решил эту задачу, и функции блудниц, служительниц Афродиты — всенародно были возложены на свободных женщин. И в этом еще одна из причин узаконенного моралью и законом распутства. Спартанки успешно справлялись с возложенными на их могучие плечи задачами, совмещая, казалось, несовместимое. Они были равноправными партнерами мужчин в свободной любви и, достойно ведя дом, рожали Спарте здоровых детей. Все это в полной мере служило интересам государства, которое оказывало спартанским женщинам почет и уважение, немыслимые дпя добродетельных афинянок. Справедливости ради следует отметить, что смерть от руки врага эти спартанки встречали столь же доблестно, что и мужчины.