Бен-Гур поставил две палатки в верховьях Кедрона, неподалеку от Царских гробниц, снабдив их всем необходимым, что он смог достать. Не теряя времени, он разместил в палатках мать и сестру, чтобы они могли дождаться здесь священника, который должен был осмотреть их и засвидетельствовать их полное исцеление.

Выполняя эти обязанности, он сам считался теперь до поры до времени оскверненным и не мог участвовать в празднествах, которые уже начинались. Так, он теперь не мог войти в самый священный из дворов Храма. Поэтому, а также и по своему желанию он проводил почти все время со своими родными, слушая их рассказы и повествуя о случившемся с ним.

Подобные истории – повествования о пережитом за многие годы, телесных страданиях и еще более тяжких мучениях духа – обычно рассказываются очень долго, и события в них редко следуют друг за другом в той последовательности, в которой они на самом деле произошли. Он слушал их скорбную сагу с наружным спокойствием, скрывавшим под собой кипящие в его душе чувства. Ненависть его к Риму и римлянам достигла предела; желание отмщения стало почти невыносимым. Но, рассуждая о мести ненавистному Риму, он снова и снова приходил все к тому же заключению – залогом успеха могла бы стать только война, которая сплотила бы весь Израиль в единую нацию; а все его размышления и все надежды заканчивались там же, где и начинались, – кто такой Назаретянин и каковы его намерения.

Порой он даже позволял себе помечтать о словах, вложенных им в уста этого человека:

– Услышь меня, о Израиль! Я есть Тот, кто был обещан Господом, рожденный стать Царем Иудейским, – и я пришел к тебе, облеченный властью, о которой поведали тебе пророки. Восстань же и овладей миром!

Если бы только Назаретянин произнес эти немногие слова, какое смятение вызвали бы они! Множество уст разнесли бы эти слова по городам и странам, и на призыв этот собрались бы вооруженные армии!

Но произнесет ли Он их?

И в своем страстном желании приступить к трудам Бен-Гур утратил взгляд на двойственность природы человека и на другие возможности, в частности возможность того, что человеческое начало в нем может возобладать над божественным. В том чуде, свидетелем и непосредственным участником которого были Тирца и его собственная мать, он увидел и выделил силу, способную возложить на голову еврейского народа всемирную корону взамен обломков короны римской, способную изменить общество и сделать из человечества единую, очищенную от скверны, счастливую семью. Когда же такая работа будет завершена, разве посмеет кто сказать, что мир, будучи достигнут без всяких препятствий, не является миссией, достойной Сына Божия? Посмеет ли тогда кто-нибудь отрицать Спасительную природу Христа? И, отбрасывая в сторону всякие политические последствия такого деяния, какой неописуемый личный триумф выпадет на долю такого человека? Ни один из смертных не смог бы отвергнуть перспективу столь блестящего успеха.

Между тем по берегам Кедрона и вдоль дороги, ведущей к Дамасским воротам, вырастали все новые и новые палатки и навесы, которые должны были дать недолгий кров паломникам, жаждавшим принять участие в празднике Песах. Прогуливаясь среди них, Бен-Гур пускался в разговоры с многими из этих паломников, все более и более удивляясь их множеству. Когда же он обнаружил, что у стен Святого города собрались люди буквально со всего света – из городов по обоим берегам Средиземноморья вплоть до столбов Геракла[151], речных поселков далекой Индии, селений на самых северных побережьях Европы; и что хотя они сплошь и рядом приветствовали его на языках, ничем не напоминающих древний иврит его пращуров, все они страстно хотят лишь одного – принять участие в замечательном празднике, – в сознании его забрезжила и стала овладевать им подспудная мысль. Разве не мог он все же обмануться в Назаретянине и неверно истолковать Его намерения? Разве не мог этот человек, пребывая в терпеливом ожидании, просто скрывать тайные приготовления и доказывать свое соответствие величественной задаче, стоявшей перед Ним? Разве сейчас не гораздо более подходящий момент для восстания, чем тогда, когда у Тивериадского озера галилеяне могли бы попытаться силой восстановить свои права на престол? Тогда поддержать их могли бы от силы несколько тысяч человек; сейчас на Его призыв могли бы отозваться миллионы – кто считал их? Развив эту теорию до ее логического завершения, Бен-Гур был захвачен великолепными перспективами, которые она сулила, и решил, что грустный человек под своей мягкой внешностью и удивительным самоотречением на самом деле скрывал проницательность политика и гений полководца.

Несколько раз за это время у палаток Бен-Гура появлялись и спрашивали его невысокие мускулистые люди, с непокрытыми головами и густыми черными бородами. Он уединялся для разговора с ними, а на вопросы матери, кто они такие, неизменно отвечал:

– Мои хорошие знакомые из Галилеи.

Люди эти приносили ему информацию обо всех передвижениях Назаретянина и о планах Его врагов, раввинов и римлян. Он знал, что жизнь этого человека находится в опасности, но не мог допустить, что среди Его врагов найдется наглец, который посмеет посягнуть на нее в такой момент. Множество надежных людей, собравшихся в городе и вокруг него, представлялось ему достаточно надежной гарантией безопасности. И все же, говоря по правде, уверенность Бен-Гура в большей степени зиждилась на чудесной силе Христа. Рассуждая чисто по-человечески, господин, обладающий столь значительной властью над жизнью и смертью, столь часто использовавший ее для блага других людей, просто не мог не позаботиться и о себе – все это было столь же несомненно, сколь и необъяснимо.

Не следует забывать о том, что все это происходило в промежутке между 21 марта – считая по современному календарю – и 25-м. Вечером последнего дня Бен-Гур уступил своему нетерпению и отправился верхом в город, пообещав вернуться ближе к ночи.

Свежий конь, сам выбрав себе аллюр, быстро понес его вперед. Ни один взор не провожал всадника – ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Хотя стук конских копыт по каменистой дороге будил гулкое эхо, отражаясь от окружающих скал, ни один человек не выглянул, чтобы взглянуть на спешащего путника. Окна домов вдоль дороги были темны; огни у входа в них были потушены; сама дорога пустынна – наступил канун Песаха, час «между вечерами», когда все пришедшие на праздник собрались в центре города, чтобы присутствовать при ритуальном заклании агнца и в ожидании того часа, когда первая загоревшаяся на небе звезда станет сигналом к всеобщему веселью и застолью.

Проскакав через северные ворота в город, всадник увидел у своих ног Иерусалим во всем великолепии его славы, освещенный всеми огнями и готовый к встрече Господа.