В начале третьего часа дорога перед тем местом, которое избрали для себя прокаженные, стала наполняться путниками, идущими в направлении Вифинии и Виффагии. Прошел еще час, и на вершине Масличной горы появилась большая толпа из нескольких тысяч человек, которые направлялись вниз по дороге. Бодрствовавшие женщины с удивлением увидели, что каждый человек в этой толпе нес в руке свежесрезанную пальмовую ветвь. Пока они старались понять, что бы это значило, шум, исходивший от другой толпы, двигавшейся с востока, заставил их обратить взоры в ту сторону. Мать разбудила Тирцу.

– Что все это значит? – спросила та, протирая глаза.

– Он приближается, – ответила мать. – Те, кого мы видим идущими от города, направляются, чтобы приветствовать Его. Те же, кого мы слышим на востоке, – Его друзья, идущие вместе с Ним. И вполне возможно, что они могут встретиться прямо здесь.

– Я боюсь, что в этом случае нас никто не услышит.

Такая же мысль пришла и в голову матери.

– Амра, – спросила она, – когда Иуда рассказывал про исцеление десяти человек, что он сказал – какими словами они воззвали к Назаретянину?

– Они говорили либо: «Господи, яви нам свое сострадание», либо: «Господи, смилуйся».

– Только эти слова?

– Других слов в его рассказе я не слышала.

– Тогда этого будет достаточно и нам, – пробормотала вполголоса мать.

– Да, – кивнула Амра. – Иуда сказал, что сам видел, как они ушли здоровыми.

Между тем люди с востока медленно приближались. Когда первые из них, шедшие во главе толпы, показались на дороге, взгляд прокаженных привлек человек верхом на осле, двигавшийся в окружении особо избранной группы певших и танцевавших вокруг него от избытка чувств. Всадник ехал с непокрытой головой и был облачен в белые одежды. Когда он приблизился настолько, что его можно было рассмотреть более ясно, то женщины с удивлением увидели светло-оливкового цвета лицо, на которое падала тень от длинных каштановых волос, несколько выгоревших на солнце и разделенных пробором посередине головы. Человек не смотрел ни налево, ни направо. В буйном ликовании своих приверженцев он не принимал никакого участия. В то же время их крики его нисколько не тревожили и не выводили из того меланхолического состояния, в которое он был погружен, судя по выражению лица. Лучи солнца падали ему на затылок и, играя на поднятых ветерком волосах, образовывали вокруг головы некое подобие золотого нимба. Толпа, с песнями и плясками следовавшая за ним, была столь велика, что последние терялись из виду. Без всяких пояснений прокаженным стало ясно, что это был Он – удивительный Назаретянин!

– Он здесь, Тирца, – сказала мать, – Он уже здесь. Подойди ко мне, дитя мое.

Произнеся эти слова, она скользнула по поверхности белой скалы и упала на колени.

Рядом с ней опустились на колени дочь и служанка. Затем, увидев процессию, следовавшую с востока, тысячи идущих из города людей остановились и принялись размахивать зелеными ветвями, крича или, скорее, скандируя (ибо голоса их слились в единый глас):

– Благословен будь, Царь Израильский, явившийся нам во имя Господа!

И все шедшие вместе с верховым, дальние и ближние, ответили столь мощным криком, что воздух, казалось, задрожал от него и словно вихрь пронесся по склону холма. В этом громе голосов крики наших бедных прокаженных были подобны не более чем щебетанию воробьев.

Еще через несколько мгновений две толпы слились в одну. Настала именно та возможность, о которой мечтали несчастные. Если бы им не удалось воспользоваться случаем, то подобная возможность была бы утеряна навсегда, а вместе с ней и все их надежды на выздоровление.

– Ближе, дитя мое, давай подойдем поближе. Он нас не услышит, – сказала мать.

Встав с колен, она стала проталкиваться вперед. Ее иссохшие руки были подняты высоко вверх, она издавала пронзительные крики. Оборачивавшиеся на эти крики люди, увидев ее страшное лицо, застывали от ужаса – предельное человеческое страдание производит на окружающих тот же эффект, что и царское величие, облаченное в золото и пурпур. Тирца, шедшая чуть позади, от слабости через несколько шагов упала и не решилась следовать дальше.

– Прокаженные! Прокаженные!

– Побить их камнями!

– Проклятые Богом! Убить их!

Эти крики сыпались на головы несчастных из толпы, многие в которой были слишком далеко от них, чтобы увидеть и понять, что именно происходит. Некоторые, однако, понаслышке знали о природе человека, к которому взывали несчастные. Другие же после долгого общения с Ним восприняли кое-что от Его божественного сострадания: они смотрели на Него и ничего не сказали, когда Он подъехал ближе и остановился прямо перед старшей из женщин. Она смотрела прямо ему в лицо – спокойное, печальное, красивое. Большие нежные глаза его были полны сострадания.

Вслед за этим произошел следующий диалог:

– О Господи, Господи! Ты видишь наши страдания; Ты можешь исцелить нас. Пролей на нас свое милосердие – помилуй нас!

– Веришь ли ты в то, что я способен сделать это? – спросил Он.

– Ты Тот, о Ком возвестили нам пророки, – Ты Мессия! – ответила она.

Его глаза излучали сияние, все поведение являло уверенность в себе.

– Женщина, – сказал он, – велика твоя вера. Да будет дано тебе по твоей вере так, как ты того хочешь.

Сказав это, Он постоял еще одно мгновение – всего только одно, не обращая внимания на толпу вокруг, и затем снова пустился в путь. Вслед Ему прощальным приветствием прозвучали вдохновенные слова благодарной женщины:

– Слава в вышних Богу! Благословен, трижды благословен Сын Божий, сниспосланный Им!

И тут же обе толпы, пришедшие из города и из Виффании, сомкнулись вокруг него с криками радости, восклицая «Осанна!», размахивая пальмовыми ветвями, оставив прокаженных позади. Покрыв голову покрывалом, мать бросилась к Тирце и заключила ее в свои объятия с криком: «Дочь моя! Он обещал мне, Он воистину Мессия!» И обе женщины оставались коленопреклоненными, пока процессия в своем медленном движении не скрылась за вершиной. Когда же шум и пение стали едва слышны, началось чудесное превращение.

Сначала прокаженные ощутили движение свежей крови; она наполняла их жилы, бурля в них и согревая тела, и под напором этой волны они испытали невыразимо приятное чувство безболезненного исцеления. Каждая из них ощущала, как недуг начинает исчезать; их силы прибывали; они вновь обретали самих себя. Вслед за этим, словно для того, чтобы завершить процесс исцеления, стал возрождаться их дух, вознося своих обладательниц на волну исступленного восторга.

Свидетелем происходящего с ними была не только Амра. Читатель, без сомнения, помнит, с какой преданностью Бен-Гур следовал за Назаретянином во всех Его странствиях. Если же еще читатель вспомнит разговор, имевший место накануне вечером, то вряд ли удивится, узнав, что молодой еврей присутствовал в толпе в тот момент, когда прокаженная женщина появилась на пути паломников. Он слышал ее молитву и видел ее обезображенное болезнью лицо. Слышал он и ответ на ее мольбу и, хотя видел происходившее вслед за этим не однажды, тем не менее не мог привыкнуть к подобному зрелищу. Находясь недалеко от разыгравшейся при дороге сцены, Бен-Гур выбрался из процессии и присел на камень, чтобы наблюдать за всеми последующими событиями.

Так, сидя, он успокаивающе кивнул несколько раз своим людям – соратникам-галилеянам, тайно несшим с собой короткие мечи, скрывая их под своими длинными одеждами. Чуть позже к нему подошел смуглокожий араб, ведущий в поводу двух лошадей. По знаку, данному Бен-Гуром, он тоже не стал здесь задерживаться.

– Подожди вон там, чуть подальше, – сказал его молодой хозяин, когда процессия миновала их. – Мне нужно попасть в город пораньше, и Альдебаран поможет мне в этом.

Он погладил широкий лоб коня, перешел дорогу и приблизился к стоявшим там двум женщинам.

Напомним, что они были для него всего лишь незнакомками, к которым он испытывал интерес постольку, поскольку они были субъектами приложения сверхчеловеческой силы, поняв суть которой он смог бы вынести правильное решение загадки, которая столь долго волновала его. Подходя к ним, он бросил беглый взгляд на фигуру маленькой женщины, которая стояла около белой скалы, закрыв лицо руками.

– Неужели это Амра? – пробормотал он про себя.

Прибавив шагу, он миновал мать и сестру, все так же не узнавая их, и остановился перед служанкой.

– Амра, – склонился он над ней, – Амра, что ты здесь делаешь?

Она подалась вперед и, упав перед ним на колени, не в силах произнести ни слова, залилась слезами, обуреваемая радостью и страхом.

– О хозяин, хозяин, – наконец смогла произнести она. – Господь сжалился над нами!

Преданные души, привязавшись к другим, без слов понимают тех, к кому они испытывают сострадание; и сострадание это порой позволяет им самим почувствовать то, что испытывают их близкие. Так и бедная Амра, стоя в стороне и закрыв руками лицо, знала про все те изменения, которые происходили с прокаженными, не обменявшись с ними ни словом, – знала и полностью разделяла все их чувства. Ее выражение лица, ее слова, ее поведение – все выдавало охватившие ее чувства; и, быстро ощутив все это, Бен-Гур тут же связал это с женщинами, мимо которых он только что прошел. Повернувшись лицом к ним, он застыл на месте, словно его ноги пустили корни в каменистую почву Галилеи.

Женщина, которую он видел стоявшей перед Назаретянином, замерла, молитвенно сжав руки перед грудью и возведя к небесам глаза, из которых потоком лились слезы. Неужели его собственные глаза подводят его? Ни одна женщина не была столь похожа на его мать так, как эта незнакомка; она выглядела именно так, как выглядела его мать в тот злополучный день, когда римляне отрывали ее от него. Лишь одной чертой отличалась эта женщина от его матери – в волосах незнакомки пробивалась седина. Тем не менее сходство было несомненным, поскольку сила, сотворившая это чудо, возможно, приняла во внимание и природные изменения, обусловленные бегом лет. Но кто это рядом с женщиной? Кто же еще, если не Тирца? Чистая, прекрасная, идеальная, полностью расцветшая женской красотой; но во всем остальном она выглядела точно так же, как тогда, когда смотрела на него у парапета на крыше их дома в то утро происшествия с Гратом. Он давно уже считал их мертвыми и с годами смирился со своей тяжелой утратой; хотя он не переставал грустить о них, они все же просто исчезли из его планов и мечтаний. Едва веря своим чувствам, он положил руку на голову служанки и, дрожа всем телом, спросил ее:

– Амра, Амра, неужели это моя мама? И Тирца? Скажи мне, я не ошибаюсь?

– Заговори же с ними, о хозяин, поговори с ними! – сквозь слезы произнесла она.

Не дожидаясь ее новых слов, он, протянув вперед руки и плача от счастья, бросился к матери и сестре, крича:

– Мама! Мама! Тирца! Это же я!

Они услышали его слова и, всхлипнув, тоже бросились было к нему. Но внезапно мать остановилась, отшатнулась назад и произнесла старинное заклятие:

– Стой, Иуда, сын мой; не приближайся к нам. Нечисты, нечисты!

Слова эти не были обычаем, вошедшим в ее плоть и кровь за долгие годы ужасной болезни; они были рождены страхом за сына, и страх этот был еще одним проявлением святой материнской любви. Хотя они сами и были исцелены, но в складках их одежды могла таиться зараза, готовая наброситься на нового человека. Но у него ничего подобного и в мыслях не было. Перед ним стояли его самые близкие люди; он произнес их имена, и они ответили ему. Кто и что могло бы помешать ему воссоединиться сейчас с ними? И через секунду все трое, столь долго разделенные, уже сжимали друг друга в объятиях, обливаясь слезами.

Когда первый восторг от обретения прошел, мать сказала:

– В нашем счастье, дети мои, не следует нам быть неблагодарными. Начнем же нашу новую жизнь с признательности Тому, Кому мы все столь много обязаны.

Они опустились на колени, к ним присоединилась и Амра; так что молитва в устах старшей из женщин прозвучала подобно псалму.

Тирца повторяла слова молитвы вслед за матерью; то же делал и Бен-Гур, хотя и не со столь же незамутненным сознанием и не задающейся никакими сомнениями верой. Поэтому, когда они, окончив молитву, поднялись с колен, он спросил:

– В Назарете, мама, где этот человек родился, его называют сыном плотника. Кто же он такой?

Взор женщины, исполненный нежности, остановился на ее сыне, и она ответила так же, как и самому Назаретянину:

– Это Мессия.

– И откуда же исходит его сила?

– Мы можем судить по тому, что эта сила сделала с нами. Скажи мне, применял ли он ее когда-нибудь дурно?

– Нет.

– Вот тебе и ответ. Он получил свою силу от Господа.

Не так-то просто в одночасье избавиться от надежд, взлелеянных годами и ставших частью всего существа. Хотя Бен-Гур и понимал рассудком, что они не более чем мирская тщета, амбиции его продолжали еще свою собственную жизнь в его душе. Он пока еще упорствовал в своих заблуждениях, как упорствуют в них до сих пор люди, меряющие Христа по себе. Сколь плодотворнее бы было им мерить себя по Христу!

И естественно, мать была первым человеком, подумавшим о чисто житейских вещах.

– Что мы будем делать теперь, сын мой? Куда направимся?

Тогда Бен-Гур, вернувшись к повседневным заботам, увидел, что малейший намек на недуг исчез с обновленных членов его семьи; что каждый из них снова стал точно таким же, каким он был до болезни; что плоть их снова сияет чистотой, словно кожа младенца – как и у Наамана[149], вышедшего из воды, – и он, сняв с себя накидку, набросил ее на плечи Тирцы.

– Возьми ее, – улыбаясь, произнес он, – до сих пор прохожие избегали глядеть на тебя по одной причине, теперь же без этой накидки они не смогут не смотреть на тебя.

Когда он снял накидку, обнаружилось, что к поясу его привешен меч.

– Разве сейчас идет война? – удивленно спросила мать.

– Нет.

– Тогда почему же ты вооружен?

– Возможно, надо будет защищать Назаретянина.

– Неужели у Него есть враги? И кто же они?

– Увы, мама, далеко не все из них римляне!

– Разве Он не сын Израиля и не мирный человек?

– Никто больше Его не привержен миру; но, по мнению раввинов и теологов, Он виновен в куда большем преступлении.

– Каком преступлении?

– Он учит, что и необрезанный неиудей столь же достоин Царства Божия, что и иудей самых строгих правил. Он принес в мир Новый Завет.

Мать ничего не сказала, и все четверо укрылись от солнечных лучей в тени дерева, росшего у скалы. Как ни хотелось им всем поскорее очутиться у себя дома и узнать, что происходило с каждым из них за годы разлуки, Бен-Гур смог убедить их в том, что необходимо повиноваться закону, действующему в подобных случаях. Потом он подозвал к себе араба, ждущего его, и велел ему отправляться с лошадьми к Овечьим воротам и ждать их там у входа в Вифезду. После этого они пустились в путь по дороге, ведущей через Масличную гору. Но путь к городу совсем не походил на путь оттуда, они шли быстрым шагом и без всяких усилий. Через краткое время они добрались до гробницы, недавно построенной неподалеку от гробницы Авессалома[150], в долине Кедрона. Женщины стали собирать свои вещи, а Бен-Гур поспешил заняться всем необходимым для обустройства их в новом положении.