Бен-Гур сошел с коня у входа в тот караван-сарай, из которого более чем тридцать лет назад вышли трое мудрецов, направляясь в Вифлеем. Оставив там коня на попечение своих соратников-арабов, он вскоре уже входил в калитку отцовского дома. Поднявшись в большую залу, он послал за Маллухом, а потом попросил известить о своем прибытии купца и египтянина. Оказалось, что они отправились в паланкинах посмотреть на празднество, хотя египтянин, как ему сообщили, был очень слаб.

Надо сказать, что Бен-Гур, велев слуге сообщить Балтазару о своем прибытии, рассчитывал на то, что весть эта дойдет и до его дочери. Так оно и случилось. Когда вернувшийся слуга докладывал ему о том, что происходит с египтянином, штора, закрывавшая дверной проем, откинулась в сторону. В залу вошла юная египтянка и прошла – вернее сказать, проплыла, окутанная белым облаком полупрозрачной ткани, в которой она так любила появляться, – к ее центру, где был ярче всего свет большой бронзовой меноры[152], стоявшей на полу. Свет, позволявший видеть ее тело сквозь тонкую ткань, ничуть не пугал девушку.

Слуга вышел из залы, оставив их наедине.

Из-за всех столь важных для него событий последних нескольких дней Бен-Гур едва ли хоть раз вспоминал прекрасную египтянку. Если же она все-таки приходила ему на память, то только как мимолетное обещание восторга, который ждет его и будет ждать.

Но теперь, когда Бен-Гур вновь увидел ее, очарование этой женщины дало ему почувствовать себя с прежней силой. Он сделал несколько шагов к ней, но внезапно остановился, всматриваясь. Такой он ее еще никогда не видел!

Вплоть до сего дня она была искусительницей, пытающейся завоевать его, – это сквозило в манере ее общения, во всех бросаемых на него взглядах, в каждом знаке ее внимания. Когда он был в ее обществе, она окружала его атмосферой восторженного почитания; покинув ее, он уносил с собой тоску по ней, побуждавшую его спешить поскорее вернуться. Для него она подводила красками свои лучистые миндалевидные глаза; для него звучали истории любви, услышанные ею от профессиональных сказителей на улицах Александрии; ему были предназначены бесконечные восклицания восторга, улыбки, песни Нила, украшения из самоцветов, наряды из тончайших тканей. Древнейшая из древних людская мысль о том, что красота является наградой для героя, никогда еще не воплощалась столь наглядно, как это ухитрялась придумывать она; тем более что он не должен был сомневаться в том, что героем является именно он, – бесчисленное множество раз она давала понять это столь же естественно, сколь естественной была ее красота, а уж древний Египет изобрел для этого множество способов.

Такой египтянка была привычна Бен-Гуру с памятной ночи лодочной прогулки по озеру в Пальмовом саду. Но ныне!

Она была бесстрастна, как мраморная статуя; лишь маленькая головка была гордо запрокинута, ноздри слегка раздуты, а чувственная нижняя губа выступала под верхней чуть больше, чем обычно. Разговор начала она.

– Ты пришел как раз вовремя, о сын Гура, – произнесла она отчетливо резким голосом. – Я хочу поблагодарить тебя за гостеприимство; послезавтра у меня может и не быть возможности сделать это.

Не отрывая от нее взгляда, Бен-Гур слегка склонил голову.

– Мне доводилось слышать про обычай, которого строго придерживаются в своем кругу игроки в кости, – продолжала она. – Когда игра окончена, они сверяются с записями на своих табулах и подводят счета; затем они поднимают чаши с вином в честь богов и возлагают корону на голову самого удачливого игрока. Мы с тобой тоже занимались игрой – она продолжалась много дней и ночей. Почему бы и нам, коль скоро мы доиграли ее до конца, не посмотреть, кому по праву должна принадлежать эта корона?

Все так же не сводя с нее взгляда, Бен-Гур беспечно ответил:

– Мужчина не может помешать женщине поступать так, как ей хочется.

– Скажи мне, – продолжала она, склонив голову и насмешливо улыбнувшись, – скажи мне, о князь Иерусалима, где сейчас он, этот сын плотника из Назарета и в то же самое время Сын Господа, от которого в последнее время все только и ждали всяких чудес?

Нетерпеливо взмахнув рукой, он ответил:

– Я не сторож Ему.

Прекрасная головка склонилась еще ниже.

– Разрушил ли он Рим до основания?

И снова, но уже с раздражением Бен-Гур взмахнул рукой.

– И где же он основал свою столицу? – продолжала она. – Не могу ли я взглянуть на его трон и на бронзовых львов, охраняющих его? А его дворец – он воскрешает мертвых, так что же ему стоит возвести себе золотой дворец? Ему надо всего лишь топнуть ногой и произнести одно только слово – и тут же воздвигнется дворец с колоннами, как в Карнаке.

Слова ее зашли чересчур далеко, чтобы быть просто шуткой, вопросы звучали оскорбительно, тон был недружелюбным. Видя это, он насторожился и, пытаясь свести все к шутке, сказал:

– О Египет, давай подождем еще немного, день-другой, может быть, неделю, и тогда увидим Его самого, Его дворец и львов.

Не обращая внимания на его слова, она продолжала:

– И почему я должна видеть тебя в этом одеянии? Эта одежда не для человека власти. Мне довелось однажды видеть сатрапа Тегерана, он был облачен в шелковый тюрбан и затканный золотом кафтан, а эфес и ножны его сабли ослепили меня сиянием драгоценных камней, которыми они были усыпаны. Мне казалось, что сам Осирис облек его солнечным сиянием славы. Боюсь, что ты не вступил во владение своим царством – тем царством, которое я хотела разделить с тобой.

– Дочь моего почтенного гостя любезнее, чем сама представляет. Она позволила мне понять, что Исида может лишь поцеловать сердце, не завладевая им целиком.

Бен-Гур произнес эти слова холодно-вежливым тоном, и Айрас, поиграв некоторое время бриллиантовой подвеской своего мониста, возразила:

– Для еврея ты очень умен, о сын Гура. Я видела, как этот ваш чаемый Царь Иудейский вступал в Иерусалим. Ты говорил нам, что он в тот же самый день объявит себя Царем Иудейским со ступеней Храма. Я своими глазами видела, как процессия спускалась с холма, неся его на руках. Слышала их пение. Любовалась, когда они размахивали пальмовыми ветвями. Я все время пыталась увидеть среди них человека царственного обличья – всадника, облаченного в пурпур; колесничего в доспехах сверкающей бронзы; величавого воина со щитом в руке. Я искала взглядом его почетный эскорт. Мечтала увидеть князя Иерусалима, командующего этим эскортом или идущего во главе когорты одного из галилейских легионов.

Она послала Бен-Гуру взгляд, полный презрения, а затем рассмеялась ему в лицо, словно возникшая в ее памяти картина была слишком нелепа, чтобы удержаться от смеха.

– И вместо Сезостриса, возвращающегося с триумфом, или Цезаря в шлеме и при оружии – ха-ха-ха! – я увидела мужчину женственного обличья, восседающего на осле и со слезами на глазах. Царь! Сын Божий! Спаситель мира! Ха-ха-ха!

Не совладав со своими чувствами, Бен-Гур поморщился.

– Но я не покинула своего места, о князь Иерусалима! – продолжала она. – Я не рассмеялась там. Я сказала сама себе: «Погоди. В Храме он увенчает себя славой в качестве человека, пришедшего взять в свое владение весь мир». Я видела, как он вошел во врата Храма и прошел во Двор женщин. Я наблюдала, как он остановился перед Золотыми воротами. Весь портик, в котором я стояла, был полон народа. Народ заполнял и все галереи, люди обступили и ступени Храма – там было не менее миллиона человек, и все мы, затаив дыхание, ждали, жаждая услышать его слова. Стояла полная тишина. Ха-ха-ха! Я представляла себе, что услышу, как начнут ломаться оси могучей римской машины. Ха-ха-ха! О князь! Клянусь духом Соломона, ваш Царь Мира всего лишь натянул себе на голову покрывало и вышел прочь через дальние ворота, не разомкнув своих уст, чтобы сказать хоть слово! Так что римская машина все еще крутится!

Еще ни разу – ни когда Балтазар приводил аргументы в пользу своей точки зрения, ни когда на его собственных глазах произошло чудо – загадка Назаретянина не была столь откровенно сформулирована перед ним. Но в конце концов, лучшим способом приблизиться к пониманию божества служит постижение человеческого. В вещах, превосходящих наше понимание, мы прежде всего стараемся обнаружить действие Господа. Поэтому картина, нарисованная египтянкой, в особенности ее кульминация, когда Назаретянин не пожелал войти в отверстые перед ним ворота, была недоступна пониманию человека, движимого обычными земными побуждениями. Но для человека, любящего притчи, сцена эта лишний раз подтверждала то, что столь часто провозглашал Христос, – что миссия Его была отнюдь не политической. Потребовалось не так уж много времени, чтобы логически развить эту мысль; и выводы, к которым пришел Бен-Гур, вытеснили из его сознания идеи отмщения, а этот человек с женственным лицом и длинными волосами, со слезами на глазах стал куда больше прежнего близок ему – близок настолько, что душа Бен-Гура тоже начала меняться.

– Дочь Балтазара, – с достоинством произнес он, – если под игрой ты понимала именно то, о чем ты говоришь со мной, то возложи на свою главу венок победителя – он принадлежит тебе по праву. Позволь лишь мне услышать твои слова до конца. Я уверен, что ты начала этот разговор с некоей целью. Молю тебя, скажи все до конца, и я дам тебе ответ; а потом пойдем каждый своим путем и забудем, что знали друг друга. Говори же, я весь внимание, но лучше не упоминай то, что ты мне уже описала.

Она несколько мгновений в упор смотрела на него, словно решая, как ей поступить, затем холодно произнесла:

– Я более тебя не задерживаю – ступай.

– Мир тебе, – ответил он и, повернувшись, направился к двери.

Когда он уже стоял на пороге, она позвала его:

– Еще одно только слово.

Он остановился и повернулся лицом к ней.

– Подумай о том, что я знаю о тебе все.

– О самая прекрасная из египтянок, – сказал он, возвращаясь, – что же такого ты знаешь обо мне?

Она рассеянно взглянула на него:

– Ты в куда большей степени римлянин, сын Гура, чем твои еврейские собратья.

– Неужели я так не похож на своих соплеменников? – безразлично произнес он.

– Все полубоги нынче – римляне, – ответила она.

– И поэтому ты скажешь мне, что еще ты знаешь про меня?

– Это сходство не ускользнуло от моего взгляда. И именно оно побуждает меня спасти тебя.

– Спасти меня?

Холеные пальцы с розовыми ноготками принялись играть покачивающимся бриллиантовым кулоном, голос стал еле слышен, и лишь непроизвольное притопывание изящным башмачком помогло Бен-Гуру не потерять бдительность.

– Мне известно про еврея, беглого раба-галерника, который убил человека во дворце Айдерне, – медленно начала она.

Бен-Гур насторожился.

– Тот же самый еврей сразил римского солдата посреди Рыночной площади в Иерусалиме; все тот же еврей привел из Галилеи три вышколенных легиона, чтобы захватить нынешним вечером римского наместника; у этого еврея есть союзники для войны против Рима, а шейх Илдерим – один из его соратников.

Приблизившись почти вплотную к нему, она прошептала:

– Ты жил в Риме. Представь себе, что все то, о чем я поведала тебе, дойдет до слуха властей предержащих. Ага! Ты побледнел.

Он непроизвольно сделал шаг назад с лицом человека, который, вздумав было поиграть с котенком, обнаружил, что перед ним голодный тигр. Девушка же продолжала:

– Ты много раз бывал при дворе, и ты знаешь патриция по имени Сеян. Представь себе, что некто поведает ему обо всем этом, да еще представит доказательства того, что этот самый еврей является и самым богатым человеком на Востоке – нет, во всей империи. Не кажется ли тебе, что рыбам в Тибре устроят отличный пир? А пока они будут жиреть, о сын Гура, какое зрелище предстанет зрителям цирка! Развлекать римлян стало чем-то вроде изящного искусства; добывать деньги, чтобы развлекать их, – искусство еще более изящное; найдется ли художник, который может сравняться в этом искусстве с Сеяном?

Но столь долгая тирада не возымела своего действия. Бен-Гур уже достаточно овладел своими чувствами и лишь холодно произнес:

– Чтобы доставить тебе удовольствие, дочь Египта, я отдаю должное твоему коварству и признаю, что я весь в твоей власти. Тебе также может доставить удовольствие мое признание, что я не могу надеяться на твою благосклонность. Я мог бы убить тебя, но ты женщина. Но в моем распоряжении вся пустыня, ставшая мне домом; и, хотя Рим умеет охотиться за людьми, ему еще придется изрядно погоняться, прежде чем он сможет дотянуться до меня. Но в преддверии столь тяжкой судьбы моей позволь несчастному простофиле выполнить свой последний долг – узнать, кто рассказал тебе все, что ты знаешь обо мне? Буду ли я в бегах или схвачен, но единственным утешением мне будет послать предателю проклятие человека, прожившего жизнь, не зная ничего, кроме горя и несчастий. Кто рассказал тебе все то, что ты знаешь обо мне?

Было ли это искусным притворством, или она в самом деле была тронута его словами, но на лице египтянки промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

– В моей стране, о сын Гура, – задумчиво сказала она, – есть умельцы, которые создают картины, собирая разноцветные раковины, выброшенные на берег моря штормами, обрезая их и инкрустируя ими мраморные плиты. Разве не так собирают и тайны – горсточку в одном месте, кусочек в другом? Вот и я так же собирала обстоятельства твоей судьбы, а потом сложила их вместе и получила цельную картину жизни человека, с которым, – она помолчала, перестав постукивать сандалией по полу, а потом с выражением непреклонной решимости на лице закончила фразу, – с которым я не знаю, как поступить.

– Ну, не так уж это сложно, – возразил Бен-Гур, ни на миг не поверив в эту игру. – Это вовсе не сложно. Завтра ты определишься, как поступить со мной. И я умру.

– Верно, – сразу же согласилась она и продолжала: – Кое-что я узнала от шейха Илдерима, когда он гостил в шатре моего отца, что стоит в роще в пустыне. Ночь была тихой, очень тихой, а стены шатра – плохая защита от слуха того, кто слушает снаружи. Другие же обстоятельства я узнала… узнала…

– От кого?

– От самого сына Гура.

– И ни от кого более?

– Нет, больше ни от кого.

Он испустил вздох облегчения и беспечно произнес:

– Благодарю. Было бы неучтиво заставлять Сеяна ждать тебя. Моя пустыня не столь нежна. Еще раз, о Египет, мир тебе!

Вплоть до этого момента он пребывал с непокрытой головой; сказав слова прощания, он снял с руки накидку и, набросив ее на голову, повернулся, чтобы уйти. Но она остановила его, протянув руку.

– Постой, – сказала она.

Он повернулся и посмотрел на нее, не касаясь руки, хотя рука эта, сверкающая драгоценными камнями, была достойна внимания. Теперь ему стало ясно, что сейчас египтянка перейдет к самому главному, к тому, ради чего она и затеяла это представление, так удивившее его.

– Погоди и верь мне, о сын Гура, если я говорю, что знаю, почему благородный Аррий сделал тебя своим наследником. Клянусь тебе Исидой! всеми богами Египта! Клянусь, я содрогаюсь при одной только мысли, что ты окажешься в руках безжалостного приближенного Цезаря! Ты провел изрядную часть своей юности в атриях великой столицы; представь себе, как представляю я, чем будет для тебя пустыня по контрасту с той жизнью. О, как мне жаль тебя – да, жаль! И если ты сделаешь то, о чем я скажу, я спасу тебя. В этом я тоже клянусь тебе нашей святой Исидой!

– Я почти верю тебе, – ответил Бен-Гур, все же колеблясь.

– Совершенная жизнь для женщины есть жизнь в любви; величайшее счастье для мужчины есть победа над самим собой; и это именно то, о чем, о князь, я прошу тебя.

Она проговорила это быстро и с воодушевлением; такой ему еще не приходилось ее видеть.

– У тебя когда-то был друг, – продолжала она. – Это была мальчишеская дружба. Потом вы поссорились и стали врагами. Он поступил с тобой дурно. Много лет спустя вы встретились с ним в цирке Антиохии.

– Мессала!

– Да, Мессала. Забудь былое; признай его снова достойным твоей дружбы; верни ему его состояние, которое он потерял на скачках; спаси его. Шесть талантов для тебя ничто; не более чем потеря одной почки для дерева с громадной кроной; но для него… Ах, ему приходится таскать свое изломанное тело; если бы ты увиделся с ним, то он смотрел бы на тебя с самой земли. О Бен-Гур, благородный князь! Для римлянина его происхождения бедность равносильна смерти. Спаси же его от смерти!

Если скорость, с которой она выпалила эти слова, была коварной находкой, чтобы отвлечь его от раздумий, то это значило, что она никогда не знала или забыла о существовании убеждений, не требующих раздумий. Когда она замолчала, чтобы услышать его ответ, ему показалось, что в зале собственной персоной появился сам римлянин, однако выражение его лица не было ни дружественным, ни смиренным – на нем играла все та же улыбка презрительного превосходства.

– Апелляция была подана им сразу же после состязаний, так что, выходит, на этот раз Мессала снова проиграл. Что ж, мне остается только занести в свой дневник значительное событие – римский судья вынес решение не в пользу римлянина! Но это сам Мессала послал тебя просить за себя, о Египет?

– У него благородная душа, и он судит о тебе по себе.

Бен-Гур снял со своего плеча руку девушки.

– Если ты знаешь его столь близко, прекрасная египтянка, скажи мне, стал бы он беспокоиться обо мне, если бы мы с ним поменялись местами и ты бы пришла к нему просить за меня? Ответь, заклинаю тебя Исидой!

– О, – начала было она, – он же…

– Римлянин, хотела ты сказать. Это значит, что я, еврей, не должен считать его обязательства по отношению ко мне равнозначными моим обязательствам по отношению к нему. Будучи евреем, я должен простить ему мои победы, потому что он римлянин. Если у тебя есть еще что сказать мне, дочь Балтазара, то говори быстрее, ради Господа Бога Израиля, потому что, когда кровь моя закипит в моих жилах, я могу позабыть о том, что ты женщина, и женщина красивая! Я могу увидеть в тебе только шпионку своего хозяина, тем более ненавистную мне, потому что твой хозяин – римлянин. Говори же, и побыстрее.

Сняв руку с его плеча, она отступила на шаг назад, и все зло ее души сосредоточилось в ее взоре и голосе:

– Ты просто пожиратель падали! Возмечтал, что я люблю тебя, когда я знала Мессалу! Такие, как ты, рождены, чтобы служить ему. Он был бы удовлетворен, получив шесть талантов; но я говорю тебе, что к шести талантам ты должен добавить еще двадцать – двадцать, ты слышишь? Тебе придется заплатить за все то время, которое я провела с тобой, лишая себя общения с ним. Торговец, живущий в этом доме, хранит твои деньги. Если завтра к полудню он не получит от тебя распоряжения передать Мессале двадцать шесть талантов – запомни эту сумму, – тебе придется объясняться с Сеяном. Подумай об этом и – прощай!

Повернувшись, она направилась было к двери, но теперь уже он преградил ей путь.

– Древний Египет живет в тебе, – сказал он. – Увидишь ли ты Мессалу завтра или позже, здесь или в Риме, передай ему мои слова. Скажи ему, что я вернул себе деньги, в том числе и шесть талантов, которые он забрал у меня, похитив состояние моего отца. Скажи ему, что я выжил на галерах, на которые он отправил меня, и у меня прибывает сил при мысли о его бедности и бесчестье. Скажи ему – я считаю его увечье, нанесенное моими руками, проклятием Господа Бога Израиля ему, более страшным, чем смерть, и куда более заслуженным за его преступления против беззащитных. Скажи ему, что мои мать и сестра, которых он отправил в камеру Антониевой башни, чтобы они умерли там от проказы, живы и здоровы, излеченные силой того самого Назаретянина, которого ты так презираешь. Скажи ему, что, к моему полному счастью, они воссоединились со мной и окружили меня своей любовью, купаясь в которой я позабуду ту грязную страсть, которую ты пыталась внушить к себе. Скажи ему – хотя это я говорю также и для тебя, коварное существо, – скажи ему, что, когда Сеян придет грабить меня, он не найдет ничего; что все наследство дуумвира, в том числе вилла в Мизенах, уже продано, а деньги эти, как и выручка от продаж, уже странствуют по рынкам всего света в виде векселей, на которые он не сможет наложить свои лапы. Скажи ему, что этот дом, а также товары, суда и караваны, которые трудами Симонидиса приносят такой невероятный доход, пребывают под охраной императорской гвардии. Скажи еще ему, что даже если бы это было и не так и деньги и собственность были бы при мне, то он все равно не получил бы малейшей части их: у меня был бы еще один выход – передать их в качестве дара цезарю. Все это, о Египет, я вынес из атриев великой столицы. И еще скажи ему, что, несмотря на все свое презрение к нему, я не посылаю ему словесных проклятий, но, как лучшее выражение моей неумирающей ненависти, я посылаю ему ту, которая станет для него олицетворением всех моих проклятий, – когда он будет смотреть на тебя, передающую ему мое послание, его римская проницательность подскажет ему, что я имел в виду. Теперь ступай – мне тоже пора пускаться в путь.

Проводив ее до двери, он с церемонной вежливостью приподнял закрывавший вход полог, чтобы она могла выйти.

– Мир тебе, – сказал он на прощание, пропуская ее перед собой.