Первым человеком, вышедшим на следующее утро из города, как только открылись Овечьи ворота, была Амра с корзинкой в руке. Никто из стражей у ворот не спросил ее ни о чем, так как они привыкли к ее раннему появлению у ворот каждый день. Они знали только, что она чья-то преданная служанка, и этого им было вполне достаточно.

Выйдя из города, она свернула в долину, уходившую на восток. Среди темной зелени, покрывавшей склон Масличной горы, светлыми пятнами выделялись палатки, недавно раскинутые людьми, пришедшими на праздник. Час был ранний, и большинство пришлых еще спали; но даже если это было бы и не так, то никто бы не помешал ей идти своим путем. Амра миновала Гефсиманию; оставила потом у себя за спиной гробницы у начала дороги на Вифинию; поспешила побыстрее пройти мимо кладбища у Силоамского пруда. Старческое тело несколько раз изменяло ей, наконец она остановилась и присела, чтобы перевести дыхание. Отдохнув несколько минут, она встала и с новыми силами поспешила дальше. Если бы скалы, между которыми шел ее путь, имели бы уши, то услышали бы, как она постоянно что-то бормотала себе под нос. Если бы они обладали способностью видеть, то обязательно обратили бы внимание на то, как часто она бросает взгляд на вершину горы, оценивая оставшееся до нее расстояние. Если бы они были наделены даром слова, то, вполне возможно, перебросились бы следующими словами: «Наша знакомая сегодня что-то спешит; должно быть, ее подопечные очень проголодались».

Добравшись наконец до Царских садов, она замедлила шаг – мрачный город прокаженных был уже виден, раскинувшийся по изрытому землянками южному склону горы Соблазна.

Как уже понял наш читатель, старая служанка спешила к своей хозяйке. Хотя было еще рано, несчастная женщина уже проснулась и сидела у входа, поджидая, когда проснется Тирца. За прошедшие три года болезнь изрядно прогрессировала. Сознающая свою непривлекательность женщина, согласно обычаю, постоянно куталась в накидку, скрывая от всех и даже от Тирцы разрушительные последствия болезни.

Этим утром она вышла подышать свежим воздухом с непокрытой головой, зная, что так рано ее никто не увидит и не испугается ее вида. Полностью еще не рассвело, но света было вполне достаточно, чтобы видеть, как далеко зашла ее болезнь. Седые непричесанные волосы спускались на плечи и спину серебряной волной. Веки, губы, ноздри, плоть щек почти исчезли либо превратились в гниющую массу. Шеи не было видно под слоями чешуек землистого цвета. Поверх складок одежды лежала одна рука, исхудавшая так, что сквозь кожу были видны все кости; ногтей на ее пальцах не было; суставы пальцев распухли и сочились красноватой сукровицей. Голова, лицо, шея и рука вполне ясно говорили о состоянии всего ее тела. Увидев ее в таком виде, можно было легко понять, как некогда красивой вдове одного из правителей города удавалось так долго оставаться не узнанной никем.

Она знала, что, когда солнечные лучи позолотят склоны Масличной горы и горы Соблазна, она увидит Амру, всегда первой появляющуюся у источника. Старая служанка подойдет к камню, лежащему на середине расстояния от источника до подножия холма, где находился вход в их гробницу, и оставит на нем еду, которую она принесла с собой в корзине. Потом она наполнит водой из источника кувшин и оставит его все у того же камня. Эти счастливые минуты утренних свиданий составляли всю радость несчастной, оставшуюся ей в жизни. Потом она спросит служанку про своего сына и услышит, что у него все хорошо. Почти всегда то немногое, что рассказывала ей Амра о сыне, радовало ее. Порой она узнавала, что он дома. Тогда она сидела на камне у входа в свое печальное пристанище весь день до обеда, а потом и до захода солнца, неподвижная фигура, облаченная в белое, замерев, подобно статуе, в одной позе и глядя в одну точку – по направлению к Храму, где стоял их дом, лелеемый ею в памяти и сейчас еще более желанный, потому что там был ее сын. Ничего больше в жизни ей не оставалось. Тирцу она уже сопричислила к мертвым, как и саму себя; она просто ждала конца, понимая, что каждый оставшийся ей час жизни будет еще одним часом умирания – по счастью, умирания безболезненного.

Природа, окружавшая холм, еще больше усугубляла ее страдания. Звери и птицы избегали этого места, словно знали его историю и то, для чего оно служило ныне. Постоянно дующие ветры сметали со склона тонкий плодородный слой почвы, так что, когда в начале весны все кругом покрывалось зеленью, «их» склон оставался все таким же бесплодно-голым. Куда бы она ни бросала взгляд, он натыкался на гробницы – гробницы выше по склону и ниже, гробницы напротив их собственной гробницы – сейчас все свежевымытые в ожидании паломников, идущих на праздник. Даже в небе – ясном, чистом, зовущем – она не могла найти утешения. Великолепие небес лишь подчеркивало ее прогрессирующее безобразие. Дар зрения порой оборачивается ужасным проклятием.

Почему же она сама не положила конец своим страданиям?

Сделать это ей возбранял закон!

Нееврей мог бы только улыбнуться такому ответу; но не сын Израиля.

Пока она сидела, заполняя свое печальное одиночество думами еще более безрадостными, по склону холма стала подниматься женщина, спотыкаясь и падая от усилий.

Вдова поспешила подняться с камня, на котором сидела, и, накинув на голову покрывала, закричала неестественно резким голосом:

– Нечиста, нечиста!

Не успела она закончить фразу, как женщина, оказавшаяся Амрой, уже была у ее ног. Вся так долго скрываемая любовь этого простого создания выплеснулась наружу: обливаясь слезами и захлебываясь страстными восклицаниями, она целовала одежды своей госпожи. Последняя попыталась было вырваться из объятий старухи, но, видя, что это ей не удастся сделать, сдалась и стала ждать, когда пройдет этот пароксизм страсти.

– Что же ты наделала, Амра? – упрекнула она служанку. – Неужели таким неповиновением ты хочешь доказать свою любовь к нам? Несчастная женщина! Ты пропала и никогда уже не сможешь увидеть своего хозяина.

Амра рыдала, уткнувшись лицом в землю.

– Проклятие закона легло теперь и на тебя; ты не можешь вернуться в Иерусалим. Что станет с нами всеми? Кто принесет нам хлеб? О несчастная, несчастная Амра! Мы все теперь одинаково несчастны!

– Милосердия, милосердия! – распластавшись на земле, возопила Амра.

– Ты должна была проявить милосердие к себе и таким образом оказала бы величайшее милосердие нам. Куда нам теперь податься? У нас не осталось никого на всем свете. О неверная служанка! Гнев Господа обрушился на нас!

В этот момент Тирца, разбуженная шумом, показалась из входа в гробницу. Перо останавливается и, скорбное, отказывается описывать существо, в которое превратилась когда-то цветущая девушка. Похожая на привидение, обтянутая чешуйчатой кожей, почти ослепшая, с распухшими суставами, она ничем не напоминала красавицу, переполненную грацией и чистотой, которую мы некогда узнали.

– Мама, это пришла Амра?

Служанка сделала попытку подползти и к ней.

– Остановись, Амра! – строго воскликнула вдова. – Я запрещаю тебе прикасаться к ней. Встань и уходи, пока никто не видел, что ты была здесь. Нет, я запрещаю – уже слишком поздно! Ты должна остаться здесь и разделить нашу судьбу. Встань, я сказала!

Амра поднялась на колени и сказала, ломая руки:

– О моя добрая госпожа! Я верна вам – и совсем не несчастна. Я принесла вам добрые вести.

– Об Иуде? – спросила вдова, наполовину сдвигая накидку с головы.

– Есть удивительный человек, – продолжала служанка, – способный излечить вас. По одному Его слову больные исцеляются и мертвецы оживают. Я пришла сюда, чтобы отвести вас к Нему.

– Бедная Амра! – сочувственно прошептала Тирца.

– Нет, – всхлипнула Амра, ощутив сомнение в словах девушки. – Нет, клянусь Господом Богом Израиля, я говорю чистую правду. Пойдемте со мной, молю вас, и не теряйте время. Нынешним утром Он должен войти в город. Час настал! Вот еда – поешьте и пойдем!

Мать напряженно вслушивалась в слова служанки. Вполне возможно, что молва об этом удивительном человеке достигла и ее слуха, потому что к тому времени рассказы о Нем проникли в самые отдаленные уголки страны.

– Кто Он такой? – спросила она.

– Назаретянин.

– Кто рассказал тебе о Нем?

– Иуда.

– Иуда? Он дома?

– Он приходил вчера вечером.

Вдова несколько секунд молчала, пытаясь успокоить биение своего сердца.

– Это Иуда послал тебя сказать нам об этом человеке?

– Нет. Он считает вас мертвыми.

– Некогда был пророк, который исцелял проказу, – задумчиво произнесла мать, обращаясь к Тирце, – но он получил свою силу от Господа. – Затем, вновь обратясь к Амре, она спросила: – Откуда мой сын знает, что этот человек обладает таким даром?

– Он странствовал вместе с Ним и слышал, как прокаженные взывали к Нему, и видел, как они исцелялись. Сначала Он исцелил одного, потом их было десять, и они все разом исцелились.

Старшая из слушавших ее молчала. Иссохшая рука ее дрожала. Мы вполне можем допустить, что она боялась поверить услышанному. Она не ставила под сомнение сам факт сделанного чудотворцем, потому что ее собственный сын был тому свидетелем и подтверждал это устами служанки; но она пыталась понять природу силы, которой был наделен этот человек и которая дала ему возможность сотворить столь удивительное дело. Но колебания ее были недолгими. Повернувшись к Тирце, она сказала:

– Должно быть, этот человек – Мессия!

Произнесено это было не спокойным тоном человека, отгоняющего прочь одолевшие было его сомнения, но женщиной Израиля, знающей заветы Господни жителям ее страны, – человеком, страстно желающим узреть малейший знак исполнения этих заветов.

– Я помню время, когда Иерусалим и вся Иудея только и говорили, что о Его рождении. Да, я помню это. Значит, Он должен быть человеком. Он должен им быть – и Он есть человек. Да, – продолжала она, обратясь к Амре, – мы пойдем с тобой. Принеси воды – ты найдешь ее в кувшине, который стоит в гробнице, – и дай нам поесть. Мы поедим и пустимся в путь.

Поскольку всем не терпелось отправиться в путь, с завтраком было очень быстро покончено. Три женщины стали готовиться к предстоящему им необычному путешествию. Их беспокоил только один вопрос. Как утверждала Амра, этот человек должен был прийти в Иерусалим из Вифинии; в те времена из нее в Иерусалим вело три дороги или, скорее, тропы. Первая из них шла через первую вершину Масличной горы, вторая огибала ее подножие, а третья проходила между второй из вершин Масличной горы и горой Соблазна. Все эти три тропки разделяло не такое уж большое расстояние, но оно все же было достаточным для того, чтобы разойтись с Назаретянином, выбрав не ту дорогу, по которой направится Он.

После еще нескольких вопросов матери стало ясно, что Амра ничего не знает о местности, раскинувшейся за Кедроном, и еще меньше – о намерениях человека, на встречу с которым они собирались. Она также поняла, что и Амра, и Тирца – одна по впитанной с молоком матери рабской зависимости, другая из-за развившейся слепоты – признают ее своей руководительницей, так что принимать решение предстоит ей.

– Сначала мы отправимся в Виффанию, – решила она. – Там по крайней мере, если Господь будет милостив к нам, мы что-нибудь узнаем и решим, что нам делать дальше.

Они спустились по склону к Царским садам и остановились у дороги, протоптанной множеством путников за долгие века.

– Я боюсь идти по дороге, – сказала их предводительница. – Лучше нам держаться подальше от нее, скрываясь за камнями и деревьями. День сегодня праздничный, и на склонах холмов я вижу много палаток, в которых ночевали пришедшие в город на праздник. Если мы перевалим прямо через гору Соблазна, то они нас не увидят.

Тирца едва могла идти; услышав эти слова, она впала в отчаяние.

– Но гора такая крутая, мама! Я не смогу на нее забраться.

– Помни, мы идем, чтобы обрести здоровье и жизнь. Посмотри, дитя мое, уже совсем рассвело! К источнику вон там уже идут женщины. Если они заметят нас, то забросают камнями. Соберись с силами, и пойдем.

Таким образом мать, страдая от болезни не менее дочери, пыталась поднять дух девушки, и Амра пришла ей на помощь. Вплоть до этого момента Амра не прикасалась к прокаженным, как и они к ней; но теперь, не думая о возможных последствиях и не ожидая приказания или просьбы, верное создание приблизилось к Тирце, обняло ее за плечи и прошептало:

– Обопрись на меня. Хотя я и стара, но еще сильна; да и подниматься нам не так уже высоко. Ну а теперь – в путь.

Склон холма, на который им предстояло подняться, был покрыт выбоинами и развалинами древних строений; но, когда они остановились на вершине, чтобы перевести дыхание, перед ними открылся великолепный вид на северо-запад – на Храм и его террасные дворики, на Сионский холм, на мощные башни, вонзающиеся в белесое небо, – и мать испытала прилив сил, который даровала ей любовь к жизни ради самой этой жизни.

– Посмотри, Тирца, – сказала она, – взгляни только на эти золотые пластины, которыми выложены Золотые ворота. Как они блестят, отражая блеск солнца! Ты помнишь, как мы любили гулять там? Разве ты не хочешь этого снова? А еще представь себе – ведь наш дом совсем недалеко от них. Мне кажется, я даже вижу его, возвышающийся над крышей Святая Святых. Там нас заключит в свои объятия Иуда!

Приблизившись к седловине между двумя вершинами горы, в которой зеленели несколько миртовых и оливковых деревьев, и снова посмотрев в ту же сторону, они различили несколько тонких струек дыма, поднимавшихся в безоблачное небо, – напоминание нетерпеливым пилигримам, призывающее их поспешить к началу праздника.

Хотя добрая служанка не щадила себя, изо всех своих немногих оставшихся сил помогая Тирце во время спуска, несчастная девушка стонала при каждом шаге и несколько раз вскрикнула – столь острую боль доставляли ей движения. Ступив на дорогу – а именно на дорогу, проходившую между горой Соблазна и второй вершиной Масличной горы, – она, совершенно обессилев, опустилась на землю.

– Иди дальше с Амрой, мама, и оставь меня здесь, – едва слышно прошептала она.

– Нет-нет, Тирца. Что мне будет радости, если я выздоровею, а ты нет? Когда Иуда спросит про тебя, а он обязательно спросит, что мне сказать – что я оставила тебя на дороге?

– Скажи ему, что я любила его.

В этот момент мать заметила мужчину, быстро шагающего по дороге с восточной стороны.

– Мужайся, Тирца! И радуйся, – сказала она. – Вон там я вижу человека, который расскажет нам что-нибудь о Назаретянине.

Амра между тем помогла девушке сесть на придорожный камень и поддерживала ее, пока мужчина приближался.

– О мама, в своей доброте ты забыла, кто мы теперь такие. Когда этот путник приблизится и увидит нас, он поприветствует нас проклятием или камнем.

– Увидим.

Другого она и не могла сказать, поскольку слишком хорошо знала, как обращались ее соотечественники с изгоями, к которым они теперь принадлежали.

Как уже было сказано, дорога, на обочине которой стояла эта маленькая группа женщин, представляла собой лишь тропу, вьющуюся среди глыб известняка. Следуя по ней, путник должен был вскоре очутиться лицом к лицу с ними. Так и получилось, и через несколько минут человек оказался достаточно близко от них, чтобы расслышать предупредительный крик, которым они были обязаны известить его о своей болезни. Тогда, обнажив голову – еще одно требование закона, – мать как можно громче прокричала:

– Нечисты, нечисты!

К ее удивлению, человек не остановился и даже не замедлил шагов.

– Чем вы больны? – спросил он, останавливаясь лишь в паре метров от них.

– Ты видишь нас. Будь осторожен, – сказала мать, не теряя достоинства.

– Женщина, я посланец Того, Кто не единожды говорил с такими, как вы, и по единому Его слову они исцелялись. Я не боюсь.

– Ты говоришь о Назаретянине?

– О Мессии, – прозвучал ответ.

– Это правда, что Он сегодня войдет в город?

– Да. Он сейчас в Виффании.

– И по какой дороге, господин?

– По этой.

Мать сжала руки перед грудью и благодарно возвела глаза к небесам.

– Кем ты Его считаешь? – с состраданием спросил мужчина.

– Сыном Божьим, – ответила она.

– Тогда оставайтесь здесь; или, лучше, поскольку с ним будет много народа, встаньте вон там, у белой скалы под деревом. Когда же увидите, как Он идет, не бойся и обратись к Нему. И если вера твоя велика, Он услышит тебя, даже если возгремит гром небесный. Я же иду возвестить Израилю, собравшемуся в городе и вокруг него, что Он уже близко, и приготовить их для встречи с Ним. Да будет мир с тобой и твоими близкими, женщина.

С этими словами путник двинулся дальше.

– Ты слышала, Тирца? Ты слышала? Назаретянин уже в пути, и Он идет по этой дороге, и Он услышит нас. Сделай еще одно усилие, дитя мое, – еще только одно, и подойди вместе с нами к скале. Здесь всего пара шагов.

Ободренная ее словами, Тирца поднялась, опираясь на руку Амры. Но как только они было двинулись к скале, Амра сказала:

– Постойте, человек возвращается.

Стоя, они принялись дожидаться его возвращения.

– Прошу простить меня, – сказал он, приблизившись к женщинам. – Но я сообразил, что день будет жарким, а в городе я найду все, что нужно, чтобы освежиться, так что я подумал – эта вода куда больше пригодится вам, чем мне. Возьмите ее и успокойтесь. Воззовите к Нему, когда Он появится.

С этими словами он протянул им калабаш[148], полный воды. Но вместо того, чтобы поставить его на землю с тем, чтобы мать затем взяла его, он протянул ей его прямо в руки.

– Но ведь ты еврей? – удивленная, спросила она незнакомца.

– Да, но и более того, я также приверженец Христа, который каждый день словом и примером учит нас поступать так, как поступил я. Мир уже давно знает слово «милосердие», но не понимает его. Еще раз – мир вам и всего доброго.

Он снова зашагал по направлению к городу, а три женщины медленно направились к скале метрах в тридцати справа от дороги. Став перед ней, мать убедилась в том, что их будет хорошо видно и слышно тому страннику, внимание которого они надеялись привлечь. Здесь они расположились в тени дерева, напились воды из калабаша и позволили себе отдохнуть. Вскоре Тирца задремала, и, охраняя ее сон, мать и служанка молчали.