– Вы слышали? Хосино умерла! – воскликнул Такахаси, парень из драмкружка, врываясь в класс на перемене после второго урока.

Шум тут же утих, и несколько секунд казалось, что само время застыло. Одна девочка уронила телефон на пол. Просто-таки кадр из манги.

Треск экрана точно привел всех в чувство, и в класс вернулся звук. Ребята тут же загалдели, кто-то вылетел в коридор.

Я же застыл без движения над книгой, которую мне одолжила Хосино.

Как странно. Я удивлялся, почему она наутро после такого эмоционального вечера не пришла в школу, но решил, что холодный дождь сделал свое дело и она подхватила простуду. А что на сообщения не отвечала – так, наверное, спала с температурой.

Несколько девочек расплакались. Но я не верил, будто Хосино и правда умерла. Наверняка Такахаси что-то услышал краем уха и все перепутал. Самое обыкновенное недоразумение. Она ведь обещала…

– Несчастный случай?

– Не исключают суицид.

– А ведь говорили, что у нее в прошлом году уже была неудачная попытка…

– Что?! Не верю! Хотя, кажется, в последнее время она и правда ходила какая-то расстроенная.

– Точно, как в воду опущенная. Неужели правда?

До меня со всех сторон доносились разные слова. Как же бесит: не знают ничего, а уже понапридумали.

– Хосино… Хосино не могла умереть! – рявкнул я, ударив по парте.

На меня тут же обратились все взоры, и я окаменел. Больше всех моему внезапному заявлению удивился я сам.

Прежде я бы и бровью не повел, если бы с кем-то из одноклассников случилось несчастье. Чужие беды меня не трогали и не волновали. Но почему-то за Хосино я разозлился. Руки, сжатые в кулаки, неудержимо дрожали.

– Так это… Я мимо учительской проходил, услышал. Я все понимаю, но успокойся, – не то подбадривая меня, не то оправдываясь, пролепетал Такахаси.

Наверное, он сам еще не до конца осмыслил, что произошло. Взгляд его блуждал не в силах остановиться на чьем-либо лице.

Я не нашел что ему возразить, и по классу снова побежали шепотки. Едва сдерживая гнев, я сел на место, бурча, что такого просто не может быть. Тем не менее на третий и четвертый урок нам велели просто читать учебники, а к обеденному перерыву о гибели Хосино уже написали в новостях.

Утром ее на пешеходном переходе сбила машина. Водитель утверждал, что она сама прыгнула под колеса, выбежав на красный свет. Дома обнаружили предсмертную записку, и полиция исходила из версии суицида, хотя пока расследование продолжалось.

В комментариях сочувствовали водителю, который в определенном смысле сам стал жертвой, и обрушились с нападками на эгоистичную самоубийцу. Я погасил экран, не в силах и дальше это читать. Сердце разрывалось на части.

Я сидел за партой, обхватив голову.

«Ты же обещала, что будешь жить. Что встретишь будущее лицом к лицу, а когда я взамен обещал принять болезнь, обняла», – хотел кричать я.

Вот дурак, расслабился! Поверил, что теперь все будет хорошо, раз она обещала, что не умрет. Раз сказала, что будет жить.

Вчера, когда я провожал ее до дома, она улыбнулась мне, помахала рукой и сказала: «До завтра!» – а я даже не усомнился, что она это искренне. Поверил, что завтра мы встретимся вновь. Надо было встретить ее утром и вместе ехать в школу. Я мучительно ругал себя за то, что не сделал того, другого, третьего…

Я уехал домой, так и не оправившись от потрясения.

Вечером позвонила Момока. Кажется, ей только-только сообщили, и она рыдала прямо в телефон.

Я положил трубку, не зная, как ее утешить.

Без Хосино душа опустела.

⁂

Наступили похороны. Тучи впервые за долгое время разошлись, выдался тихий день. По дороге к крематорию мне казалось, что я застрял в каком-то бреду.

В зале для прощания застал много знакомых. Тут и там кто-то всхлипывал. У всех одноклассников покраснели глаза и носы. Неожиданная потеря их подкосила. Плакали даже главные весельчаки класса и серьезные ребята, которые в каждую свободную минуту читали сборники шахматных задач, даже те, кто толком не общались с погибшей. Всех сегодня объединило общее горе. Сколько людей пролило по ней слезы…

Но я не входил в их число.

Все эти причитания меня только злили. Они всего лишь подчиняются велению обстановки. Взяли слезы напрокат для особого случая или попросту боялись косых взглядов и осуждения. Так – и только так – я расценивал их слезы.

Во мне кипела слепая злость ко всем, кто плакал о Хосино, даже толком ее не зная.

Наверное, я просто не понимал, на кого еще направить душившую меня ярость. Ведь больше всего я злился не на плачущих ветреников, а на того, кто так ею дорожил, но и теперь не проливал ни слезинки. На себя.

Куда деть этот бессильный гнев?

Даже увидев ее тело, я по-прежнему не понимал, что Хосино умерла, и слезы не шли.

Первая любовь. Первая дорогая моему сердцу подруга. А я не плакал…

Только на днях я ей грозил, что ее смерть меня совершенно точно подкосит. Но вот ее бездыханное тело передо мной – и ни слезинки.

Значит, правы были мои приятели из средней школы. Я бессердечный сухарь.

Пока непривычными движениями зажигал палочку благовоний, проклинал себя за то, что вообще посмел прийти на похороны, и с ненавистью к себе вернулся на место.

Хосино больше не могла ни смеяться, ни плакать. С бесстрастным лицом, спокойная и красивая, она спала мертвым сном, будто выпившая дурманное зелье Джульетта. Может, это все грандиозная инсценировка, чтобы заставить меня плакать? А на самом деле она сейчас сядет в гробу и расхохочется: «Шутка!» Конечно, такому не бывать. Но как бы хотелось…

– Сэяма-кун, можно тебя на минутку? – обратилась ко мне мама Хосино, когда обряд закончился.

У женщины еще сильнее, чем в нашу прошлую встречу, впали щеки. Она явно была на пределе.

– Да?

– Вот что нашли в ее мусорной корзине. Мне кажется, эта записка – тебе.

Она протянула мне сложенный пополам лист, а потом – еще один, который срывающимся голосом попросила передать Момоке. Одно письмо – мне, другое – ей.

– Хорошо, – согласился я.

Мама Хосино слабо кивнула и ушла.

Недолго думая, я развернул записку.

«Было весело. Прости, что бросаю. Надеюсь, ты прольешь за меня слезы».

Бледные буквы посреди листа. Текст поразил меня до глубины души. Значит, она все-таки не поверила в мою болезнь. Я думал, она все поняла. Что искренне просила прощения. Но тогда почему?..

От обиды руки задрожали. Я обрушился на себя с новыми упреками за то, что не подобрал слов получше.

Сколько бы я ни перечитывал короткое послание, слезы не шли. Зачем она оборвала собственную жизнь, если обещала, что будет жить? Помимо гнева и скорби в голове звенело настойчивое: «Почему?» Неужели она солгала, просто чтобы я отвязался и дал ей спокойно умереть? Но разве она стала бы изобретать такую хитроумную ложь? Разве она проливала фальшивые слезы? Чем больше я об этом думал, тем сильнее болела душа, но и сбежать от мыслей было некуда.

По дороге в больницу в голове крутились бесконечные вопросы, но я так и не находил на них никакого ответа. Наконец я постучался в палату.

– Да, – отозвалась Момока приглушенно.

– Привет.

Когда я вошел, она подняла на меня опухшие глаза, но тут же отвела их. Наверное, она проплакала все время с тех пор, как услышала о гибели подруги. Я отдал письмо, подозревая, что оно только обострит ее горе.

– Что это?

– Предсмертное письмо, которое Хосино тебе оставила. У меня тоже такое есть.

– Понятно. Спасибо, что принес, – поблагодарила девушка, разворачивая лист.

Не знаю, что Хосино там написала. Скорее всего, говорила последнее «спасибо» и «прости».

Момока зажала рот рукой, и из ее глаз ручьем хлынули слезы. Сэмпай задрожала всем телом и наконец разразилась детскими рыданиями:

– Судзуна… Судзуна-а-а…

Иногда к имени подруги примешивалось сквозь слезы «прости».

Я не знал, стоило ли мне уйти или остаться, и в нерешительности застыл на месте.

– Вот, возьми, – наконец отмер я, протягивая девушке платок.

Та молча его приняла и спрятала в нем лицо.

Не сомневаюсь: на самом деле именно она больше всех хотела быть рядом с Хосино. Если бы не болезнь, все, возможно, закончилось бы иначе. Может быть, Хосино бы не умерла.

Я знал, что поздно об этом думать. Но знание не помогает сбежать от раскаяния.

Спустя какое-то время Момока затихла, и я присел на табуретку возле койки.

– Прости, что такое устроила. Никак не могла унять слезы, – извинилась она, и у меня защемило в груди. Раз я даже заплакать не способен, то у меня, наверное, камень вместо сердца.

– А я… даже после ее смерти не пролил ни слезинки. Отвратительно…

– Что ты такое говоришь, Сэяма-кун? Ты же умрешь, если будешь плакать. Если еще и тебя не станет, я уже точно никогда в себя не приду! – Момока, обычно такая спокойная, выкрикнула эти слова с надрывом.

– Прости.

– Ой. Нет, это ты прости. Я понимаю, что ты пытаешься сказать, но считаю, что слезы – не единственный способ выразить горе.

– Может быть. Просто… я хотел заплакать.

Хоть сэмпай меня и утешила, я все равно ненавидел себя за то, что меня не растрогала даже смерть любимой девушки. Хосино умерла вовсе не для того, чтобы я плакал, но очень хотела, чтобы это произошло.

Использовала запретное средство, чтобы исполнить мое желание…

Хотелось обрушиться на нее с упреками: разве можно исполнять желания такой ценой?

– Сэяма-кун. Спасибо тебе большое за все, что ты сделал для Судзуны. Уверена, ты подарил ей много счастья. От всего сердца – спасибо.

– Нет, я ничего… – Но я оборвал себя на полуслове и поднялся.

Я уже сделал то, зачем пришел, к тому же Момоке нужен отдых. Но самое главное – мне хотелось поскорее вернуться домой и лечь.

– Поеду домой. Но я еще загляну.

Я уже совсем собрался уходить, как вдруг заметил книгу на столике. Знакомую, я уже видел ее прежде.

«Крохотная слезинка».

Та самая книжка про парня с адакрией. На обложке молодой человек в белой рубашке глядел в небо, а по его щеке катилась одинокая слеза.

– Возьми. Очень хорошая.

– Спасибо, мне было интересно. Дома почитаю. Поеду…

Я вышел, прихватив с собой книгу. На самом деле поначалу она меня совершенно не заинтриговала, но вот теперь почему-то захотелось почитать.

В автобусе я собрал немного информации в интернете. Узнал, что автор, Сэйитиро Ниси, сам болен адакрией и в процессе написания романа его пришлось несколько раз госпитализировать, потому что он проливал над собственной книгой слезы, грозившие ему смертью. Работа заняла три года. Читатели приняли ее очень благосклонно.

А я просто был рад отвлечься от мыслей о Хосино.

Дома я протащил книгу в свою комнату так, чтобы отец не заметил, и сразу же приступил к чтению. Главный герой, студент, так же, как и я, узнал о диагнозе еще в раннем детстве и всю жизнь избегал сильных потрясений, как вдруг влюбился в неизлечимо больную однокурсницу. Хосино ничем не болела, но их образы в моей голове все равно наложились один на другой, и грудь сдавило болью.

Когда героиня узнала об адакрии, попыталась выстроить между ними стену. Просто поняла, что раз он ее любит, то может расплакаться после ее смерти, и тут же замкнулась в себе. Один неверный шаг – и то же самое могло произойти с нами. Если бы я только подробнее объяснил про адакрию раньше, она бы от меня отдалилась и не дала бы так сильно к ней привязаться. Ведь она давно решила умереть.

Глаза снова начало жечь. С тех пор как я повстречал Хосино, уже не раз испытывал эту боль. Наверное, это бушевали чувства, которые до этого так долго спали. Часть меня отчаянно кричала: «Дайте мне заплакать!» Но, увы, слезы не шли.

По ходу сюжета персонажи преодолели немало трудностей, но все же смогли быть вместе. Влюбившись, героиня уже не смогла отпустить любимого. Однако пробил назначенный час, и она скончалась в больнице. Герой видел ее смерть собственными глазами и пролил кровавые слезы. Он плакал, плакал и плакал. Знал, что еще одна крохотная слезинка – и ему конец, но не мог уняться. Так он и умер, и они воссоединились на небесах. Вот такая грустная история.

Из послесловия я узнал, что книга основана на реальном опыте автора. Возлюбленная Сэйитиро Ниси умерла, но он не пролил о ней слез. Писал, что ему очень хотелось расплакаться до смерти, поэтому он и выплеснул свое желание в этой книге.

Мы оба хотели быть на месте героя, но реальность не была столь благосклонна ни к нему, ни ко мне. Жизнь жестока. Я тоже хотел расплакаться и последовать прямиком за Хосино. Тогда мне бы не пришлось проходить через этот ад. Но, как и говорили приятели из средней школы, я – черствый сухарь. Не расплакался даже после смерти Хосино. Если я в самом деле ее любил, то почему не пролил ни слезинки?

Кляня себя на чем свет стоит, я рухнул в постель и тут же уснул.

⁂

В школу я снова пошел только в середине следующей недели, точнее – в четверг. С понедельника по среду просидел безвылазно дома. Мне ничего не хотелось. Ночью не спал и только думал до самого утра о Хосино. Пропустил тестирование по материалам триместра, потом придется пересдавать.

Вчера вечером, обозлившись, что предсказание Зензенманна не сбылось, я решил все пересчитать, и оказалось, что восемьдесят дней в самом деле истекало не на годовщину, а на следующий день. Я обсчитался, потому что слишком паниковал. Если бы не сбился и не поразился удивительной точности предсказания, может, и спас бы Хосино, а теперь еще больше злился на себя.

Уроки промчались незаметно, и я, безразлично собрав учебники и тетради, вышел из класса. После смерти Хосино жизнь продолжила идти своим чередом. Новостные сайты заполнились новыми статьями, и моя подруга уже исчезала из памяти людей.

От мысли, что мне бороздить этот унылый мир еще несколько десятков лет, наваливалась беспросветная тоска.

– О, Сэяма! Постой! – окликнул меня классный руководитель, и я остановился посреди коридора. Думал, меня ждет отповедь по поводу тестов, но вдруг мой взгляд упал на то, что он держал в руках. – Приходила мама Хосино и попросила отдать тебе вот это. Это журнал вашего кружка, так?

Я принял у него столь знакомый голубой блокнот. «Тетрадь слез» Хосино.

– Знаю, как тебе тяжело… Береги себя, ладно?

Я поклонился печальному учителю и впился глазами в блокнот.

Наверное, мать Хосино увидела мелкую подпись «Журнал школьного киноклуба» и решила, что он нам и правда нужен для работы. Имею ли я право его открыть? Хосино упорно его от меня прятала.

Какое-то время я брел куда глаза глядят. Заметил в сквере пустую лавочку, присел и снова впился взглядом в блокнот.

В первой половине она записывала впечатления от фильмов и книг, а во второй – мысли, которые на самом деле волновали ее душу.

Значит, первую часть читать точно можно, и я открыл первую страницу. Под названием каждого произведения она выписывала самые трогательные моменты и мысли по поводу увиденного. Все это я уже читал. В конце концов я долистал до того фильма, который мы первым посмотрели вместе.

«Романтическая драма о путешественнике во времени. Раз Сэяму-куна не проняла книга и манга, решила бить наверняка, но он даже не прослезился. Обидно! Но он у меня еще попляшет!»

У меня глаза на лоб полезли. Это отзыв уже не о фильме, а обо мне!

Вот и дальше:

«Семейная драма о матери, скончавшейся после долгой болезни. Сэяма-кун рассказывал, что его мама тоже рано умерла. Я думала, в этот раз он точно расплачется, но опять прогадала.

Как довести его до слез? Плач – это отдушина, без которой очень тяжело. Хочу, чтобы он тоже это понял».

Перед глазами вновь воскресли дни, проведенные вместе. Такие спокойные, теперь они наполняли мое сердце теплом. На Хосино тогда еще не легла тень смерти. Я думал, она просто бойкая плакса. Если честно, мне до сих пор не верилось, что она сама шагнула в объятия погибели.

«Фэнтези для всей семьи. Пригласила двух особенно чувствительных подружек, думала, что в компании он точно не сдержится. План провалился. А ведь в теории все так гладко было. Плак.

Думала скормить ему порцию самой острой лапши, но он разозлился, что это против правил. Пришлось есть самой. Съела, проливая слезы. Плак-плак».

На «плаках» я, конечно, фыркнул, но вообще-то тепло улыбнулся от воспоминаний. Точно! Она ведь и лук грозилась заставить резать. Я, конечно, отказался, потому что кто захочет умереть от жалкой луковицы?

«Смена подхода! Отвела Сэяму-куна на футбол. Супернапряженный матч, но он так и не расплакался. Зато было весело, как на свидание сходила. Но он, конечно, страшный противник…»

В тот день я впервые встретился с ней за пределами школы. Помню, как зашлось сердце, когда увидел ее в непривычном наряде.

И вообще, что значит – «как на свидание»? Свидание как есть! Я в первый раз в жизни ходил куда-то с девушкой вдвоем.

«Сегодня тяжелая артиллерия! Ходили на концерт „Ред Стоунз“. На самом деле должна была идти с Момокой-тян, но она велела отдать ее билет новому мальчику из кружка, так что позвала Сэяму-куна. Он тут же заметил бинт, но я ловко выкрутилась. „Реды“ просто лучшие!»

Вторая неделя «выездных» заседаний кружка и день, когда мы пошли на концерт. Тогда я даже не предполагал, какая у нее травма, и не заметил ее боль. Зато благодаря Хосино я прикоснулся к совершенно незнакомому мне миру. Как жаль, что мы столького так и не повидали…

«Сегодня смотрели любовную мелодраму в палате у Момоки-тян. Мы с ней все глаза выплакали, но Сэяма-кун по-прежнему неприступен. Вообще, он все время ерзал и почти не смотрел фильм. Неужели влюбился в Момоку-тян?..»

Я бы многое отдал, чтобы разъяснить это заблуждение. Именно тогда я узнал о попытках суицида, и никакой фильм не мог перебить тревожных мыслей.

«Ходили на так называемый „Слезный вечер“. Сэяма-кун впервые сам меня куда-то позвал! Показывали короткие ролики, зачитывали трогательные истории. Я оба часа прорыдала без остановки. Он что, перехватил у меня эстафету? Эй, это я тут должна заставлять его плакать!»

Момока попросила меня, чтобы Хосино лила побольше слез, и я все силы приложил, чтобы исполнить поручение. Хотя она и без меня ревела по любому поводу.

Как раз после этого ей начало становиться хуже. Кружок стал реже собираться, и на другой «Слезный вечер» она не пошла. Надо было волоком ее туда тащить.

«Сегодня смотрели романтический фильм у меня в гостях. Взрослое кино, которое посоветовала Момока-тян. Количество поцелуев зашкаливающее, стыдобища. А когда фильм закончился, я вдруг разревелась прямо перед Сэямой-куном. Сама не заметила, как залилась слезами. Стыдно, что поставила его в такое неловкое положение, но он меня утешал и ни о чем не спрашивал. Он очень добрый».

Да, я и правда растерялся, но хорошо, что хоть додумался погладить по спине. Теперь, вспоминая ее тепло, я еще сильнее затосковал.

«Посмотрела до середины фильм, который принес Сэяма-кун. О человеке, который принес себя в жертву ради любимой. На самом деле мы с Момокой-тян его уже видели. Сильный фильм, который дает понять, как больно терять любимого человека. Я испугалась: что скажет Сэяма-кун после просмотра? Поэтому ушла на середине. Мне так жаль. Он же специально для меня принес…»

А, это про тот фильм, которым я надеялся заставить ее отказаться от суицидальных мыслей. Кто ж знал, что она его уже видела. Может, Момока руководствовалась теми же соображениями?

На этом записи заканчивались. Отчасти ведь «Тетрадь» и впрямь служила журналом нашего киноклуба, и после того раза новых заседаний не проводилось. Я перечитал все еще раз с самого начала, вновь переживая историю нашего знакомства. Каждое воспоминание я искренне лелеял, но память не приносила слез. Впервые меня настолько мучила неспособность проплакаться.

Но что насчет второй половины блокнота? Я долго сомневался, имею ли право вступить на эту территорию… И в конце концов решился послушать крик сердца Хосино.

«Вот бы исчезнуть…»

«Тяжело».

«Кажется, я не выдерживаю».

Я уже видел эти три записи, но теперь точно знал, что в них заключена ее боль. Я знал, что будет тяжело, и все же не отрывал глаза от дрожащих букв. И вот…

«В читальном зале со мной заговорил одноклассник. Сэяма. Сказал, что не плакал уже семь лет и хочет вспомнить, каково это. При этом придумал какую-то болезнь, при которой якобы смертельно опасно плакать. Забавный, позвала его к нам в кружок. Согласился! На радостях тут же рассказала Момоке-тян, она обрадовалась».

Это же о том самом дне, когда мы впервые заговорили. Смешно: так вот, оказывается, почему она меня позвала. А уж когда узнал, что Момока меня сразу приняла, тоже как-то сразу потеплело на сердце.

«Хуже некуда. Кажется, он увидел. Хочу провалиться сквозь землю».

Наверняка тут она писала о том, как я краем глаза заметил эту половину «Тетради слез». Здесь она не ставила дат, поэтому я не знал наверняка, но чувствовал, что угадал. Наверное, она бы не хотела, чтобы я читал эти записи…

«Обожаю летние каникулы! Ходим с девочками в бассейн, собираемся кружком у Момоки-тян в палате. На этой неделе договорились с Сэямой-куном сходить в кино. Я просто не могу, как хочется! Вот бы весь год – сплошные летние каникулы. Кроме домашки. Без домашки можно обойтись».

Я даже улыбнулся от такой позитивной записи. Если бы я только знал, то чаще звал бы ее гулять. Запаслись бы воспоминаниями! Теперь я жалел об упущенных возможностях. Я так сосредоточился на том, чтобы она побольше плакала, что упустил из вида самое важное. Лучше бы просто наслаждался каждым днем, который нам был отмерен.

Дальше пошла череда мрачных записей.

«Вот бы исчезнуть».

«Тяжело жить».

«Сэяма-кун не плачет».

«Поверить не могу, что его даже этот фильм не сломил».

«Скорей бы все закончилось».

«Интересно, если умру, заплачет?»

«Опять невыносимо жить».

«Скоро увидимся с Юдзуной…»

«Опять резала».

«Скучаю по Момоке-тян».

Меня она тоже в этих коротких строчках упоминала. Здесь она уже постепенно утопала во тьме. Выплескивала чувства в блокнот. Может, только так и удерживала расходящееся по швам сердце.

«Осень для меня пахнет смертью. Опять она пришла. Раньше я так любила осень, но теперь столько всего вспоминаю… Пока не знаю, как поступлю. Но наверняка опять захочу умереть».

С приближением годовщины Хосино все больше мрачнела. Ей тяжело давалась осень. Если бы только вместо меня она встретила более веселого человека, который перебил бы боль потери новыми, добрыми воспоминаниями, может, она бы не погибла. Я знал, что теперь уже поздно об этом думать, но мысли рождались сами собой. Быть может, тучи Хосино так и не рассеялись из-за того, что ей достался такой мрачный и бесчувственный друг.

«В этом году получился такой классный фестиваль! А уж когда Сэяма-кун захватил сцену, я чуть со смеху не лопнула. Это успех! Совершенно счастлива, что Момока-тян тоже к нам выбралась. Она говорит, что останется на второй год. Вот бы в двенадцатом классе всем вместе участвовать в следующем фестивале…»

Кажется, из груди вынули какой-то осколок. Хорошо, что хоть здесь я справился и не побоялся осуществить дерзкий план. Раз пишет про двенадцатый класс, значит, видимо, еще не думала умирать. Но тогда что ее подтолкнуло? Я хотел и боялся узнать.

«Сэяма-кун знает, что я пыталась покончить с собой. Он признался мне в любви, но я уверена, он просто хотел меня остановить. Скорее всего, Момока-тян подговорила».

А это, видимо, про день накануне годовщины. Когда я попросил ее не умирать. Как же неправильно она все поняла. Я просто болван, что не объяснил как следует. Вот она и не услышала меня. Если бы только я справился получше, может, она бы не решилась…

«Оставила маме, Момоке-тян и Сэяме-куну письма. Хотя, скорее, прощальные записки. Простите меня, пожалуйста. Я иду к сестре».

Я не выдержал и закрыл блокнот.

Кажется, понимаю, почему мать Хосино отдала его мне. Это упрек тому, кто не спас ее дочь. Как никогда четко я осознал, что Судзуна Хосино умерла из-за меня.

Больше не в силах продолжать, я сложил «Тетрадь слез» в рюкзак. Испустил глубокий вздох. Хосино умерла из-за меня. Еще бы совсем чуть-чуть – и она осталась бы в живых. Но она оборвала собственную жизнь. Обещала, что будет жить, но умерла, даже не попрощавшись со мной. А как же улыбка и слезы в тот вечер? Я отказывался верить, что она притворялась.

Я был уверен, что она не сделает рокового шага. Что же случилось в то утро?

Охваченное сожалениями, сердце сжалось в груди. Я задыхался.

В горле застрял ком, нос опух, глаз задергался – но я уже понимал, что все равно не заплачу. Я давно знал все эти ощущения и мог сказать по опыту, что слезы не польются. Меня переполняла беспомощность, и я рвал на себе волосы. Никакие воспоминания, никакая боль не выливались слезами. Они не облегчали даже самое страшное горе.

От обиды и беспомощности я уронил голову в ладони.

«Когда тебе грустно, смейся», – велела мне когда-то покойная мама. Но смеяться я тоже не мог.

– А-а-а-а-а!!! – закричал я, что было силы в легких, наплевав на прохожих.

Раз плакать не могу – буду кричать, пока не сорву горло. Даже тогда слезы все равно не полились.

Зря я не послушался отца. Лучше бы прожил всю жизнь, ни к кому не привязываясь. Хосино бы все равно умерла, неважно, встретились бы мы или нет. Из-за того что я по дурацкой прихоти ее окликнул, теперь познал бездну отчаяния.

Слишком горькой ценой мне дался урок: оттого, что привязываешься к человеку, твоя суть не меняется.

Зря мы познакомились.