– Слезы – такая штука: хороши, только если льются из глаз. Если бы капали с пальцев, локтей или из ушей, никто бы даже не помыслил устраивать всякие «Слезные вечера». На что угодно спорю.

Наступила уже середина октября. Меня опять занесло в тот самый городской культурный центр, и я снова пропускал мимо ушей всякую белиберду, которую вещал ничему не научившийся и потому явившийся на очередной «Слезный вечер» Фурухаси. Сейчас мы отдыхали после череды видеороликов на десятиминутном перерыве. На этот раз мой приятель даже конспекты не принес, поэтому не представляю, зачем он вообще пришел.

– Да уж, слезы из ушей – какая-то гадость. Восхищаюсь твоим воображением.

– Ну а разве я не прав? Ушных слез все бы стыдились и пытались их прятать, а из глаз у людей прямо какое-то недержание. Уж лучше бы из носа текло.

– Это называется «сопли».

Дядька, который сидел перед нами, зыркнул на Фурухаси и цокнул языком. Но парень уже распалился:

– Все слишком легко плачут! А, кстати! Эта твоя, как ее, Судзуна-тян? Не придет сегодня?

– Не-а. Я позвал, но она отказалась.

– О как. Отшила тебя?

– Нет же!

Перерыв подошел к концу, и мероприятие продолжилось. Когда я только пригласил Хосино, она согласилась, но вчера вечером написала, что плохо себя чувствует.

Меньше месяца до годовщины смерти ее сестры. Момока тоже замечала, что наша подруга день ото дня делается все молчаливее, поэтому мы каждый день обменивались детальными отчетами о состоянии Хосино.

Ни я, ни Фурухаси, как обычно, так и не расплакались.

– Все-таки фигня эти вечера, – ворчал Фурухаси, когда мы покинули зал. – Пора, наверное, с ними закругляться. А ты как, Сэяма? Пойдешь в следующем месяце?

– Угу. Я поставил себе целью на год расплакаться.

– Мм. Осталось всего два месяца с небольшим. Что, никак?

– Пока никак.

– А откуда вообще такое желание?

Я задумался, что ему ответить. Интересно, что скажет этот слезоненавистник, если я объясню ему про адакрию? Вообще, он столько всякой бесполезной ерунды знает о слезах, что и про болезнь мог слышать, но как раз поэтому я сомневался, стоит ли признаваться.

– Я так давно не плакал, что уже забыл, каково это. В общем, в основном от любопытства.

– Вот как? Ну да, понятно, – пробормотал он в ответ.

Больше до самой станции он не проронил ни слова, и мы разъехались в разные стороны. Я даже не представлял, о чем он думал.

⁂

Как-то раз в конце октября в воскресенье, в унылый дождливый день, так получилось, что я заглянул к Хосино в гости. Я думал, увижу где-то в их двухкомнатной квартире фотографии покойной сестры или еще какие-то следы безвременно оборвавшейся жизни, но ни в гостиной, ни в комнате подруги мне ничего такого не попалось.

Попивая чай, я смотрел, как Хосино натягивает на стену экран. Под глазами подруги залегли тени, как будто она плохо спала.

«Ты знал, что у Судзуны дома есть домашний кинотеатр? Судзуна, покажи завтра Сэяме-куну!» – предложила вчера во время нашего визита Момока, и Хосино растерялась от неожиданности. Поначалу она колебалась, однако сэмпай убедила ее весомым аргументом: мол, эффект от фильмов намного сильнее на широком экране, чем на крохотном мониторчике.

Похоже, Момока из кожи вон лезла, чтобы свести нас с Судзуной и подарить подруге волю к жизни ради любимого молодого человека.

«Еще рановато загадывать, но почему бы вам на Рождество не сходить полюбоваться гирляндами? Я вам как раз собиралась к Новому году подарить билетики на новое романтическое кино», – смущала она нас. Вылитая назойливая тетушка-соседка! Впрочем, я тоже хотел, чтобы Хосино повеселела, и по мере сил старался подыгрывать Момоке. Так и получилось, что сегодня я впервые в жизни оказался в гостях у Хосино.

В отличие от моей комнаты тут, с одной стороны, царил порядок, а с другой – все заполонили мягкие игрушки и прочие мелочи, которые ожидаешь увидеть у моей ровесницы.

– Круто! Собственный домашний кинотеатр! – вслух восхитился я.

– Папа – киноман, так что мне досталась от него старая техника.

– Понятно.

Я вспомнил, что после гибели старшей дочери отец покинул тронувшуюся умом супругу. Той, кстати, почему-то не оказалось дома.

Закончив настраивать экран, Хосино соединила проектор и проигрыватель. А я все не находил себе места, потому что с самой начальной школы не то что у девочек в гостях не бывал – но вообще у сверстников.

– Момока-тян посоветовала вот этот фильм. Говорит, рыдала вся Америка! В общем, включаю, – пробормотала хозяйка комнаты, задергивая занавески и устраиваясь рядышком со мной. Чувствовалось, что она нервничает.

Фильм оказался нацеленной на взрослую аудиторию романтической драмой про двух ребят, которые встречались в школе, а спустя десять лет столкнулись на вечере выпускников и снова друг в друга влюбились. Меня сильно смущало, сколько они там целовались, хотя Момока, наверное, намеренно выбрала именно такую картину.

После фестиваля Хосино устраивала заседания кружка не чаще раза в неделю. Я спрашивал: «Как мы сегодня?» – а она отвечала: «Сегодня не будем». Кажется, мы уже целый месяц не смотрели вместе кино.

В остальное время просто читали книги, но Хосино не плакала. Только угрюмо листала страницы, пока не звенел звонок, а потом уходила домой. Из-за такого распорядка мы и разговаривать стали меньше, и я уже не знал, как подступиться.

Вот и финал. Я покосился на подругу и увидел, как в полумраке поблескивают у нее на щеках мокрые дорожки. Кажется, я не видел ее слез с самой эскапады на фестивале, поэтому невольно засмотрелся. Уж очень красиво они сверкали в отсветах экрана.

Она, кажется, заметила мой взгляд, и наши глаза встретились. Только тут Хосино заметила, что плачет, и поспешно вытерла лицо. Я сразу почувствовал, будто увидел нечто, что для меня не предназначалось, и тоже попытался сосредоточиться на фильме, но слишком переживал за подругу, и в голове ничего не откладывалось.

Когда пошли титры, я, не вставая, зевнул. Хорошее кино, но не настолько, чтобы плакать, – решил я сам про себя… как вдруг услышал, что Хосино чуть не задыхается.

Все это время она лила тихие слезы, но вдруг разревелась в голос. Уткнулась в колени и, захлебываясь, рыдала, как будто кто-то вытащил из бочки затычку.

– Что с тобой? – спросил я, но она не ответила. Только горестно плакала.

Кажется, фильм тронул ее до глубины души, где копились тревоги, и вот они разом выплеснулись наружу.

Слезы текли и текли, как будто прорвало плотину. Я понятия не имел, что делать, и только робко гладил содрогающуюся спину. Никогда раньше не видел, чтобы она плакала настолько самозабвенно. Не знаю, помогала ли моя забота хоть чем-то, но руку во всяком случае не убирал.

Постепенно Хосино успокоилась, взяла салфетки со столика и высморкалась. В ведро полетело сразу несколько комков бумаги.

– Полегче? – осторожно спросил я.

Хосино, не поднимая зареванного лица, кивнула.

– Прости, что разрыдалась, – прогнусавила она.

– Ничего.

– Что-то я совсем расклеилась. Недаром рыдала вся Америка! – попыталась пошутить она, но даже я прекрасно понимал, что дело не в этом. Хотя, наверное, и она не заблуждалась насчет моей проницательности.

Вдруг Хосино вскочила, убрала экран и все вернула по местам. Я лишь молча наблюдал. Пытался придумать, о чем поговорить, но слова не шли на ум.

– Интересный фильм, – первой нарушила невыносимую тишину подруга.

– Ага, – согласился я, и разговор снова утих.

Не в силах выдерживать гнетущее молчание, я начал собираться:

– Пожалуй, пойду домой. Не хочу засиживаться.

– Да? Ладно.

Когда переобулся в прихожей, я коротко попрощался:

– До встречи в школе! – И уже взялся за ручку двери.

Но вдруг Хосино окликнула меня:

– Слушай, только не рассказывай Момоке, как я тут сопли распустила. Не хочу, чтобы она волновалась.

– Угу. Ладно, ничего не скажу.

– Спасибо. Ну, хорошей дороги!

Я махнул рукой на прощание и ушел. Сердце до сих пор колотилось. Я даже не думал, что она так отреагирует…

Несмотря на довольно ранний час, уже совершенно стемнело, дул пронизывающий ветер, живо давая понять, что ноябрь не за горами.

Надеюсь, мы его переживем и Хосино опять будет улыбаться как прежде. Вернутся ли прежние веселые заседания?

⁂

Несколько дней спустя, когда Хосино опять не захотела остаться на заседание кружка, я отправился навестить Момоку: по какой-то случайности она пригласила меня как раз после отказа Хосино.

Давненько мы с ней не виделись с глазу на глаз. Обычно мы использовали такие встречи, чтобы обсудить, как дела у нашей общей подруги, и составить план действий.

До годовщины оставалось две недели. Я не понимал, в самом ли деле Хосино и в этом году задумала что-то с собой сделать. Только видел, что с каждым днем она выглядит все мрачнее, и презирал себя за беспомощность и слабохарактерность.

– Можно? – Я постучался.

– О! Проходи, проходи, присаживайся, – улыбнулась Момока и закрыла книгу. Она совершенно побелела, и с первого взгляда было видно, что ей нехорошо. – Как Судзуна?

– Такая мрачная, что я ее с трудом узнаю́. Совсем пала духом. В последнее время прогуливает занятия и не соглашается участвовать в заседаниях кружка…

– Ясно… – вздохнула Момока. – Надо что-то делать.

Я рассказал, как горько расплакалась Хосино, когда мы смотрели кино у нее в гостях, и заодно решил подробнее расспросить о двух прошлых годах.

– Можно узнать о том, что же все-таки произошло? Как она до такого дошла, ну и вообще…

– Угу… Понимаю. В первый раз Судзуна пыталась повеситься, но мама вовремя заметила. А во второй раз я не дала ей спрыгнуть с платформы. – Момока говорила, мучительно выдавливая из себя слова. Наверняка она и вспоминать об этом не хотела.

Чтобы снова заговорить, ей понадобилось время.

– В сравнении с прошлым и позапрошлым годом она выглядит значительно веселее и обещала мне, что больше никогда, но теперь мне за нее опять страшно…

Слова давались сэмпаю с трудом. Кажется, беззаботный вид, который в ее присутствии на себя напускала Хосино, чтобы не тревожить подругу, вовсе ее не обманывал.

Я уверен, что и с покойной Юдзуной Момока тоже дружила, потому по мере приближения трагической даты на нее тоже наваливались печальные мысли. Еще и собственное здоровье подводило.

– Не волнуйся. В этом году я сам с нее глаз не спущу… Эх, обнадежил так обнадежил.

Момока усмехнулась в ответ на мой горестный вздох.

– Правда обнадежил, – утешила меня она. – Я уже спрашивала, но все же: ты любишь Хосино?

– Не знаю. Я никогда ни с кем не сближался и не понимаю собственных чувств, – смущаясь, ответил я, ничуть не покривив душой.

Такое со мной случилось впервые, поэтому я не знал, как правильно выразить чувства, что я испытывал к Хосино. Всю жизнь я держался от людей подальше и еще ни разу не бросал все силы на помощь кому-то.

– Я думаю, любишь. Иначе я никак не могу объяснить, почему ты столько для нее делаешь. Положи руку на сердце и подумай о Судзуне. Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь ее усталость?

Я послушался совета и прижал ладонь к груди. Подруга чахла на глазах с приближением годовщины гибели сестры, и мне в самом деле хотелось немедленно что-то с этим поделать, это факт. Поэтому я не жалел времени, задерживался с Хосино допоздна, наплевав на гнев отца, и даже не побоялся стать врагом всего класса тогда, на фестивале.

Под ладонью сердце забилось быстрее. Я осознал: больше всего мне хотелось, чтобы Хосино снова стала той лучезарной девочкой, которую я повстречал в начале лета в читальном зале.

Тогда я опустил руку и признался:

– Ты знаешь… грусть.

– Вот! Это любовь. Я думаю.

Так я и понял, что влюблен. Пришлось напрячь мозги, чтобы осмыслить это чувство. В носу странно защипало. Ненадолго, но боль в груди осталась.

И тут постучали.

– Открыто!

Дверь открылась, и на пороге показалась худая женщина с целой корзинкой фруктов.

– Ой! Тетя Хосино! Здравствуйте!

– Привет, Момока-тян. Это твой друг?

Я робко поклонился.

«Тетя Хосино» – это значит…

– Это мама Судзуны! Она иногда меня навещает. А это одноклассник Судзуны, Сэяма-кун.

Я еще раз поклонился, представляясь. Неожиданная встреча выбила меня из колеи, поэтому ничего осмысленного я не сказал.

– Вот оно что! Спасибо, что дружишь с дочкой.

– Что вы… Мне, наверное, лучше идти?

– Сэяма-кун, да ты только что пришел! Оставайся, – остановила меня Момока.

Мама Хосино тоже настояла, чтобы я сел, и пришлось подчиниться.

Женщина спрашивала, как дела у Момоки, что там в школе, и я безмолвно слушал их диалог. Я улавливал в матери черты сходства с дочерью, и даже говорила она точно так же в нос.

Момока рассказывала, что после гибели Юдзуны мать тронулась рассудком, но сейчас, видимо, уже пришла в себя. Она производила впечатление доброго человека, и даже не верилось, что она так изводила Хосино.

– А что касается Судзуны… – сказала она и вдруг осеклась. Судя по тому, как она покосилась на меня, мое присутствие ее смущало, и она не знала, стоит ли продолжать.

– Сэяма-кун все знает, поэтому говорите, – подсказала Момока.

– Да? – вздохнула женщина, кивнула и промолвила: – Вы, наверное, тоже заметили, что в последнее время Судзуна сама не своя. Я боюсь, как бы она в день годовщины не… сделала ничего непоправимого.

– Мы как раз об этом говорили. Она и в вашем присутствии грустит?

Мать Хосино кивнула. Мне показалось, в робко опущенных глазах блеснули слезы.

– Я ей такого наговорила, и теперь она… Если я еще и Судзуну потеряю… – Она зажала рот.

По щеке скатилась слеза и упала на колени. А потом еще и еще – как из подтекающего крана.

Я-то считал, что мать ненавидит Хосино, и лишь теперь осознал, что она раскаивается в своих словах и искренне любит дочь. Вот только, видимо, Хосино не понимает ее чувств. Я сразу вспомнил, как подругу раздражали бесконечные звонки.

Наверное, те жестокие слова оставили неизгладимый след в ее душе.

– Я уверена, все обойдется. Судзуна… обещала, – дрожащим голосом заверила ее Момока. Как будто заразившись от гостьи, она тоже заплакала.

Мне подумалось, что через слезы они контролируют готовые взорваться эмоции. Наверное, любой на подсознательном уровне прибегает к этому средству. Слезы нужны человеку, чтобы унять захлестывающие с головой чувства. Кажется, теперь я понимал, отчего люди плачут, когда им грустно. Оттого что я даже в такую минуту не проливаю слез, я стыдился смотреть им в глаза. Хотелось провалиться на месте. Разве я имею право бояться за Хосино, если не умею за нее плакать?

И все же, как я ни старался, как ни напрягал глаза, из них так ничего и не потекло.

– Пожалуйста, и ты тоже не бросай мою Судзуну, – обратилась ко мне мать Хосино, вытирая слезы платком.

– Конечно, – пробормотал я, не поднимая на нее взгляда.

Вскоре женщина ушла, а мы с Момокой продолжили разговор. Она с любовью рассказала мне о детстве сестер и о том, какой была Юдзуна. Девочки с самых ранних лет отличались неуемной энергией, всегда одевались одинаково и вообще прекрасно ладили. Всюду ходили вместе, младшая – хвостиком за старшей.

Обе еще в начальной школе начали играть на фортепиано, но у Юдзуны мастерство росло быстрее, чем у сестры, она даже выиграла несколько наград. Хосино, правда, никогда не расстраивалась и только пуще хвасталась талантливой сестрой. Кажется, лишь раз они воспользовались тем, что похожи как две капли воды, и в школе поменялись местами. Друзья сразу же догадались, а вот преподаватели ничего не заметили.

На этом месте я невольно рассмеялся.

Как-то раз им понравился один и тот же мальчик, но Судзуна не верила, что он может предпочесть ее сестре, потому сдалась без боя и даже болела за них.

– А Юдзуна тоже плакала по поводу и без?

– Не-а. Если честно, я вообще не видела, чтобы она плакала. А вот Судзуна с детства такая.

– Удивительное различие.

А может, старшей сестре просто нельзя было плакать, когда младшая заливается слезами.

– Тетя Хосино страшно жалеет, что сказала Судзуне те страшные слова. После гибели Юдзуны она была сама не своя, и теперь не понимает, как у нее язык повернулся. С тех пор трещина между ними так и не исчезла, но, как видишь, иногда тетя Хосино ко мне заглядывает расспросить, как дела у дочки.

Значит, так и не помирились. После сегодняшней встречи я невольно задумался о том, что нам с отцом тоже стоило бы поговорить по душам.

– Пожалуй, поеду домой. Отец, скорее всего, переживает.

– Ага. Спасибо, что навестил. В следующий раз приводи Судзуну!

– Конечно, – пообещал я и покинул палату.

⁂

В четверг ровно за неделю до страшной годовщины мы с Хосино впервые за месяц провели заседание кружка. Снаружи бушевал страшный ливень. В прогнозе с утра обещали, что он не утихнет еще долго.

– Давненько не собирались. Надеюсь, Момока-сэмпай уже скоро поправится и мы будем заниматься все втроем, – заметил я.

Хосино сидела, забравшись на стул с ногами. Казалось, что она позирует для рисующего людское горе художника, поэтому я старался говорить как можно мягче и ласковее.

– Угу, точно, – пробурчала Хосино, не меняя позы.

Я вздохнул, вставил взятый напрокат диск и запустил воспроизведение. Очень хотел показать этот фильм подруге.

– Начинается!

– Угу. – Хосино опустила ноги на пол и уставилась в монитор.

Пока что там играли всякие вступительные предупреждения, и я их проматывал.

– Ты в последнее время какие-нибудь книжки читала? Может, смотрела фильмы?

– Не, что-то не тянет.

– Понятно.

После нашего короткого обмена репликами наконец начался фильм. На сей раз я выбрал историю о человеке, который изо всех сил боролся, чтобы спасти сердечного друга. Посмотрел его накануне, убедился, что концовка вселяет надежду и что он может хорошо повлиять на зрителя с суицидальными мыслями. Может, это слишком прямолинейный подход, но я надеялся, что Хосино осознает, как больно смерть близкого человека делает тем, кто остается жив.

По ходу дела я то и дело поглядывал на соседку, но она мыслями витала где-то в иных пространствах и, кажется, мало обращала внимания на сюжет. Вроде смотрела в экран, но видела что-то совершенно иное. В такие минуты мне казалось, она и правда вот-вот исчезнет, и меня пробирал страх.

Прошло где-то полчаса, и вдруг Хосино поднялась на ноги:

– Прости. Не хочу смотреть. Пойду домой.

– Ох! Хосино!

Однако она, еще раз извинившись, сбежала.

Я снова опустился на стул и глубоко вздохнул.

– Серьезно? – спросил я у потолка.

На экране главный герой захлебывался слезами. Но мне казалось, что у меня сейчас больше поводов разрыдаться, чем у него.

⁂

Настала суббота. До годовщины оставалось пять дней. После обеда я отправился на очередной «Слезный вечер».

Раз она в последнее время меньше не только улыбалась, но и плакала, я во что бы то ни стало хотел довести ее до слез и в пятницу позвал с собой, но она отказалась от приглашения. Я даже думал, что без нее в моем присутствии особого смысла нет, но все равно поехал в надежде, что, может, застану там Фурухаси.

У меня скопилось уже несколько книг, которые мне одолжила Хосино, но дома меня совершенно не тянуло их читать. Мне страшно хотелось оказаться в компании какого-нибудь честного и даже несдержанного на язык товарища вроде Фурухаси: надеялся развеяться. Мне нравилось с ним болтать, к тому же кто знает? Может, он что-нибудь подскажет в моей ситуации с Хосино.

Рекламные плакаты в культурном центре указали путь до зала на втором этаже. В небольшом помещении я тут же выцепил несколько знакомых лиц. Я участвовал уже в четвертом вечере. Новеньких почти не приходило, зато набрался верный костяк постоянных гостей. Вон, скажем, опять тот самый дядька в деловом костюме.

– О, пришел-таки! Опять наступаешь на те же грабли, Сэяма? – окликнули меня веселым голосом.

Конечно же, я обнаружил за спиной Фурухаси в желтом пальто. Он весело приземлился рядом со мной.

– Вот не тебе меня попрекать. Удивительно, что ты тут делаешь, раз вечно всем недоволен, – усмехнулся я в ответ.

Встреча с приятелем чуть-чуть скрасила мое уныние. Рядом с таким, не побоюсь этого слова, оболтусом заботы как будто сами собой исчезали.

– Все надеюсь, вдруг на этот раз точно? Но ладно еще, мы, школьники, можем бесплатно сюда приходить. А ведь кто-то за эти встречи деньги платит!

– Угу, и правда.

Да, Фурухаси был себе верен. Дядька перед нами вздрогнул, и я, чтобы никого не провоцировать, отделывался только вежливыми поддакиваниями. Хотя, думается мне, приятель мой лукавит – он бы уже давно перестал ходить, если бы не получал от встреч искреннего удовольствия.

Но вот пришло время начинать. Лектор опять просветил нас о пользе слез и запустил привычные пять роликов, каждый – от пяти до десяти минут. Ни одно видео за все это время не повторилось, к тому же взрослых, которые за участие платили деньги, они искренне трогали. Хоть с каким-нибудь роликом они непременно давали слабину, а Хосино так и вовсе на всех пяти бы проплакала.

Сегодня первый сюжет был о дружбе двух старшеклассниц. Мне подумалось: любимый жанр Хосино.

Во втором видео затронули тему семьи. У Хосино к таким сюжетам тоже слабость: я помнил, как она лила слезы над чем-то похожим. Кто-то плачет о животных, кто-то – о трогательной юности. Когда я узнал, что ученые насчитывают больше сотни триггеров, то решил, что Хосино реагирует на каждый из них.

На третьем ролике я улыбнулся: она бы точно разревелась… И одернул себя. Я же пришел, чтобы самому расплакаться. Так почему же все мысли – только о Хосино?

«Я думаю, любишь», – вспыхнули в голове слова Момоки.

Сердце забилось быстрее.

Когда я успел влюбиться? В какой момент? Пока мы пытались на заседаниях кружка заставить друг друга расплакаться, она заняла в моем сердце какое-то особое место, и теперь я выбивался из сил, чтобы с ней не случилось ничего плохого.

Неожиданно я вновь осознал, что именно это чувство и есть любовь. Что-то загорелось в груди, скопилось комом, но быстро ушло.

– Как обычно, дешевые сопли с сахаром. Я так и вижу авторов ролика: сидели и думали, как бы еще слезу выжать? Представляю, как несладко живется тем, кто от такого правда плачет, – разразился беспощадной тирадой Фурухаси, как только после пятого видео объявили десятиминутный перерыв.

Уверен, ему доставляло большое удовольствие разносить слезливые ролики в пух и прах, но все же было бы тактичнее, чтобы он чуть сбавил громкость.

– Сэяма, ты разве не согласен? Надеюсь, та певица сегодня опять выступит. Только ради нее и терплю.

– Да, песня хорошая была.

– Думаю, я сегодня ради нее пришел. За такую песню и денег заплатить не жалко, – бестактно расхохотался парень.

И хотя я в самом деле был с ним согласен, но увидел, как дрожат плечи у дядьки перед нами, и промолчал.

– Кстати, а эта, как ее, Судзуна-тян, опять не пришла. Ну, эта, с хвостиком.

– Да, не захотела. В следующем месяце приведу. Я, к слову, как раз хотел про нее спросить совета. Можно будет после встречи?

Перерыв закончился, настало время историй о том, как кто-то плакал.

– Самая скучная часть, – вслух пожаловался Фурухаси, но я пропустил его слова мимо ушей.

На самом деле я даже восхитился его непоколебимостью. Хоть и не похвальной.

От историй, которые зачитывал лектор, многие в зале уже прослезились, но только не Фурухаси: тот громко зевнул. Притом как раз в тот момент, когда лектор сделал паузу, поэтому парня услышал весь зал.

После историй вышла та самая певица-композитор в сопровождении скрипичного соло.

– Наконец-то! Надо было мне пропустить начало. Столько времени зря потратил!

Что-то сегодня Фурухаси прямо разошелся. Или мне только так казалось?

Певица села за фортепиано, занесла руки над клавишами. Медленно заиграла, и я закрыл глаза. Та самая мелодия, «Слезы». Нежный голос исполнительницы до того чудесно сочетался с текучей мелодией, что мне даже казалось, будто я перенесся на какой-то луг, овеваемый ветерком.

Вдруг что-то заставило меня открыть глаза, и я увидел, как хмурится Фурухаси.

– Разве так было? – озадаченно пробурчал он.

Когда песня закончилась, гости разразились бурными овациями, но мой сосед хлопал крайне неохотно.

– В первый раз она меня так тронула, но сегодня уже не то.

Я так не считал, но все же угукнул, чтобы не спорить.

И тут, едва лектор начал говорить заключительные слова, дядька перед нами что есть сил грохнул кулаком по столу. Мигом раньше Фурухаси протянул: «Как же все-таки местную публику легко прошибить на слезу». Ведущий умолк на полуслове и посмотрел на нас.

Дядька в пиджаке поднялся, развернулся к нам, смерил подростка тяжелым взглядом и заорал:

– Угомонись! Раз не нравится, так и не приходил бы!

Ему оказалось чуть за сорок. Я впервые видел его не со спины, и он выглядел гораздо моложе, чем я думал. Фурухаси умолк, но мужчина уже распалился:

– Ну! Чего теперь язык проглотил?

Остальные зрители тоже буравили моего соседа осуждающими взглядами. Если честно, я удивлен, что они не отреагировали на его шуточки прежде.

– Эй! Оглох, что ли? – не отступал разгневанный мужчина и даже схватил Фурухаси за грудки.

Их ринулись разнимать сотрудники центра, и как только парня освободили, тот осел на пол, с громким лязгом опрокинув за собой стул.

– Фурухаси, ты цел? – тихонько спросил я у неподвижно сидящего на полу приятеля.

Обычно такой дерзкий, в этот раз, видимо, он растерялся и окаменел. Длинные волосы прикрывали глаза, и я только и видел закушенную нижнюю губу, через которую он процедил что-то невнятное.

– Что ты сказал?! – рявкнул дядька.

– Я сказал: тоже мне, умник нашелся! – Фурухаси поднялся на ноги и пнул опрокинутый стул.

Все мы – я, дядька и остальные зрители – воззрились на него.

– Да мне тошно смотреть, как вы все легко льете слезы! Вы хоть представляете, как это тяжело, когда хочешь заплакать, а не можешь?! – Лицо у Фурухаси перекосило от гнева, глаза заблестели.

– Ч-что ты несешь?

– Слышал про такую болезнь – адакрия? Некоторым людям плакать смертельно опасно! Нельзя плакать, даже когда все очень плохо и нет сил. У меня сестра ею болела… – Голос Фурухаси под конец тирады ослаб.

Что до меня, то я, услышав из его уст столь знакомое мне слово, застыл как громом пораженный.

– Она терпела, даже если ей очень хотелось плакать. Да я весь желчью исхожу, когда вижу людей, льющих слезы из-за всякой фигни. Я ненавижу все эти дешевые ролики и вас всех тоже ненавижу! Вы даже не думаете, как тяжело кому-то живется без слез и какое сокровище вы так бездумно проливаете. Ненавижу!

Фурухаси весь задрожал. Из его глаз заструились злые, горячие капли – точно ручьи побежали, – но он даже не пытался их стереть.

Ни мужчина, ни сотрудники центра ничего не говорили. Может, не знали, что сказать запыхавшемуся от злости подростку. Я – точно не знал.

Наконец он подхватил сумку и вылетел из зала. Несколько секунд спустя и я поспешил за ним. Нагнал его только у станции: парень сидел на лавочке, угрюмо опустив голову. Без лишних слов я сел рядом.

– Вот я придурок, – пожаловался Фурухаси.

Кажется, он уже успокоился. Во всяком случае, больше не плакал.

– Да нет. Я не знал, что твоя сестра страдала от адакрии.

– А ты что, слышал про нее?

– Слышал, – уклончиво ответил я.

Не надо бы моему приятелю знать, что я с таким диагнозом намеренно пытался довести себя до слез.

– Даже не предполагал, что ты поэтому заинтересовался «Слезными вечерами».

– Поначалу я записался из любопытства. Хотел понять, почему люди плачут. Но все эти придурки так легко лили слезы, что я обозлился. Сестра изо всех сил старалась не плакать, и меня бесило, что кто-то специально вызывает у себя слезы.

– Да уж… Извини.

– Забей. Я знаю, тебе плохо оттого, что ты не можешь плакать. Сколько ты уже так? Семь лет?

Теперь ясно, почему он так болезненно отреагировал, когда я объяснил, зачем записался на мероприятие.

– Так ты сам-то – десять лет держался, но сегодня заплакал.

– А, так я соврал. Я пообещал себе, что не пророню больше ни слезинки, когда сестренке объявили диагноз. Но в прошлом году нарушил слово. Когда она умерла. Вот с тех пор правда ни разу не плакал.

Я уже понял, что его сестры больше нет, но колебался, можно ли уточнить, как это произошло. Тем временем Фурухаси вытащил телефон и показал фотографию сестры. Не старше девятого класса. Очаровательная девочка в форме-матроске с короткой стрижкой. На картинке они стояли вместе, и она сдержанно показывала пальцами V.

Пока я придумывал, как его потактичнее расспросить о ней, Фурухаси уже сам начал рассказывать. Неутешительный диагноз его младшей сестре, Мари, поставили в третьем классе. Он очень ее жалел и поклялся, что никогда не будет плакать: считал, что ей будет обидно. Мари держали подальше от любых развлечений, которые могли подвергнуть ее опасности. Она не заводила друзей и все свободное время сидела дома. Разумеется, ей запрещали смотреть телевизор и читать книжки и мангу, и я хорошо понимал, в какой клетке она жила.

– Когда она училась в восьмом классе, я не справился с байком… Неделю не приходил в себя, а как очнулся – ее уже похоронили. – Фурухаси прижал ладони к лицу, и меж пальцев заструилась прозрачная жидкость.

Мари возвращалась с курсов, а он выехал к ней навстречу – тут-то и случилась авария. Прямо у нее на глазах. От шока девочка расплакалась и…

– Она умерла из-за меня. Столько лет держалась… А я ее убил. – Парень стукнул кулаками по коленям и зло всхлипнул. Потом еще раз ударил – и еще, и еще.

Какое несчастье. У меня очень болела за них душа.

Мари похоронили прежде, чем он пришел в сознание. Получается, он даже не сказал ей последнее «прощай». Я не знал, как его утешить.

– Знаю, что сержусь на них потому, что больше не могу злиться на себя. Люди, которые приходят на вечера, ни в чем не виноваты. Но когда я видел, как они специально собираются, чтобы пореветь, и ревут как придурки, меня такое зло брало! Мари тоже хотела проплакаться…

Неудивительно, что Фурухаси проникся такой ненавистью к слезам: они убили его сестру, и к тому же он считал, что ответственность лежит в том числе и на нем. Я, конечно, его не винил. Слезы отравляли ему жизнь так же невыносимо – нет, еще невыносимее, чем мне.

– Я подозревал, что однажды не выдержу, и продолжал ходить с полным пониманием своего положения, но чтоб в таких обстоятельствах расплакаться! – Пролив немало слез, парень поднял глаза к небу и шумно выдохнул. На него даже прохожие оглянулись. – Трындец.

– Угу. Редкостный придурок ты, Фурухаси.

– Ага. Придурок. Но так грустно! – воскликнул он и рассмеялся.

Мне от его беззаботного смеха стало легче. До чего все-таки странный человек. Я тоже улыбнулся.

– И что теперь? Думаю, тебя записали в черный список.

– Это да. Больше не приду, значит. А ты как?

– А я… в следующем месяце приведу Хосино.

– Да? О, точно. Ты вроде совета хотел спросить.

– Ну да… – промолвил я, но осекся. Передумал советоваться. – Да нет, ничего важного.

– Да? Ладно, тогда я домой. Удачи со слезами.

– Угу. Надеюсь, повезет.

Фурухаси на прощание энергично помахал мне рукой, и я ответил ему тем же. Хорошо бы нам еще где-нибудь когда-нибудь встретиться.

⁂

Накануне годовщины смерти ее сестры я позвал Хосино в кабинет кружка. Поначалу она пыталась отпираться, но я настоял, что надо очень серьезно поговорить.

Она предупредила, что придет попозже из-за дежурства в классе, и я терпеливо дожидался ее за чтением. Сегодня взял с собой один из ее любимых романов про подростковую любовь. В сравнении с прошлым триместром я стал намного ближе к сердцу принимать такого рода истории. Узнал, что это такое – любить человека…

– Прости, что задержалась, – с порога извинилась Хосино.

На мгновение перед глазами промелькнуло первое заседание кружка, в котором я принял участие: она тоже тогда дежурила в классе. А когда пришла, вытащила из сумки портативный проигрыватель и мы посмотрели фильм про путешественника во времени. Герой пытался спасти возлюбленную от неминуемой гибели и раз за разом возвращался в прошлое. Расплакалась тогда одна Хосино.

Если бы я умел обращать время вспять, вернулся бы в тот день и сразу протянул бы ей руку – может, теперь бы что-то изменилось.

– Так что за разговор? – не стала бродить вокруг да около девушка, присаживаясь рядом.

– Момока-сэмпай рассказала, что ты… пыталась умереть. Это правда?

Вчера я весь вечер напрягал мозги и размышлял, как тактичнее начать разговор. Я хотел узнать, что она думает по поводу завтрашнего дня.

Сколько ни бился, не придумал ничего лучше, чем спросить напрямик.

Хосино опустила голову и молчала. Однако я и так все знал и потому продолжил:

– Про то, что завтра годовщина гибели твоей сестры, я тоже слышал. Я знаю, что в прошлые два года ты пыталась в этот день умереть. Я тебя позвал… спросить: ты завтра не собираешься что-то с собой делать?

Я мысленно похвалил себя за прямолинейность. Если честно, очень тяжело такое спрашивать у человека. Но уж лучше так, чем окольными путями, поэтому я не стал изворачиваться. Хотя поглядеть Хосино в глаза боялся. Наконец она промолвила:

– Кто меня знает… Может, умру, может, не умру.

Как будто героиня пьесы. Если честно, мне хотелось, чтобы она открестилась от моего ужасного вопроса, пусть даже и притворно.

– Если тебя не станет, Момоке-сэмпай будет очень больно. Как бы это не сказалось на ее здоровье. Опять же, мама будет горевать…

– Ты что, ее видел?

– Пересеклись в больнице. Она за тебя переживает.

Хосино умолкла, и в кабинете повисло напряжение. Никогда прежде я так не нервничал наедине с подругой.

Я мучительно искал слова, но Хосино нарушила молчание прежде, чем я их нашел:

– Это все, о чем ты хотел поговорить?

Я нутром почуял, что, если сейчас промолчу, она уйдет, и выпалил, вскакивая:

– Я люблю тебя!

– В… смысле?

– Я случайно… То есть нет, конечно, нарочно, но…

О, если бы прыгнуть в прошлое. Всего на пару секунд! С чего я вообще об этом заговорил? Не иначе как все дело в том, что слова Момоки так и не выходили у меня из головы. «Может быть, ради любимого ей захочется жить».

Я до сих пор не забыл. Поначалу пропустил мимо ушей как пустые слова, но если бы я только раньше осознал собственные чувства, то, может, и рассказал бы о них в более подходящей обстановке. Очевидно, что в нынешнем контексте мое признание обречено на провал. Но что, если Хосино не переживет завтрашний день и я навсегда потеряю возможность рассказать, что скопилось на сердце? Только не это.

Я сел обратно, на этот раз лицом к Хосино, глубоко вздохнул и признался:

– Хосино, я тебя люблю и не хочу, чтобы ты умерла.

«Кто вообще так в любви признается?!» – отвесил я себе мысленного пинка. Мне ведь Хосино столько книжек про любовь подсунула, столько фильмов показала. Все герои и героини глядели любимым прямо в глаза, слова подбирали более чувственные, не мямлили, не отворачивались. И чего мне стоило у них поучиться?

Когда я наконец осмелился поднять голову, Хосино смотрела на меня с печалью:

– Это тебя мама с Момокой-тян подговорили?

– А? – растерялся я от неожиданного вопроса.

Подозрительные глаза Хосино чуть блестели.

– Ты ведь просто пытаешься отговорить меня от самоубийства? Они тебя попросили признаться в любви, и ты согласился, так?

– Нет, неправда…

– Да не пересиливай себя. Вообще выбрось из головы, со мной все будет в порядке, – бесцветным голосом заверила Хосино, и по ее щекам скатились слезы.

Она схватила сумку и вышла.

Я вскочил, чтобы броситься за ней, но так больно стукнулся коленкой о парту, что осел на пол. Когда все же дохромал до коридора, девушки уже и след простыл.

Неудивительно, что она не поверила. Надо было смотреть ей в глаза и вложить в слова больше жара. А мой лепет никого бы не убедил в искренности моих чувств. Но я впервые признавался в любви и не знал, как правильно.

Когда я ушел из школы, то попытался позвонить Хосино, но она не взяла трубку. Я поискал ее в любимых книжных и видеопрокатах – тщетно. Заглянул напоследок к Момоке, но и там подругу не застал.

Сама сэмпай спала. Я не захотел ее будить, присел на табуреточку и вздохнул.

Главная битва моей жизни и первое признание в любви обернулись полным крахом. Момока доверила мне лучшую подругу, а я оказался бессилен.

– Что же теперь делать? – спросил я, прекрасно понимая, что мне никто не ответит.

Однако в тишине меня только преследовали одни и те же мысли, потому я продолжил говорить со спящей.

– Я старался изо всех сил, но все равно ничего не вышло.

Похоже, и вслух, и про себя я только множил уныние, и в душе все явственнее зияла пустота.

– Я просто искал спасения. Стал общаться с Хосино, потому что мне хотелось расплакаться. И сам не заметил, как влюбился…

Ответом мне было мерное сопение. Я тихонько поднялся, стараясь не потревожить сон сэмпая.

– Меня так бесит, что я не могу плакать даже в самый отчаянный миг. Если Хосино погибнет, а я все равно не пролью ни слезинки, ударь меня что есть сил, пожалуйста.

С этими словами я ушел из палаты и по потемневшим коридорам отправился к выходу.

Шел дождь, но не такой, чтобы прятаться под зонтом. Раз уж плакать я не способен, то пусть хоть дождевые капли бегут по щекам.

⁂

На следующее утро я проснулся на час раньше обычного. Всю ночь не мог сомкнуть глаз и проспал всего ничего. Вот и наступило роковое шестнадцатое ноября. Ну что ж, после того как Момока рассказала мне о гибели Юдзуны, я сделал все, что мог. Заставил подругу пролить много слез и даже отличился на фестивале. Раз Момока в этом году лежала в больнице, я в меру сил занял ее место. И все же, вспоминая, в каком состоянии я оставил Хосино вчера, понимал, что расслабляться рано. Я во что бы то ни стало остановлю ее от отчаянного шага. С этими мыслями я и поднялся из постели.

Я решил прогулять школу и отправиться к дому подруги. Наверняка с ней сейчас мама, но, если Хосино попытается улучить минутку и сбежать, тут-то я ее и перехвачу. В форму тем не менее на всякий случай я переоделся: вдруг Хосино все-таки надумает идти в школу?

Снаружи накрапывал дождик. Невольно завидуя той легкости, с которой небо проливало слезы, я раскрыл зонт и зашагал к ближайшей станции. Пронизывающий ветер живо напоминал, что зима уже на пороге. Как мне хотелось провести новогодние каникулы с Хосино! А еще лучше – втроем с Момокой.

Самое обыкновенное утро, должно быть, полнилось для Хосино отчаянием. Для нее наступил самый тяжелый день в году. Что она видит? Наверное, не то же, что я. Чем она сейчас занята? Готовится к занятиям? Или терзается навязчивыми мыслями?

К станции я подошел с малодушной надеждой на лучшее. Пусть я бывал у Хосино в гостях только раз, но прекрасно помнил, куда идти. Я вышел из дома заранее, но уже встретил на станции других школьников. Наверное, спешили на утренние тренировки секций.

Прохлаждаться некогда. Я боялся разминуться с Хосино и забежал в первый же поезд, который уже стоял на платформе. От станции назначения еще десять минут пешком. Вскоре вдали показался бежевый домик на углу улицы, в котором жила моя подруга. Когда у входной лестницы отирается незнакомый школьник, это вызывает много вопросов, поэтому я остановился чуть поодаль, у столба.

Притворился, что кого-то жду, и поглядывал на вход дома. Сейчас едва перевалило за половину восьмого, и если Хосино собирается сегодня на занятия, то скоро выйдет. Но, сколько я ни ждал, она так и не появилась.

«Я у ее дома», – написал я Момоке, и та мгновенно ответила: «Спасибо! Не подведи».

Хосино вышла где-то через час. Чтобы как-то унять волнение и скоротать время, я играл на телефоне в игрушку, и тут на пороге показалась Хосино в сером плаще. Я впервые видел ее с распущенными волосами. С ней вместе вышла мама.

Я постарался скрыть лицо за зонтом и притаиться в тени столба. Не сказал бы, что состояние Хосино меня обнадежило, но по крайней мере я убедился, что с ней все в порядке. Мать с дочерью меня не заметили и направились к станции.

– Надо цветы купить, – заметила мать, и Хосино угукнула.

Видимо, они собрались на кладбище. Я как можно незаметнее последовал за ними.

Однако на станции я от них на время отстал. Хосино не одна, поэтому незачем мне маячить возле могилы чужой семьи. Все равно вернутся и неизбежно выйдут с той же стороны – на их станции был только один выход, – поэтому я присел на лавочку чуть поодаль от турникетов и принялся ждать.

Доложил Момоке обстановку и приготовился к затяжной засаде.

Через несколько часов беспрерывного наблюдения я вдруг кое-что вспомнил, открыл твиттер и вскрикнул. В приложении висела отметка о непрочитанном входящем сообщении. Как только я увидел никнейм «Зензенманн», по спине пробежал холод. Мне написал тот самый Мрачный Жнец, которого за точность предсказаний знал весь интернет. А он отвечал только тем, чей срок уже отмерен…

От страха я одеревенел, дыхание сбилось. Я всеми силами молился, чтобы тут была какая-то ошибка. Когда паника чуть унялась, я дрожащими пальцами открыл сообщение.

«К сожалению, человеку на фотографии осталось жить 80 дней с тех пор, как был сделан снимок. Дорожите отпущенным временем и постарайтесь ни о чем не жалеть».

Сообщение пришло где-то неделю назад. Я в панике открыл календарь и пересчитал дни. Хосино я сфотографировал в конце августа. Она записывала в «Тетрадь слез» впечатления о фильме, и я ее тайком щелкнул.

– Так это же… сегодня! – с ужасом осознал я.

Конечно, я не верил толком ни в какого Зензенманна, но разве может быть совпадением, что он назвал именно годовщину смерти сестры незнакомой ему девушки с фотографии? Я не настолько оптимист.

Я тут же набрал Хосино, но мне ответил механический голос: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится…»

От досады я сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман. Я больше не мог сидеть на месте и хотел уже сорваться с места, как вдруг меня окликнули:

– Ой! Сэяма-кун? А Судзуна мимо не проходила?

За моей спиной, взмыленная и перепуганная, отчаянно переводила дух мама подруги. Судя по грязи на пальто, по дороге она где-то упала.

– Я как раз хотел ее искать. Но думал, она с вами…

– Мы с ней ездили на могилу старшей дочери, но только я отвернулась на секундочку… Сэяма-кун, что же делать? Куда делась Судзуна? – Женщина вцепилась в меня и совершенно растерянно просила о помощи.

Кажется, страх настолько застилал ей глаза, что она меня толком и не видела.

– Пожалуйста, успокойтесь. Может, она просто вернулась домой. Ступайте и ждите ее там. Если я ее найду, то отведу к вам.

С этими словами я убежал со станции.

Дождь, который накрапывал с утра, уже прекратился, но над головой нависали мрачные тучи, готовые пролиться в любой миг. На бегу я открыл телефон и обнаружил, что Момока уже несколько раз мне писала, пытаясь понять, что происходит. Если бы не болезнь, она бы сегодня тоже отправилась на могилу Юдзуны и не спускала глаз с подруги. Сэмпай, видимо, через экран почувствовав мое состояние, писала: «Только без паники».

Я обежал все места, которые пришли в голову, но все впустую. Вдруг на глаза попалась девушка с хвостиком, и я отчаянно окликнул:

– Хосино!

– Простите?..

– Извините… Обознался.

Я и правда не в себе, раз уже людей путаю. Незнакомая девушка не понимала, что за демоны меня терзают, и в ее взгляде читалось удивление, но я уже бросился прочь. Как раз тут зазвонил телефон.

Я прочитал на экране: «Момока-сэмпай». Неужели Хосино у нее?!

Подпрыгнув как ужаленный, я принял вызов.

– Алло!

– Сэяма-кун? Мне только что звонила тетя Хосино, сказала, Судзуны дома нет…

Значит, не у нее. Минус еще одна ниточка.

– Я как раз везде ее ищу. Пока никак…

– У меня есть мысль. Проверь там, пожалуйста… – Она назвала адрес.

– Хорошо. Я мигом.

Едва повесив трубку, я открыл навигатор и бросился по его указаниям. Вот уже и солнце село, все вокруг укутали сумерки. Холодный ветер пронизывал пропотевшее тело до костей, но я не обращал внимания на колотившую меня дрожь. Если я отыщу Хосино и уверюсь, что с ней все хорошо, мне уже никакой холод будет не страшен.

Искомого места я достиг всего за несколько минут. Сколько ни мучил кнопку вызова лифта, он все не шел. Плюнув на все, я взлетел по лестнице и, задыхаясь, распахнул железную дверь.

– Вот ты где…

Я нашел Хосино на крыше двенадцатиэтажного дома. За низкими перилами мерцали огни делового квартала.

Схватившись за оградку, подруга задумчиво глядела вниз.

«Дом, с которого спрыгнула Юдзуна, – объяснила Момока. – Может быть, она там».

– Вот ты где, Хосино.

Она медленно обернулась. Длинные волосы намокли и липли к лицу.

– Ты чего там делаешь? Простынешь же. Пошли домой.

– Иди, а я останусь. Не простудись, главное, сам, – отозвалась она, снова отворачиваясь к краю крыши.

Взгляд ее блуждал по земле, как будто она искала там сестру.

– Нет уж, Момока-сэмпай поручила мне о тебе позаботиться, и я так просто не уйду.

– А, так это она тебя сюда прислала. Наверное, и в любви признаться тоже она уговорила…

– Нет, – решительно возразил я. Уже жалел, что вообще вспомнил сэмпая. – Всего полгода назад я вообще понятия не имел, как нормально общаться с людьми. Мне очень сложно объяснять свои чувства, потому что у меня опыта практически никакого нет.

Я чувствовал, как это жалко звучит. Но я хотел, чтобы она меня поняла, и не пытался казаться лучше, чем я есть. Главное, чтобы Хосино бросила мысли о смерти, а что она обо мне подумает – не так уж и важно.

– Да, Момока-сэмпай велела мне тебя беречь, но я тебя искренне люблю, правда. Когда я просил тебя не умирать и признавался в любви, я говорил от всего сердца. Сюда я тоже поднялся по собственной воле. Я здесь, потому что хочу, чтобы ты жила.

В груди нарастал ком, глаза жгло. Ох, если бы только я сейчас пролил слезы! Но я мечтал о них не потому, что жаждал смерти, а потому, что тогда бы Хосино мне поверила. Увы, и сегодня ничего не вышло.

– Но я не хочу больше жить. Из-за меня погибла сестра, мама заболела, папа ушел из дома. У нас была такая счастливая семья, а я все сломала… – У Хосино задрожали губы и намокли ресницы.

Никогда прежде на моей памяти она не лила таких горьких слез.

Я не нашелся что ей сказать и молчал. Дождь уже закончился, но щеки девушки по-прежнему не просыхали.

– Знаю, что смертью ничего не исправишь, но я так больше не могу. Хочу упасть и исчезнуть. Лучше бы я тогда погибла вместо Юдзуны…

– Если умрешь ты, то я за тобой следом.

– Зачем? Не понимаю. – Хосино, рыдая, повисла на ограждении и уперлась в него лбом.

– Понимаешь… Понимаешь, ты меня изменила. Благодаря тебе ко мне вернулись чувства. Плакать я пока не могу, но рядом с тобой мне своих слез больше и не нужно. Да я всю жизнь готов ни слезинки не пролить, лишь бы только ты осталась жива…

Я больше сам не понимал, что несу, и слова сами срывались с языка прежде, чем я успевал их обдумать. В конце концов я бросил даже попытки вернуть над собой контроль и только в упор смотрел на Хосино.

В глазах как будто что-то кипело, так их жгло. Видимо, в железах начали скапливаться слезы, но они не проливались.

Девушка тоже глядела на меня с зареванным и покрасневшим лицом. Она словно молила о помощи, и сердце сжималось.

– Если ты не веришь, что я тебя люблю, то я прямо сейчас спрыгну с крыши. Ценой жизни докажу, что Момока-сэмпай тут ни при чем.

– Стой! Ты чего?

– Я вообще жить не хотел. Изначально я с тобой познакомился, чтобы умереть. Мечтал погибнуть от слез, но это уже неважно…

– Я ничего не понимаю! Тебе-то зачем?.. – вскрикнула она, заливаясь плачем.

Ветер оборвал ее голос на полуслове.

– У меня адакрия. Это болезнь, при которой умирают от слез, – ответил я намного четче, чем даже хотел: ветер вдруг утих, и мои слова прозвучали ясно и громко.

– Хватит уже. Сплошные выдумки…

– Не выдумки. Я ни разу тебе не лгал. И если ты погибнешь, я точно не выдержу, расплачусь. Твоя смерть – это и моя смерть тоже, – выпалил я на одном дыхании.

Хосино ничего не ответила. Знаю, нельзя такое сразу вываливать: никто бы не поверил. И все же я отчаянно искал слова, которые бы ее убедили.

– Адакрия – это такая болезнь, при которой больной умирает, если выплачет примерно чайную ложку слез. Мне всю жизнь приходилось сдерживать чувства, чтобы не заплакать, и мне так надело, что я решил умереть, а ты просто дала мне удобную возможность. – На этом месте мне пришлось перевести дух, но тут же, молясь, чтобы она меня услышала, я продолжил: – Но теперь все не так. Теперь я хочу, чтобы мы жили дальше вместе. До тебя никто настолько не западал мне в душу, и я впервые в жизни с кем-то вместе радуюсь и грущу. Я полюбил нашу жизнь! Никогда и ни для кого мне раньше не хотелось жить. Ради… Ради тебя – захотелось. И я прошу тебя: живи!

Все это я сказал ей, не отводя взгляда. Она смотрела в ответ заплаканными глазами, но не произносила ни слова.

Если и теперь не поверит, тогда и правда придется доказывать действием и прыгать. Прямо как на фестивале…

Тишина все длилась, снова подул холодный ветер. Хосино, видимо, сомневаясь в моих словах, опустила глаза и закусила губу, как будто в душе у нее боролись разные чувства.

Значит, словами ее не убедишь. Я решительно шагнул к ограде, глянул вниз… Голова закружилась. Двенадцать этажей. Верная смерть. Но это неважно…

Однако тут, будто останавливая меня, Хосино спросила:

– Это… правда? Ты правда умрешь, если заплачешь?

Я отпустил ограду и обернулся к подруге.

– Правда. Но я больше не буду выдавливать из себя слезы. Мне главное, чтобы ты жила. Давай вместе смеяться и плакать на наших заседаниях… Правда, обещаю, что сам я расплачусь, только если ты умрешь.

Хосино села на колени и зарыдала, закрыв лицо руками. Она раз за разом просила прощения.

– Я была уверена, что ты все выдумываешь. Придумал детскую байку, чтобы не плакать на людях. Прости, что не верила. И спасибо, что сказал. Знаю, это тяжело… Я чуть было тебя не убила!..

– Брось, я сам все как следует не объяснил. В эту болезнь никто сразу не верит.

– И все-таки будет нечестно, если ты умрешь вместе со мной. Теперь я не могу… – Она нахмурилась, как будто больше не знала, куда деваться, и снова залилась слезами.

«Твоя смерть – это и моя смерть тоже».

Да, шантаж, но чистая правда.

– Честно, нечестно, плевать, но уверен: если бы ты погибла у меня на глазах, я бы точно расплакался.

Вскоре Хосино затихла. Но перед тем она пролила немало слез.

– Я… тоже хочу, чтобы ты жил, – наконец сказала она, проливая блестящие капли на крышу.

Я отчаянно хотел составить ей компанию. Когда плачешь вдвоем – печаль и боль делятся на двоих.

– Поэтому не буду больше искать смерти. Я тоже хочу жить дальше вместе.

– А?.. Серьезно?

– Угу. Если уж ты непременно погибнешь вслед за мной, то я не должна умирать. Буду изо всех сил стараться – ради тебя попробую посмотреть в будущее и жить полной жизнью. Прости, что со мной столько забот… И спасибо, что не бросил… такую.

Слезы так и струились из ее глаз, и она с силой сжала левое запястье. Наверное, шрамы ныли.

Я осторожно подошел к Хосино и крепко ее обнял.

– И я тоже брошу всякие глупости. Приму свою болезнь и буду жить, расправив плечи.

Она засмеялась сквозь слезы и обняла в ответ, не боясь мне довериться.

Наконец-то она услышала то, что я пытался сказать.

Я чувствовал тепло ее тела и крепче прижал Хосино к себе. Всю жизнь бы так…

– Мы прямо Ромео и Джульетта.

– Каким это боком?

– Оба пытались умереть, но в конце концов выжили. Я про нашу постановку, если что.

Наконец мы разомкнули объятия и посмотрели друг другу в глаза. С ее ресниц то и дело срывались блестящие капли, но Хосино улыбалась. Никогда прежде не видел таких прекрасных, ослепительных слез.

Какое-то время мы молчали. По-прежнему не в силах унять плач, Хосино подняла глаза к небу:

– Эх! Нельзя столько плакать. Отныне буду больше смеяться. – Она вновь пролила слезы, но уже от смеха.

Удивленный такой переменой, я тем не менее ответил ей улыбкой. Меня переполняло невиданное счастье.

– Улыбка идет тебе намного больше слез.

– Ты прям как герой мелодрамы заговорил! – заметила Хосино, и мы оба рассмеялись.

⁂

Это был последний раз, когда я видел ее смех и слезы.