Долгие каникулы подошли к концу, начался второй триместр. Хосино так и не притронулась к домашке вплоть до последнего дня. Ей пришлось просить помощи у Момоки, но она все равно не успела. Наш классный руководитель отчитал ее так, что у Хосино задрожали губы. Однако сразу после уроков она вцепилась в меня, не давая толком почитать.

– Сэяма-кун, ты будешь участвовать в постановке? – стала допытываться она, оправдываясь, что перед отработками ей надо перевести дух.

Только что мы на классном часе обсудили, что хотим поставить на осеннем фестивале спектакль. Выбрали «Ромео и Джульетту». Лично я голосовал против, потому что считал, что можно придумать что-нибудь посовременнее и поувлекательнее, но против большинства не попрешь. Впрочем, эта пьеса хотя бы реалистичнее «Гарри Поттера», который проиграл с минимальным отрывом.

Идею со спектаклем вообще протащил Такахаси из драмкружка. Дело в том, что они в этом году недобрали новичков и не смогли организовать собственное фестивальное выступление, вот Такахаси и подключил класс. Многие протестовали, но, поскольку достойной альтернативы никто не предложил, пришлось согласиться на спектакль.

– Ну-у-у, играть я не люблю, так что буду помогать либо со звуком, либо со светом. Или декорации строить. А ты?

– Играть не хочу, думала подключиться к костюмерам или тоже с декорациями помогать.

– Идешь по простому пути!

Ромео играл, конечно же, Такахаси, как член драмкружка, но остальные роли, как ни странно, пока не распределили. А я, если честно, даже толком не знал, о чем пьеса. Только слышал, что это трагедия.

– Слушай, а ты знаешь сюжет? – вдруг спросил я.

Хосино в задумчивости поглядела в потолок:

– Ну если вкратце, то парень и девушка из враждующих семей влюбились друг в друга и хотели пожениться, но, поскольку семьи сделать это им бы не позволили, они надумали сбежать. А в конце оба по недоразумению погибли.

– А… А?.. Погоди, в смысле – по недоразумению?

Вроде все ясно, но последняя часть сбила меня с толку. Что там такое случилось, что они оба случайно умерли?

– Насколько я помню, Джульетта выпила особое снадобье, из-за которого все подумали, что она испустила дух. Это было частью плана побега, но Ромео вовремя не рассказали подробности, и он решил, будто Джульетта правда умерла, так что он выпил яду и покончил с собой.

Я неосознанно напрягся, услышав эти страшные слова из ее уст. Хосино говорила совершенно спокойно и абстрактно, будто ее саму подобная трагедия не касалась, и я даже усомнился, не ослышался ли.

Хосино, похоже, не заметила, как я вздрогнул, и равнодушно продолжила:

– А когда действие снадобья прошло и Джульетта пришла в себя, она обнаружила мертвого Ромео, пришла в отчаяние и тоже наложила на себя руки: закололась его кинжалом. Вскоре семьи обнаружили их, поняли, что произошло, раскаялись и помирились. Очень грустная история.

Второй раз она произнесла слова, которые выбили меня из колеи. Сюжет у меня в голове не уложился, но я понял, что там все плохо.

– Я, наверное, расплачусь на постановке. Не люблю трагические финалы.

– Да?

Мне вспомнилось, о чем предупреждала Момока: чтобы я ограждал Хосино от такого рода концовок. Но постановку мы выбрали по решению большинства, и уже поздно что-то менять. Пока что Хосино казалась спокойной, зато я распереживался, что пьеса может подтолкнуть ее к какому-нибудь нехорошему решению.

– Надеюсь, Момока-тян выберется на фестиваль! – воодушевленно воскликнула Хосино.

– А-ага. И я.

Врачи делали неутешительные прогнозы, и все шло к тому, что сэмпаю придется пропустить учебный год целиком. Она упоминала, что собирается остаться в двенадцатом классе на второй год. Когда мы об этом говорили, Хосино принялась мечтать, как было бы хорошо, окажись мы втроем в одной параллели, а мы с Момокой тайком обрадовались, что она вообще заговорила о будущем.

В общем, после разговора о фестивале подруга все же дописала домашнее задание и мы вместе вышли из школы, поскольку она позвала меня с собой куда-то прогуляться.

– Ну что, Сэяма-кун, садись впереди! – Хосино, отстегнув велосипед и забросив в корзину сумку, наклонила его ко мне.

– Погоди, мы поедем на одном велике? – Я покорно взял руль, и подруга грациозно уселась на задний багажник.

– Так долго же пешком!

Время близилось к пяти, а в сентябре темнеет уже в шесть.

– Неужели нам так далеко?

– Если на велосипеде, то меньше тридцати минут! А пешком больше часа.

Да, при таком раскладе отказываться от совместной поездки глупо. Мы тронулись в путь.

– Романтика юности! – вдруг заметила Хосино, робко обхватывая меня сзади.

Вместо ответа я приналег на педали.

Но про себя с ее словами согласился. Парень и девушка рассекают по городу на одном велосипеде, летят навстречу ветру. Просто кадр из кинофильма.

Реальность, впрочем, оказалась не так романтична. Я все детство просидел в четырех стенах, и мне едва хватало силенок крутить неподатливые от двойной нагрузки педали. Если совсем честно, то и реплику Хосино я оставил без комментария, потому что мне на него банально не хватило дыхалки. Я и так еле справлялся с управлением и лишь чудом не терял равновесия.

Я мгновенно пропотел и тут же отбил себе пятую точку. Ни за что на свете я не хотел, чтобы Хосино увидела, как у меня на напряженном лице гуляют желваки. Удивительно тяжелый труд! Только мысленные проклятья в адрес всех этих сцен с велосипедами в романтических мелодрамах помогали мне двигаться дальше.

– На светофоре направо, – вдруг велела Хосино, и я судорожно дернул руль.

Пассажирка то качалась на багажнике, нарушая хлипкое равновесие, то смешливо хлопала меня по спине и вообще явно веселилась. Но и я не остался в долгу: под конец тоже рассмеялся, когда выбрал дорожку с приличным спуском.

Хосино только захихикала еще пуще и снова хлопнула меня по спине.

– Остановите, пожалуйста! – попросила она, как будто обращалась к таксисту, и я зажал тормоза. По инерции пассажирку бросило прямиком мне на спину, и она еле слышно ойкнула.

Наконец я посмотрел, куда мы приехали, и обнаружил перед собой изящное здание. Кажется, художественная галерея.

– Сегодня заседание кружка пройдет тут! – пояснила Хосино, потирая ушибленный нос.

Здесь проходила выставка какого-то знаменитого художника, и подруга непременно хотела меня сюда отвезти. Впрочем, еще кто кого отвез…

– Некоторые люди плачут от красоты. Вдруг ты тоже из таких? Я решила перепробовать все средства!

Я в самом деле ни разу в жизни не ходил в галереи, но сильно сомневался, что изобразительное искусство способно растрогать меня до слез. Такого больше ждешь от плаксы вроде Хосино или большого поклонника творчества конкретного мастера.

Билеты нам продали со школьной скидкой, но таланта художника я, конечно же, совершенно не оценил. Да и среди остальных посетителей никто не плакал, и даже Хосино, явно далекая от мира искусства, просто с открытым ртом смотрела на изображение женщины, читающей письмо у окна.

– По-моему, вот эта очень красивая! – радостно воскликнула она, указывая на даму европейского вида в средневековых одеждах.

– Мм? Угу, да, ничего.

Я согласился, что нарисовано красиво, но мне казалось, что так нарисует любой, кто достиг в своем ремесле определенного мастерства, поэтому ее восторга не разделял.

Мы еще долго бродили по сумрачным залам и разглядывали развешанные по стенам полотна. Хосино каждое разглядывала так внимательно, что я опасался, как бы она не пробуравила взглядом дырку. И все же по недоуменному наклону головы чувствовалось, что она тоже не разбирается в живописи. Это, правда, не мешало ей подолгу зависать у каждого экспоната. Но вот наконец показался и выход.

– Хорошо иногда прикоснуться к искусству! – довольно промурлыкала она, когда мы покинули выставку.

Сегодня даже плаксу Хосино ничего не тронуло до слез, и в целом чувствовалось, что выставка не произвела на нее глубокого впечатления. Я впервые обнаружил, что и Хосино бывает обыкновенным человеком. Мы как будто стали немного ближе.

Только жаль, что сегодня я не дал ей выплакаться. С этими мыслями мы вышли из здания. Снаружи уже сгущались сумерки и зажигались фонари.

– Ой. Мама звонит, я на минутку, – предупредила вдруг Хосино и отошла на пару шагов.

Мне невольно вспомнился разговор с Момокой. Сэмпай сказала, что после гибели старшей дочери мать Хосино тронулась умом и даже пожелала оставшейся дочери смерти. Я изо всех сил напряг слух, чтобы понять, какие у них отношения сейчас.

– Да знаю я. Скоро буду, – тихим и напряженным, каким я его никогда не слышал в школе, голосом огрызнулась Хосино и сразу же повесила трубку.

Когда она снова ко мне обернулась, то выглядела непривычно мрачной и подавленной. Кажется, их отношения ничуть не наладились.

Наконец она уныло предложила:

– Ну что, по домам?

Мне тоже пришло какое-то сообщение. Оказалось, рассылка от «Слезных вечеров». Я оставил номер телефона в анкете, поэтому от них что-нибудь периодически приходило. На этот раз они извещали, что в воскресенье в четыре часа в том же центре пройдет вторая встреча. Обещали, что в этот раз размах будет еще больше, но что-то меня все равно к ним не тянуло.

– Ага, поехали. Пока нам будет по пути, давай подброшу?

– Угу…

И вдруг, когда я посмотрел на Хосино, угрюмо складывающую сумку в корзину, в голове щелкнуло.

– Слушай, а ты в воскресенье свободна?

– Угу. Скорее всего, свободна. А что?

– Позвать тебя кое-куда хочу.

У Хосино глаза стали как блюдца, и она прыснула со смеху:

– Давай! Надо же, обычно это я нас везде таскаю. Что за муха тебя укусила?

– Да почему бы и нет? – смутился я.

Дальше я молча налег на педали. И на этот раз водитель из меня вышел не лучше, чем в первый, и наш велосипед все так же вилял под стремительно темнеющим небом.

⁂

Наступило воскресенье, но перед тем, как ехать на «Слезный вечер», я в первый раз с летних каникул навестил Момоку. Правда, хотя мы с ней давно не виделись, переписывались в последнее время все чаще: я отчитывался о состоянии нашей общей подруги.

– Так, значит, вы ставите пьесу? – спросила сэмпай после того, как я осведомился о ее здоровье.

Чувствовала она себя достаточно хорошо, а на лицо даже вернулся легкий румянец.

– Да. Мы с Хосино решили работать над декорациями. Бюджет у нас скромный, так что будем просто понемногу мастерить их сами каждый день.

– Звучит весело… – мечтательно пробормотала Момока, и я немного смутился.

Наверняка она тоже хотела бы весело провести с одноклассниками последний осенний фестиваль.

Девушка добавила смиренно:

– Наши вроде как остановились на косплей-кафе с горничными.

Уверен, она бы в одиночку собрала им полную кассу, но вслух я ничего не сказал.

– И что ставите? – продолжила расспросы Момока.

– Да вот… «Ромео и Джульетту». Банально, правда?

– Такую грустную историю?

– Так и знал: ее нежелательно Хосино показывать, да?

– Пожалуй, – со вздохом согласилась Момока, подтверждая мои худшие опасения. – А нельзя поменять на что-нибудь более жизнеутверждающее?

– Ну, репетиции уже начались, да и декорации делаем вовсю… Не думаю, что ребята пойдут навстречу.

– Да…

Может быть, мы зря переживали – вряд ли любительская школьная постановка могла сильно навредить Хосино. И все же мы старались избегать всего, что подтолкнуло бы ее к роковому шагу, потому неудивительно, что готовились мы к худшему. В спектаклях, в отличие от кино, действие разворачивается прямо у тебя на глазах в реальном времени, а с учетом нашего участия в его создании эмоциональная связь только усилится. Черт его знает, насколько пьеса подействует на Хосино. Нам оставалось только молиться, чтобы ее душа не качнулась в сторону пропасти.

– Наверное, надо все-таки проще к этому относиться. Я уверена, даже Судзуну не вгонит в депрессию простая школьная постановка.

– Надеюсь.

В общем, мы пришли к выводу, что надо просто наблюдать за развитием событий. Я все равно в классе авторитетом не пользуюсь, поэтому привередничать поздно.

– Зато сегодня я позабочусь, чтобы Хосино проплакалась как следует, – пообещал я перед тем, как уйти на встречу.

До годовщины смерти Юдзуны оставалось два месяца. Если я что и мог успеть за это время, так это дать подруге пролить вдоволь слез.

Если честно, я сомневался, что этого достаточно, чтобы склонить чашу весов в другую сторону, но раз Момока считает, что после слез подруге намного спокойнее, то попробовать точно стоит.

В автобусе я сел на одно из задних сидений и открыл твиттер.

Зензенманн на мое недавнее сообщение не просто не ответил – он его даже не прочитал. Я не верил в городскую легенду, но все-таки хотелось, чтобы он меня как-то успокоил.

От остановки перед станцией я пробежался, потому что еще издалека углядел у сферического арт-объекта девушку с неизменным хвостиком. Я уже хотел ее окликнуть и даже поднял руку, но запнулся и остановился.

Хосино уткнулась в телефон и казалась сгорбленной под грузом какой-то невыносимой тяжести. Я и прежде чувствовал, что она с каждым днем становится все мрачнее. Возможно, сказывалось приближение страшной даты.

– Привет! Давно ждешь? – нехарактерно для меня радостно поздоровался я и даже похлопал ее по плечу.

Подруга вздрогнула, но быстро сообразила, что это я, и улыбнулась, точно на хмуром небе показалось солнышко. На самом деле я бы вечно смотрел именно на ее улыбку, а не на слезы.

Мне вдруг подумалось: «Живи еще долго-долго».

– Сэяма-кун! Уф, напугал. Ты чего такой веселый?

– Представь себе, и такое случается. Ну, идем!

– Гм! А куда? А то ты же ничего не сказал.

Я лучезарно улыбнулся:

– Вот на месте и узнаешь!

– Нечестно, – надулась Хосино, но никакие доводы меня не смягчили.

Добрались мы от станции за десять минут. По стрелкам от входа дошли до зальчика на втором этаже. С прошлого раза они, получается, переехали в помещение поскромнее.

– «Слезный вечер»? – прочитала Хосино на табличке и с удивлением воззрилась на меня.

– Сегодня заседание кружка, – объяснил я, пока мы выбирали пару свободных мест.

Хосино погрузилась в изучение листовки, которую взяла на входе.

– Ого! Любопытно.

– Да, ничего так.

– А ты что, уже был?

– Угу, в прошлом месяце.

– А чего меня не позвал? – возмутилась Хосино.

Я огляделся по сторонам. Кого-то из гостей я помнил по прошлой встрече, но и новых лиц хватало. И опять зал в основном заполняли взрослые лет до пятидесяти, а других школьников видно не было.

– Ой! Сэяма, ты? Надо же, снова пришел, – вдруг раздался из-за спины смутно знакомый голос.

Надо мной навис какой-то парень-брюнет в голубой рубашке.

– Извини… а ты кто?

– Это же я! Фурухаси! Мы тут познакомились месяц назад. Неужели из-за черных волос не узнал?

– О!

Точно. Вспомнил. Тот самый Фурухаси, с которым мы сидели рядом в прошлый раз. Он совершенно преобразился с нашей первой встречи. К тому же я не ожидал снова увидеть его на этом мероприятии.

– Сэяма-кун, это твой друг? – тихонько уточнила Хосино, поглядывая на парня.

– Скорее приятель, – неуверенно ответил я.

– Мицуру Фурухаси, одиннадцатый класс. Очприятно.

– Судзуна Хосино! Взаимно, – улыбнулась Хосино и кивнула.

– Можно к вам третьим? – спросил Фурухаси и сел, не дожидаясь ответа.

А затем поинтересовался у меня шепотом:

– Девушка твоя? Очень хорошенькая.

– Нет, скорее… подруга? – так же тихо отозвался я. – Мы вместе учимся. А вообще, я поражен, что ты пришел, после такой-то разгромной критики.

– Мне просто больше нечем заняться. Я и сам тебя тут не ожидал встретить.

– У меня тоже не нашлось занятия получше, – просто ответил я.

Мы еще немного поболтали, а потом началась основная программа мероприятия. Вел его тот же стриженый дядька лет сорока пяти, что и в прошлый раз. Фурухаси снова тщательно конспектировал все теоретические выкладки, как будто в нем проснулось прежнее прилежание.

После короткого рассказа о значении слез нам опять запустили короткие ролики. Снова пять штук, но ни одного – из репертуара первой встречи.

И надо же такому случиться – Хосино расплакалась уже на первом, посвященном прекрасной поре юности. Всего через минуту после того, как свет погасили, я услышал четкое, словно звуковой эффект в комиксе, «шмыг». В общем, миссия увенчалась успехом мгновенно, но я не спешил уходить и терпеливо сидел на месте.

– Ну ладно еще Судзуна-тян, но как взрослые-то над такими клише рыдают? – прошептал, закатывая глаза, Фурухаси.

Я только фыркнул в ответ. Началось.

На нас недобро зыркнул офисный дядька, который запомнился мне по прошлому разу, поэтому я поспешно отвернулся. Правда, сегодня, в выходной день, он был одет в повседневную одежду.

К концу пятого ролика почти все – о Хосино я молчу – уже рыдали в голос. Фурухаси сегодня ругался не так едко – наверное, берег чувства моей подруги, у которой глаза не просыхали ни на секунду.

Объявили десятиминутный перерыв, и девушка отлучилась в уборную.

– Сэяма, ты знал, что вкус слез меняется в зависимости от эмоций? – спросил Фурухаси, когда закончил сладко зевать.

– Нет, впервые слышу. Я думал, они все соленые.

– В целом да, но в злых слезах концентрация соли больше, а в печальных и счастливых – меньше, поэтому они более водянистые.

В состав слезы входит хлорид натрия, белки, кальций и другие вещества, но, как мне дальше объяснил Фурухаси, ключевую роль играл именно натрий.

– Я не все понял, но ты, похоже, отлично разбираешься в теме.

– Ну, я какое-то время изучал слезы.

Да, точно, он и в прошлый раз что-то об этом говорил. Кажется, его интересовало, отчего люди плачут. Понятия не имею, почему он задался таким вопросом, но, видимо, парень он любознательный.

– А еще женщины плачут чаще мужчин.

– Да, складывается такое ощущение.

– Считается, что это связано с работой гормона, который называется пролактин… – Фурухаси пустился в детальные объяснения, вывалив на меня целую тонну всяких занятных фактов вроде того, что вода для слез добывается организмом из крови.

Я не был уверен, что хоть что-то из этого мне пригодится в жизни.

Хосино вернулась только к концу перерыва, и мероприятие продолжилось по тому же сценарию, что в прошлый раз: лектор начал зачитывать вслух разные истории о том, как кто-то проливал слезы. Подругу опять развезло, а Фурухаси вставлял едкие комментарии.

Теперь, глядя на рыдания Хосино, я невольно задумывался об этом… пролуцине, или как его там. Чтобы отогнать дурацкие мысли, пришлось прислушаться к тому, о чем вещал лектор. И все же ни одна из его историй не заставила меня прослезиться.

Наконец и чтение подошло к концу. Лектор уступил место гостье – какой-то женщине, поэту и композитору. Она сыграла для нас на фортепиано. Песня называлась «Слезы». Прямолинейный текст и спокойная мелодия радовали слух. На меня исполнение подействовало расслабляюще.

– Хорошая песня. Лучшее, что сегодня было на вечере, – неожиданно похвалил ее Фурухаси, от которого до этого я слышал только колкости.

Что же касается Хосино, то она просто закрыла глаза и слушала прекрасный грустный голос и аккомпанемент. По ее щеке скатилась еще одна крупная слеза.

Когда мелодия затихла, зал разразился овациями. Про мою подругу и говорить нечего, но даже я рукоплескал певице, а Фурухаси и вовсе засвистел через пальцы.

Вечер завершился заключительным словом лектора, и наша компания отправилась на выход. Хосино казалась посвежевшей, а Фурухаси, наоборот, мрачным и обиженным.

– Песня хорошая, но все остальное опять мимо.

– Да? А мне все очень понравилось. Сэяма-кун, а тебе?

– Мм, ну, нормально…

Какой сбалансированный разброс мнений получился.

На улице уже начинало темнеть. Фурухаси объяснил, что ему тоже на станцию, и мы пошли все вместе.

– Удивительно, вы оба не расплакались. Ты прямо Сэяма-кун номер два! – по-детски недоумевала Хосино, и наш новоявленный приятель неожиданно признался:

– Я вообще не плакал уже лет десять.

– Чего? Десять? Дольше Сэямы-куна…

– Разве это такая редкость? По-моему, нас таких довольно много, – пробормотал Фурухаси, поднимая тоскливый взгляд к небу.

Я не знал, что у него тоже патологическая неспособность плакать. Может, поэтому его так интересовали слезы?

– Значит, – спросил я, – ты на самом деле тоже хотел бы расплакаться? Поэтому записался на этот вечер?

– Не-а, – грустно улыбнулся он, но больше никак мысль не развернул и всем видом показал, чтобы мы к нему с расспросами не лезли.

– Ну, до встречи! – попрощались мы, когда добрались до станции.

Чувствовалось, что его что-то тяготит, но я видел Фурухаси лишь второй раз в жизни, и мы были не в тех отношениях, чтобы я совал нос в его проблемы. Да он бы, наверное, ничего и не рассказал.

– Забавный он, этот Фурухаси-кун, – охарактеризовала его Хосино, когда он скрылся из виду.

Когда я только приехал к месту встречи, девушка была мрачнее тучи, но теперь вся угрюмость исчезла без следа, и в глаза вернулся свет. Я перевел дух. Да уж, слезы – мощная штука!

– Странноватый, но хороший.

– Ага!

Пока ждали поезда, обсудили сегодняшнюю встречу. Какое видео самое эмоциональное, какие истории нам запомнились.

Так бы и болтали, но тут приехала электричка. Я проводил Хосино, которая ехала в противоположную сторону, до дверей, а сам остался ждать собственного поезда.

«Хосино много плакала», – отчитался я Момоке и добавил в конце сообщения смайлик с большим пальцем вверх. Мне хотелось верить, что такими темпами, наверное, действительно спасем Хосино.

«Найс! Вверяю Судзуну твоим заботам!» – пришло мне в ответ, тоже с большим пальцем. Я отправил стикер с кроликом и надписью «Принято», спрятал телефон в карман.

Первоначально я вступил в кружок, чтобы вспомнить забытые слезы и умереть, но что теперь? Я и сам не заметил, как моя цель изменилась, и вот я уже не жалел сил, чтобы не дать Хосино позабыть про слезы и погибнуть.

Я и сам не мог объяснить, почему так о ней пекся, хотя столько времени бегал от людей. Однако нынешняя жизнь казалась мне намного полнее прежней.

В поезд я зашел, размышляя, с помощью чего вывести ее на слезы в следующий раз.

⁂

– Слушай, а может, все-таки ну их, «Ромео и Джульетту», и давай «Гарри Поттера»? – обратился я как-то раз после занятий к Такахаси, особо ни на что не рассчитывая.

Сентябрь уже закончился. С каждым днем улыбка Хосино тускнела, и я решил хотя бы попробовать как-то избежать пьесы с трагическим финалом.

– Ты что, совсем того? Неделя осталась! Уже и костюмы готовы, и декорации. Мы тупо не успеем!

– Ну да. Извини.

Я со вздохом вернулся к «костюму» травы. Нет, не просто зеленым тряпкам. Я все же отвечал за декорации, и траву мы нарезали из картона. Я так назвал эту ширму, потому что прятался за ней, отгороженный от взглядов зрителей еще одной картонкой. Еще у нас имелись фонтан, надгробие и всякое по мелочи.

– А я говорила, что не выйдет! – Хосино, сидящая за другим кустом, закатила глаза. Точно, «Гарри Поттера» на голосовании предложила именно она.

Я про себя ворчал, что светлых историй со счастливым финалом есть сколько угодно, и большинство воплотить на сцене намного проще. История о волшебниках слишком сложная для простого школьного спектакля. Но надо же было попытаться – и я попытался, хотя затея и не выгорела.

«Ромео и Джульетту» прогнали еще раз с самого начала и на сегодня с репетициями покончили.

⁂

Накануне фестиваля устроили генеральную репетицию в условиях, максимально приближенных к реальным, прямо в спортивном зале. Наш главный театрал, Такахаси, увлеченно распоряжался остальными ребятами. Получалось даже нечто приличное, и в одноклассниках проснулся какой-никакой энтузиазм.

– Ну что, уже завтра? – спросил я у Хосино, когда мы закончили стаскивать к сцене декорации.

– Угу, – отозвалась она.

Из-за фестиваля наш кружок почти не собирался, и, видимо, поэтому она в последнее время почти не улыбалась. На этой неделе всего разок удалось выкроить время, и то мы просто сидели читали книжки. Хосино в тот день ни улыбнулась, ни заплакала.

Я мечтал поскорее разделаться со спектаклем и снова, как прежде, доводить подругу до слез. До годовщины оставалось чуть больше месяца. Сколько еще раз мне удастся заставить ее выплакаться? Даже нет: куда важнее вбить ей в голову желание жить.

Прогон начался. Под покровом темноты мы вытащили на сцену задействованные в сцене декорации и затаились за ними. Со сменой действия проворно все переставили. Я и не знал, что помощникам за кулисами приходится так много потеть.

Пока мы бегали туда-сюда в мыле, начинался финальный акт, в котором трагически погибают юные влюбленные. Я притащил дерево, Хосино – надгробие, и мы юркнули каждый в свое укрытие.

– Все-таки финал такой грустный, что я каждый раз плачу, – прошептала девушка из-за могильной плиты.

Ромео с Джульеттой, как полагалось по сценарию, умерли, и все закончилось. Наша Джульетта играла сдержанно, но хорошо, а про Такахаси из драмкружка я и вовсе молчу. Они чересчур увлекали зрителя в мир трагедии и каждый раз бередили и без того чувствительную душу Хосино.

– Ура! Идеально. После фестиваля сходим отметить в караоке![11] – ликовал Такахаси, который убедился, что постановка получается такой, как он хотел.

Остальные вторили ему радостными возгласами и спрыгнули с подмостков.

– Приберемся, пожалуй, – слабо бросила Хосино, и мы принялись разбирать декорации по местам.

Нас уже ждали двенадцатиклассники, которые пришли готовиться к выступлению своей группы, поэтому мы постарались не задерживаться.

Когда мы наконец ушли из зала, на телефон пришло сообщение.

«Мне разрешили завтра выйти из больницы, так что приду!» – писала Момока в чат кружка.

– Сэяма-кун! Момоку-тян завтра отпустили! – восторженно воскликнула Хосино, которая шла впереди и только теперь на меня обернулась.

Давненько я не видел, чтобы она улыбалась – и мне стало чуть полегче.

– Ага, тоже прочитал. Здорово же!

– Не то слово, очень здорово!

Весь день наш класс посвятил подготовке, так что в кабинете мы снова прогнали спектакль. Такахаси проверил, что наснимала наша команда операторов, раздал новые указания, и проблемные сцены повторили еще раз.

Лично я скептично относился к столь тщательной подготовке для простого школьного представления, но многих наш ведущий актер искренне вдохновлял. Да и я на самом деле понимал, что ребята хотят выложиться на празднике, который выпадает всего раз в году, и было бы очень грубо портить им удовольствие, поэтому я лишь молча следил за одноклассниками.

Хосино рассеянно глядела в окно, и ее печальные мысли витали где-то вдали, но где – этого я не знал.

⁂

Тем вечером, едва рухнув в постель, я проверил твиттер: не пришло ли сообщение от Мрачного Жнеца? Но в чате по-прежнему не стояло даже галочки о том, что он вообще увидел мой вопрос. Вот уже пару месяцев владелец аккаунта, похоже, не заходил на сайт и мое сообщение не читал. Оставалось лишь смириться.

Раз уж зашел, следующим делом я вбил в поисковую строку ключевое слово «адакрия». Результатов выпало немного – что логично, потому что про болезнь в обществе почти не знали. Я прочитал все, что появилось нового за последнее время.

«Недавно попался текст про редкую болезнь, адакрию. По-моему, не плакать всю жизнь – это кошмар xDDD».

«После „Крохотной слезинки“ теперь знаю, что кто-то не может плакать из-за адакрии. Мне кажется, я больше никогда не смогу так же легко относиться к слезам, как прежде. Очень больно не иметь возможности проплакаться, когда и без того тяжко».

«По идее, с адакрией достаточно просто не плакать, так? Ну и нормально, вполне можно жить. Не смеяться – сложнее, так что это еще фигня».

«В обычной жизни я почти не плачу, но что, если умрет, например, мама или кто-то из близких друзей? Мне кажется, жизнь с адакрией очень одинокая».

Твитов оказалось намного больше, чем я ожидал. В прошлый раз выпало заметно меньше, да и те результаты, что были, датировались прошлыми годами. А тут – свежие, каждому от нескольких дней до пары недель.

– «Крохотная слезинка»?.. – пробормотал я сам себе в безмолвной комнате.

Тот самый роман, про который мне рассказала Момока.

Скорее всего, все эти люди тоже его прочли и таким образом узнали о болезни. Кто-то смеялся, кто-то сочувствовал, а я – лицо, так сказать, заинтересованное – с любопытством следил за мыслями читателей.

«Просто не плачь – и будет тебе счастье. Кто-нибудь вообще реально умирал от адакрии?»

Да, смертность от моего недуга и правда низкая. Он вовсе не пожирает потихоньку изнутри. Даже более того: чем больше слез – тем ярче симптомы, поэтому человек всегда может взять себя в руки и сдержаться. В сравнении со многими другими болезнями в самом деле не худший вариант.

Многие, как и я, с самого детства избегают любых развлечений, которые могут довести до слез, по мере сил стараются не сближаться с людьми. Я слышал, многие сидят на успокоительных.

Если кто из больных адакрией и умирает, то только от шока потери, если вдруг неожиданно погибает близкий член семьи. И еще те, кто запирается в четырех стенах и борется с давящим одиночеством, пока в один прекрасный день вдруг спонтанно не срывается в истерику и плач. Несколько раз случалось, что кто-то так уставал вечно бороться с эмоциями, что предпочитал самостоятельно оборвать свое существование, а кто-то даже погиб от передозировки успокоительных. В статистику смертей от адакрии такие пациенты не попадали.

Я погасил экран и положил телефон у подушки, уставился в белый потолок. Пока лучше сосредоточиться на том, как бы довести до слез и спасти Хосино. Пусть переживет годовщину гибели сестры, а потом можно и о себе подумать.

Закрыв глаза, я снова вспомнил о завтрашнем фестивале. О Хосино, рыдающей из-за трагедии «Ромео и Джульетты», которую она наблюдала ближе любого зрителя. Нет, это вовсе не те слезы, которых я от нее хочу.

Пока я мучительно размышлял, что же делать, в голову даже закралось несколько странных идей. Стоит ли пытаться воплотить их в жизнь? Вот завтра и посмотрим.

Пока я раз за разом прокручивал в голове разные сценарии, из-за штор забрезжил рассвет.

⁂

– Хосино, утрице! Ну как, правда, в воздухе прям витает атмосфера праздника? – до того радостно обратился я к девушке, читавшей книгу в углу класса, что у самого чуть зубы не свело. Еще и по плечу ее похлопал.

Я прекрасно понимал, какая у меня сейчас натянутая улыбка. Но когда еще пересиливать себя, если не сейчас?

– О, привет. Надо же, тебя обычно не расшевелишь, а тут такой бодрый.

– Все-таки фестиваль же! Тут волей-неволей расшевелишься.

– И п-правда. Да, остальным ребятам тоже весело.

Она улыбнулась кисло, и я пожалел, что выбрал такую стратегию. Стоило зайти с другого края.

Итак, первая из моих вчерашних задумок провалилась. Я думал, отбросив и привычки, и стыд, ее подбодрить, но, кажется, вместо этого только нагнал на нее тоски.

– Напомни, во сколько подъедет Момока-сэмпай?

– Обещала к девяти. Она страшно соскучилась по школе.

Улыбка вернулась к Хосино, и я вздохнул с облегчением. Зря только пытался что-то из себя строить.

В девять фестиваль стартовал, коридоры заполонили ученики. В классе остались только актеры, чтобы доработать последние штрихи перед выступлением. Когда закончилось совещание, мы раздвинули парты и еще разок прогнали пьесу. Хосино наблюдала за репетицией, безмолвно прислонившись спиной к окну. Все ее подруги уже разошлись помогать собственным кружкам с теми проектами, что они подготовили к фестивалю. Этим-то я и воспользовался, чтобы воплотить в жизнь вторую задумку.

– Если других дел нет, давай пока по школе побродим? Момока-сэмпай тоже говорила, что с утра будет помогать своим ребятам, – настойчиво предложил я.

Раз Хосино в последнее время как будто застыла, не смеется и не плачет, то пусть сполна развеется на фестивале.

Несколько секунд она не реагировала, но затем улыбнулась:

– Ага, давай. Куда для начала?

Вчера всем раздали брошюры с программой мероприятий. Вот этой-то картой мы и вооружились, покидая класс. Сперва решили навестить Момоку.

– Интересно, она приехала уже? Если я правильно запомнила, их класс организует кафе с кошечками-горничными.

– Думаешь, Момока-сэмпай тоже кошачьи ушки надела?

– А ты бы хотел, чтоб надела?

– Глянул бы одним глазком.

– И я.

Мы заглянули к двенадцатиклассникам и увидели, как между столиками снуют, собирая и разнося заказы, горничные с кошачьими ушками.

– О, Момока-тян!

Первой сэмпая заметила Хосино и замахала ей рукой.

В горничную та не переоделась, но ушки все-таки нацепила.

– Ой! Простите, у нас пока все занято. Подождете?

– Да не, мы просто на тебя хотели взглянуть! Ты как вообще?

– Полный порядок! – улыбнулась Момока.

Одноклассники ее берегли и усадили без дела сидеть в сторонке, чтобы не перенапрягала силы, хотя она и заверяла, что прекрасно себя чувствует.

– Пригляди за Судзуной, ладно? – шепнула она мне, когда мы собрались уходить.

– Хорошо, – ответил я, хотя уже сбился со счета, в который раз она меня об этом просит.

Мы по очереди осмотрели и все остальные кафе, которые на один день открыли ученики. Заглянули в комнату страха, съели по банану в шоколаде. Потом перебрались в спортзал, посмотрели танцевальный номер и супергеройское шоу, которые подготовили старшие.

– После фестиваля обязательно вернемся в привычный режим заседаний. Я нашел фильм, который хочу тебе показать.

– Угу… Надо.

– А когда сэмпая выпишут, сходим все втроем на «Слезный вечер». Или, скажем, на Рождество…[12] Ты-то сто процентов одна празднуешь? А мы бы могли организовать вечеринку на троих.

– Угу… Весело, наверное.

– В следующем году придется готовиться к вступительным экзаменам, но я предлагаю до последнего не забрасывать кружок. Надеюсь, мы нормально выпустимся.

– Угу…

Разговор иссяк, и между нами повисла обычно столь редкая тишина. Третья из моих вчерашних задумок – как можно больше закинуть удочек на будущее, притом рисовать его в самых радужных красках, чтобы Хосино воодушевилась. Надеялся, что подарю ей надежду. Я не знал, насколько это вообще эффективно, но решил, что уж точно лучше, чем сидеть сложа руки. Однако, судя по блеклой реакции, план «Позитивное мышление» тоже провалился.

Потом к нам присоединилась Момока, мы выбрались во двор и поели там якисобу[13]. Сегодня я впервые встретил сэмпая за пределами больничных стен и с трудом узнавал ее в повседневной одежде.

– Осталось полчаса до спектакля. Вам не пора? – спросила Момока, сверившись с брошюрой и часами после якисобы.

Мы играли в первый день фестиваля с половины второго.

– Пожалуй, пора. Идем, Сэяма-кун?

– Да.

– Я после спектакля сразу обратно в палату. Удачи вам!

– Угу. Спасибо, Момока-тян.

Мы вернулись в спортзал. Хосино тут же снова потускнела. Наверное, Момока тоже понимала, как уныло сейчас на душе у подруги, потому, чтобы хоть немного ее развеселить, и выпросила у докторов разрешение на такую безумную вылазку. Может быть, даже в кафе с горничными она пошла исключительно для того, чтобы показать подруге, как легко ей дается прогулка. Я-то видел, что у нее на шее уже выступила испарина. Она наверняка прилагала немало сил, чтобы казаться веселой и беззаботной.

– Кажется, Момоке-тян тяжеловато… Переживаю за нее, – заметила Хосино, оглядываясь украдкой.

Значит, я не один заподозрил неладное… Хотя они же так давно знакомы – конечно, Хосино знала Момоку как облупленную.

– Я думаю, с ней все хорошо. Разве стала бы она помогать ребятам в кафе, если бы плохо себя чувствовала?

– Это да. Она такая веселая там была. Наверное, ты прав, – улыбнулась Хосино, но чувствовалось, что она себя успокаивает.

Мне только и оставалось, что заверить ее:

– Говорю тебе, с ней все нормально.

Одноклассники уже собрались в зале в круг, обнимая друг друга. Мы поспешили к ним.

– Зададим жару! Да-а-а! – воодушевил всех наш Ромео-Такахаси.

– Ох, что-то я волнуюсь, – пожаловалась Хосино, когда мы заняли свои места у сцены.

О том, что у меня нервы и вовсе напряжены до предела, я ей сказать не смел. Сейчас мне предстояло воплотить в жизнь четвертую из вчерашних задумок.

Закончилось выступление старшеклассников. С подмостков убрали микрофонные стойки, и пришло время показывать «Ромео и Джульетту». Вот закончилось вступление повествователя, свет погас, и мы с Хосино проворно установили по местам «траву», в которой спрятались и сами. Софиты высветили Ромео. Я украдкой заглянул в зрительный зал, но среди толпы Момоку не нашел.

История шла своим чередом, и вот наступила кульминация. Мы с Хосино следили за развитием трагедии из-за дерева и могильного камня соответственно.

Ромео нашел бездыханную Джульетту на кладбище и в отчаянии заломил руки:

– Джульетта, почему же ты умерла?..

Хосино за надгробием низко повесила голову и не шевелилась.

«Пожалуйста, не показывай ей истории с плохим концом. Так ей станет только хуже», – вновь прозвучало в моей голове предупреждение Момоки. Как я могу оградить Хосино от страшного шага? Я долго думал, и, похоже, вариант только один…

Я неожиданно обернулся к Хосино, и мои глаза встретились с ее, зареванными. Она тут же поспешила отвести взгляд.

Последний, четвертый план казался мне таким отчаянным, что я даже не надеялся, будто мне хватит сил его воплотить. Но тело пришло в движение прежде, чем голова успела обдумать все до конца.

– Джульетта, я не оставлю тебя! Вот яд, и я уже иду к тебе!

– Ромео, стой! Взгляни повнимательнее – Джульетта не умерла! – воскликнул я первое, что пришло в голову, прямо в школьной форме выскакивая из-за «дерева» и перехватывая руку с ядом.

Картон, лишившись опоры, рухнул за моей спиной.

Ромео-Такахаси посмотрел на меня ошалевшими глазами.

– Че? – несколько секунд спустя выдавил из себя он, но так тихо, что, кроме меня, никто не услышал.

По залу разнесся ропот.

– Джульетта только выпила снадобье, чтобы притвориться мертвой, но уже скоро очнется. Не торопись!

Я указал на девочку, которая играла Джульетту. Та поглядывала на нас из-под прикрытых век, пытаясь понять, что происходит и что ей дальше делать. Этим я и воспользовался:

– Вот, сам смотри! Глаза ее открыты! Ожила!

Джульетта тут же снова обмякла и притворилась мертвой.

– Ты издеваешься? Этого не было в сценарии, – вполголоса зашипел Ромео-Такахаси.

Но отступать было уже поздно.

– Что ты уперся? Не умерла Джульетта, говорю. И вообще, у тебя в пузырьке не яд, а водопроводная вода, при всем желании не отравишься, – развил я тему бутылочки, за которую мы все еще боролись.

Из зрительного зала постепенно стали раздаваться смешки, а мы тянули злополучный «яд» каждый на себя.

Тем временем Джульетта, видимо, решила, что надо приспосабливаться к неподконтрольным обстоятельствам, и сладко потянулась:

– А-а-ах, как замечательно я поспала!

Зрители пришли в восторг.

– Видишь? Проснулась твоя Джульетта. Все, дальше сами, – объявил я, поправил поваленное дерево и снова за ним спрятался.

Сообразительность Джульетты меня спасла.

– Эм… А? Джульетта, так ты пришла в себя? У-ура!

– О, м-мой Ромео!

Распрощавшись с текстом пьесы, они отдались на волю импровизации и обнялись. Наш оператор по свету сообразил, что пора закругляться, и погасил прожектор, и пьеса неожиданно для всех закончилась хеппи-эндом. Зал гоготал и рукоплескал.

Хосино за могильной плитой заулыбалась и смахнула слезы.

⁂

– В финале я прямо покатилась со смеху. Лихо ты выскочил, Сэяма-кун!

После того как программа второго дня фестиваля подошла к концу, мы с Хосино приехали в гости к Момоке поболтать. Такахаси после спектакля схватил меня за грудки и чуть всю душу не вытряс, но остальным ребятам все понравилось, и они за меня вступились.

В коридоре мне вслед то и дело кричали: «Офигенно!» – и спрашивали, было ли это по сценарию, но я кое-как отвертелся от всех вопросов и сбежал.

– Я тоже так удивилась! Что на тебя внезапно нашло? Как вспомню – так опять хохотать начинаю. «Ромео, стой!» – передразнила меня Хосино, выскакивая на воображаемую сцену.

Лично я своим подвигом был горд.

– Просто подумал: какая скука, если все по классике. И вообще, фестиваль всего раз в году! Мне захотелось покрасоваться, – тут же нашелся я.

Думал, Хосино тут же отмахнется: мол, это совершенно не в моем духе, но вместо этого она посетовала:

– Жалко, я ничего не отколола! Ну, отойду на минутку.

Когда она упорхнула, Момока захихикала:

– Застал меня врасплох! Кто ж мог подумать, что ты ради Судзуны пойдешь на такое!

– Вот неправда… Мне самому не нравится финал «Ромео и Джульетты», так что вовсе я не ради Хосино стара…

– Хоть передо мной-то не притворяйся. – Сэмпай заглянула в мое смущенно опущенное лицо.

Я глубоко вздохнул:

– Сдаюсь. – И поднял руки. Момока хихикнула. – Но ты тоже ради нее себя не пожалела. Хосино это видела.

– О нет, меня раскрыли. Но спасибо, что ты так о ней заботишься.

– Не за что. Я сам так решил.

– Все-таки ты ее любишь, да?

Но не успел я ответить, как Хосино вернулась в палату, и я поспешно захлопнул рот. Момока опять ехидно рассмеялась.

– М? О чем болтали?

– Об импровизации. Но да ладно. Я вот что хотела предложить: давайте возобновлять заседания кружка! Приходите хоть завтра!

– Ну конечно! Я все принесу!

Я с облегчением слушал непринужденный разговор. И молился, чтобы мне довелось любоваться их дружбой и через неделю, и через месяц, и в новом году.