В первый день летних каникул я все утро читал книгу, которую мне одолжила Хосино, а потом ушел гулять.

Вчера, когда вернулся домой, застал отца в гостиной с книгой. Надпись на обложке кричала, что над этой историей невозможно не пролить слез, – ее тоже я раздобыл у подруги по кружку. Значит, все-таки разнюхал… Отец устроил мне настоящий скандал, но и я не остался в долгу, и в доме повисли тучи.

С самой ссоры мы не разговаривали. Точнее, отец пытался, но я только мычал что-то неопределенное в ответ, и на этом он замолкал. Я считаю, что тоже имею право плакать, несмотря на адакрию.

Чтобы подобных инцидентов с запрещенной литературой не повторилось, перед выходом я тщательно запер все книги в ящике. Вооружившись навигатором, я поехал на автобусе в ту больницу, где лежала подруга детства Хосино, двенадцатиклассница Момока. Туда же в свое время отвезли и маму, и там она умерла.

«Жду у входа на первом этаже», – пришло сообщение от Хосино, поэтому от автобуса до больницы я бежал.

Больницу окружал настоящий сад. Я уже бывал здесь раньше, но в прошлый раз не заметил ни высоких деревьев, ни пышных клумб. Даже не верилось, что такое великолепие возможно в самом сердце города. Сад задержал меня всего на пару секунд, а потом я снова поспешил к автоматическим дверям. Сразу за ними, чуть в стороне, ждала Хосино.

– О, ты уже тут? Быстро! – удивилась она, оторвавшись от телефона и приветливо помахав мне рукой.

Одета она была в уже привычном мне стиле: легкая кофточка с длинным рукавом и мини-юбка.

– А сама-то! Еще десять минут до встречи.

– Я вообще с утра приехала. Мы с Момокой-тян играли в приставку. Давай за мной! – позвала одноклассница, направляясь к лифту.

Нажала на кнопку четвертого этажа. По мере того как мы поднимались все выше, мое волнение тоже росло.

– Вот ее палата! – Хосино остановилась у дальней двери в восточном крыле. На табличке значилось: «Момока Ивасава». Видимо, палата одноместная. – Момока-тян, можно к тебе?

Однако дверь Хосино распахнула еще до того, как изнутри ответили.

В глаза сразу же бросалась больничная койка. На ней сидела девушка с длинными волосами. В руках она сжимала портативную приставку, из которой звучала веселенькая музыка. Девушка повернулась к нам с доброй улыбкой и поздоровалась:

– Добрый день! А ты, наверное, Сэяма-кун. Момока Ивасава. Приятно познакомиться!

Первым делом я подумал: «Какая красавица». Мне и Хосино нравилась, но Момока поражала воображение. Бледная – аж холодок по коже – и прекрасная.

– Ох. Добрый день… Эм… Взаимно! Кэй Сэяма. Одноклассник Хосино. Недавно тоже вступил в киноклуб, в-вот, – неловко представился я, и уши полыхнули жаром от смущения. Сказывался долгий перерыв в общении.

Хосино, услышав мое жалкое блеяние, расхохоталась:

– Ха-ха-ха! Сэяма-кун, ты чего оробел? Это потому, что Момока-тян – такая красотка?

– Отстань, я просто стеснительный.

– Да не красней ты так.

– Я не краснею!

Момока засмеялась, элегантно прикрыв рот ладошкой. Кое-кому стоило бы поучиться у нее изяществу.

– Судзуна мне все рассказала. Тебя правда никакие книги и фильмы не способны растрогать до слез?

Ее слова так и текли – чувствовалась хорошо поставленная речь.

– Д-да. То есть они меня трогают – просто слез нет.

– Момока-тян, ты представляешь, что он мне заявил? Якобы у него такая болезнь, что расплачешься – и умрешь. Умора! – захихикала Хосино.

Я не стал отпираться и даже, наоборот, усмехнулся.

– Посоветуй ему что-нибудь от себя, самое душераздирающее? Она лучше меня разбирается, тебя обязательно проймет!

Последняя фраза явно адресовалась мне, но и Момока задумчиво кивнула. Она сняла с полки у койки несколько книг и выбрала из них одну.

– Вот эта хорошая. Надеюсь, понравится.

– Наверняка! Спасибо огромное, – поблагодарил я, пряча томик в рюкзак.

Вдруг почувствовал буравящий меня взгляд, обернулся и убедился, что Хосино недобро сощурилась:

– А когда я книги даю, ты не такой вежливый. Увы, Момока-тян западает только на эмоциональных мальчиков, так что тебе ничего не светит.

– Судзуна, брось! – смущенно улыбнулась Момока.

Не то чтобы я вообще претендовал на что-то, но все же насупился, что меня ни с того ни с сего отшили, да еще не от своего имени.

– Ах да! – вспомнил я вдруг. – Вот, спасибо большое за билет на концерт. Правда, когда я подошел, почти весь мерч уже распродали, но хоть что-то… – Я вытащил и протянул хозяйке палаты красный пакет со всякими штуковинами, которые продавали только на концертах: значок с вокалистом Сёей, брелок, набор стикеров, закладки…

– Спасибо! Буду беречь.

– Нет-нет, совершенно не за что…

– Вот, я ж сказала – со мной он не такой вежливенький! – надулась Хосино.

Момока любовно разглядывала мои гостинцы. Кажется, я находил своеобразный шарм в том, как эта возвышенная красавица фанатела по рок-группе.

Потом мы все втроем сели играть. Я к такому развитию событий не подготовился, поэтому контроллер мне одолжила Хосино. Приставку подключили к телевизору и вывели изображение на большой экран. Наверное, в общей палате этот номер бы не прошел, а так – я даже забыл, что мы вообще в больнице.

– Спасибо, что пришли. Сэяма-кун, заглядывай еще!

Я не заметил, как пролетело время, а между тем медсестры уже начали разносить по палатам ужин. Мы стали спешно собираться, чтобы не мешать, хотя Хосино заметно помрачнела. Я уже понял, что Момока ей как сестра. Хосино капризничала, как маленькая, зная, что старшая на нее не обидится, но при этом без лишних слов открыла бутылку, с которой мучилась Момока. Ну вылитые сестры – и лучшие подруги.

– Обязательно, – пообещал я.

Мы попрощались и ушли.

– Правда, она классная? – с гордостью спросила Хосино, пока мы ждали автобус.

– Да, хорошая.

– Я завтра опять к ней в гости. Ты со мной?

– Пас, наверное. Нехорошо два дня подряд навязываться, так что я лучше в другой раз.

– Да ладно тебе… Но я и послезавтра к ней загляну, и послепослезавтра, да и на следующей неделе. Так что присоединяйся, как надумаешь.

Ничего себе, провести все лето в палате у подруги! Неужели настолько тошно дома? Я даже хотел спросить, но вспомнил, как она ушла от вопроса про братьев и сестер, поэтому не стал.

– И про кружок я не забыла! Еще напишу по этому поводу.

– Ага, ладно, – согласился я, и тут как раз подъехал автобус.

Хосино запрыгнула на подножку и направилась к задним сиденьям. Я устроился по соседству.

Я не собирался подглядывать, но взгляд сам собой скользнул по телефону, который девушка держала в руках, и я краем глаза увидел на экране: «Во сколько ты будешь? Приезжай поскорее».

Так мог написать любой заботливый родитель. Но Хосино тут же скисла. Тихонько вздохнула и погасила экран, не ответив. Может, у нее с родными такие же натянутые отношения, как у меня с отцом. В нашем возрасте это вообще обычное дело. И все же мне показалось, что ее гложет что-то серьезное.

– Мм? Ты чего? – удивилась Хосино, заметив, видимо, мой взгляд.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, и только покачал головой:

– Все нормально.

– Ну ладно, – отстраненно отозвалась она и отвернулась к окну.

На часах стрелки подходили к половине седьмого. Подруга снова тихонько вздохнула. Мне почему-то вспомнилось короткое «Вот бы исчезнуть» из ее «Тетради слез».

Всего три словечка – но они не выходили у меня из головы, даже когда я вернулся домой.

⁂

Я разобрался с домашкой в первую же неделю каникул. Не потому, что хотел скорее освободить побольше времени для других дел, – просто я вообще привык не откладывать дела на потом. Наверное, разбивать большое задание на маленькие части тоже хорошо, но что, если, скажем, посреди каникул заболеешь? А тех, кто до последнего откладывает обязаловку и потом корпит над ней впопыхах, мне никогда не понять.

В тот день я с самого утра собрался, переоделся в школьную форму и ушел.

Хосино написала накануне, что завтра, мол, заседание кружка, и велела в девять уже приезжать в школу. За неимением других планов я подчинился и вышел ровно так, чтобы успеть к назначенному времени.

Ехать в школу на каникулах почему-то было жалко. На привычном пути ровесников почти не попадалось, разве что встречались двоечники, которые плелись на дополнительные занятия, и спортивные ребята, которые даже на каникулах не забрасывали секции.

Когда я поднялся на четвертый этаж, оказалось, что Хосино уже тут как тут: настроила плеер и сидела читала книжку.

– О, утречко! Ты рано.

– Привет. Что сегодня за фильм? – тут же перешел к делу я, едва сбросив рюкзак.

Однако Хосино неспешно заложила закладку в книгу и покачала из стороны в сторону указательным пальцем, прищелкивая языком:

– Ц-ц-ц! – Она рассмеялась. – Ты что, думал, я такая предсказуемая? Перемена планов! Сегодня вот!

Присев на соседний стул, я взял диск, который она протянула.

«Пинатс-мен–2023».

Похоже, выступление каких-то комиков. Настолько резкая смена курса сбила меня с толку. Видимо, Хосино решила чуть притормозить с трагедиями и развеяться?

– Плакать можно и от смеха, так? Ты хоть раз в жизни смеялся до слез?

– Ни разу.

– Как быстро ответил… Ну да, ты не очень смешливый, – вздохнула Хосино, вставляя диск в проигрыватель. Пояснила: – Взяла за двести иен![9]

Было бы обидно умереть из-за такой дешевки.

– Не думаю, что будет настолько смешно.

– А вдруг? Я думаю, ради того, чтобы тронуть твое сердце, можно и попробовать.

С этими словами она нажала на пульте кнопку проигрывания и вытащила из пакета на столе сэндвич с пачкой апельсинового сока.

– Это мой завтрак, так что даже не проси.

– Я и не прошу, – парировал я и сосредоточился на экране.

На сцену, хлопая в ладоши, поднялись двое, встали у микрофона и начали шутливый диалог.

– Пха-ха-ха-ха-ха! Живот надорву! – хохотала Хосино над непринужденной перебранкой на экране.

Один из артистов нес полнейший вздор, а второй пытался его урезонить, а потом все повторялось с начала. Что в этом смешного, я не понял.

– «Пинатс-мен» – офигенные! – заключила подруга, вытирая щеки.

Раз ее даже такое доводит до слез, то долго бы она с моим диагнозом точно не прожила.

Каждый раз, когда она смеялась или плакала, я невольно вспоминал «Вот бы исчезнуть» из ее блокнота. И хотел спросить, в чем дело. Узнать, что ее терзает.

– Мм? Что?

– Ой, прости… – Кажется, я загляделся на нее больше, чем на экран с комическим дуэтом.

Их выступление длилось полтора часа, и я за все это время не то что ни слезинки не проронил – но даже не улыбнулся.

– Я завтра собираюсь к Момоке-тян. Не хочешь со мной? – спросила Хосино, когда мы расставили парты по местам.

– Давай. Все равно домашку доделал и заняться больше нечем.

– Чего?! Уже? Так быстро?

– Я придерживаюсь принципа «сделал дело – гуляй смело». Вот ты, похоже, уже гуляешь вовсю, но занятия, надеюсь, не забросила?

– Не, я из тех, кто все судорожно дописывает в последний день! А пока наслаждаюсь свободой.

Мы и впрямь полные противоположности, но я и так это знал.

– К слову, все не решался спросить. Что такое с Момокой-сэмпай?

Я вспомнил, какая она бледная. Цвет лица у нее был очень нездоровый, но больше я за время визита никаких странностей не заметил.

– У нее тяжелый случай анемии. С самого детства постоянно под надзором врачей. А в этот раз пришлось остаться в больнице подольше. Но от такого не умирают, так что все хорошо!

– Ясно…

– Вот бы Момоку-тян скорее выписали!

– Угу, – согласился я, и мы вышли из кабинета.

Наверное, из-за болезни подруги Хосино пришлось переделать весь план работы кружка.

– Тогда завтра – на прежнем месте, в больнице!

– Ага, ладно.

От школы мы разъезжались в противоположные стороны, поэтому я простился с подругой у школьных ворот и отправился к поездам. На вечер я придумал себе дело, так что поел в кафешке у станции, побродил по окрестным магазинам, а как пришло время – отправился в путь.

От станции назначения пришлось пройти еще минут пятнадцать, но вот я оказался у муниципального культурного центра, такого, в котором иногда давали концерты, пьесы и все такое. Почти сразу у входа висел плакат: «Слезный вечер – 2-й этаж». Поднялся по эскалатору.

Мероприятию выделили конференц-зал номер два, и я пришел не первым. Помещение оказалось довольно просторным, мест на пятьдесят навскидку.

Я занял один из свободных стульев и, пока не началось, взялся за книгу, которую одолжила Момока.

В последнее время я явственно ощущал, что одного школьного киноклуба мало, чтобы ко мне вернулись слезы. Попробовал поискать в Сети, как еще достичь моей цели, и нашел вот эти «Слезные вечера».

По описанию они подходили идеально: на таких мероприятиях ведущие сознательно доводили участников до слез, чтобы они сбросили накопившийся стресс. К тому же для школьников участие бесплатное, лучше и не придумаешь! Так что вчера я подал анкету.

Наверное, не очень хорошо по отношению к другим участникам, если болезнь подкосит меня прямо во время сеанса. Но я решил, что все равно пойду. В конце концов, кто еще позаботится о моем спасении? Если уж я расплачусь, то буду плакать вволю. И мое решение касается не только сегодняшнего вечера, но и Хосино: я не буду перед ней сдерживаться.

С каждой минутой людей все прибывало. Женщин было заметно больше, чем мужчин, и в основном взрослых – от двадцати до пятидесяти лет. Увидел я и несколько белых воротничков. Я исподволь поглядывал по сторонам, размышляя о том, как много, оказывается, стресса у взрослых.

– Извини, тут свободно? – спросили меня, и я обернулся.

Надо мной возвышался какой-то взрослый парень – шатен, в желтой футболке и зеленых шортах. Он жевал резинку. Через плечо перекинута голубая сумка. Прямо человек-палитра!

– Свободно.

– Ага, спасибо. Я Мицуру Фурухаси. Одиннадцатый класс.

– Кэй Сэяма. Ровесники. Очень приятно.

Никогда бы не подумал, что он еще школьник. Во мне самом сто семьдесят сантиметров роста, но он явно выше, да и волосы раньше университета мало кому разрешают высветлять.

– А, волосы? Пока на каникулах, решил попробовать. Обычно они у меня черные как смоль. У нас строгая школа, так что всегда завидовал ребятам, у которых это не запрещено, – разъяснил Фурухаси, который, видимо, догадался, что я так пристально разглядываю, и накрутил одну прядь на палец. Он носил стрижку «гриб» и сейчас методично поправил челку, глядя в экран телефона вместо зеркала.

– У меня такого желания никогда не возникало, так что мне не понять. Лучше скажи, Фурухаси-кун, как тебя занесло на это мероприятие?

– Можно просто Фурухаси. Мы ровесники, и я тебя тоже буду называть без затей. Да чисто из любопытства. С домашкой уже разделался, поэтому все равно не знал, чем заняться, а тут наткнулся на рекламку, ну и зарегистрировался. А ты?

– Ясно. А я… Меня просто никакая история не пронимает, и мне захотелось хоть так расплакаться.

Фурухаси хмыкнул, сложив руки на груди. Кажется, я его чем-то задел.

С началом мероприятия в зал зашел какой-то мужчина – видимо, ведущий. Всего нас собралось восемнадцать человек, и свободные места бросались в глаза.

Для начала организатор взял микрофон и подробно нам описал, какие бывают виды слез и как они воздействуют на организм. Я уже все это знал от Хосино, а вот мой сосед увлеченно вел конспект, притом еще и бубнил себе под нос:

– А про «эмоциональные слезы» я слышал.

Что-то мне подсказывало, что он не просто время убивал, а искренне интересовался темой.

– У каждого человека, – тем временем вещал лектор, – индивидуальная реакция на эмоциональные стимулы. Для кого-то наиболее чувствительна тема семьи, для кого-то – животные. Всего насчитывается более сотни триггеров.

– Ого, да ладно! Так много? – бубнил Фурухаси.

– Во время просмотра трогательного кино рекомендуется приглушать освещение и создавать приятную ароматическую обстановку – например, возжигать благовония.

– Понятно… Важна атмосфера.

Моего соседа не слышал никто, кроме меня. Какое удивительное прилежание. Я бросил в его тетрадку быстрый взгляд и увидел заголовок: «Почему люди плачут?»

Когда теоретическая часть закончилась, на белый экран вывели видео. Помощники лектора завесили окна и двери шторами, выключили свет – все, чтобы погрузить нас в более эмоциональное окружение.

Всего нам показали пять коротких роликов. Про любовь, про смерть и так далее, но чувствовалось, что их сняли как слезодавилки, поэтому ни один из них по-настоящему меня не тронул.

Я поглядывал краем глаза на остальных участников, и немалая их часть заплакала на ролике о семье, а третий, про зверюшек, тронул подавляющее большинство.

– Офигеть, как рыдают… – тихонько пробормотал Фурухаси после четвертого видео.

Я разделял его удивление, но офисный работник перед нами обернулся с таким недовольным лицом, что я только качнул головой. Будь моя воля, я бы отсел, чтобы люди не думали, будто мы пришли вместе.

После пятого ролика объявили десятиминутный перерыв. Все, кроме нас с Фурухаси, уже лили слезы и неподвижно застыли каждый на своем стуле, спрятав лицо в руках. То и дело кто-нибудь хлюпал носом, так что я даже почувствовал себя не в своей тарелке.

Фурухаси пожал плечами:

– Что-то я ожидал большего… Думал, душу начнет наизнанку выворачивать, а у меня слезы что-то не наворачиваются. Когда дедушка рассказывал о войне, у меня даже сердце не екнуло. Вообще, странно: никто из участников на войне не был, но почему-то все плачут. Мне кажется, они проливают совсем не те же слезы, что дедок из ролика.

Разнес вечер в пух и прах, но я понимал, о чем говорит мой сосед. Если плачешь о том, чего на собственном опыте не знаешь, то это просто слезы сочувствия, а не твои собственные. Они ничуть не похожи на слезы радости, печали, обиды и злости. Может, даже поддельные в каком-то смысле? Мне казалось, в них подмешано что-то нечистое.

Слушая Фурухаси, я размышлял, хочу ли, чтобы моя жизнь оборвалась столь неискренне.

– Сэяма, согласен? А еще меня злит, что все вокруг рыдают, поэтому я не плачу как бы назло.

– Кажется, понимаю. А бывают те, кто, наоборот, плачет за компанию.

– Ага. Мне кажется, мы с тобой поладим.

Выражался Фурухаси резковато, но, в сущности, он озвучивал все то, что я и сам думал, потому я на него ни капли не сердился. Тем более что его слова казались мне разумными, и я проникся к нему искренней симпатией. Если честно, я немного робел идти на этот вечер в одиночку, но хорошо, что встретил тут единомышленника. Тут я усмехнулся, как все удачно для меня сложилось.

Перерыв закончился, и лектор стал читать рассказы о реальном опыте, который заканчивался слезами. Ни я, ни Фурухаси и тут не дрогнули. С самой вступительной части на заднем плане звучала грустная фортепианная мелодия, из-за которой возникал эффект театральности всего действия.

– Без слезливой музычки было бы лучше, – лениво заметил Фурухаси, потягиваясь, когда лектор завершил выступление.

Я поразился, что и тут наши мысли совпали. Похоже, мы и впрямь родственные души.

– На этом наша сегодняшняя встреча подходит к концу. Благодарю всех участников за то, что уделили нам время, – завершил двухчасовое мероприятие лектор.

Мы с новым приятелем, косясь на людей, которые с трудом приходили в себя после пережитого опыта, первыми выскользнули из зала.

– Эх, я так надеялся, но в итоге не проронил ни слезинки. Ладно, поглазел на рыдающих взрослых – и то хорошо, хоть время убил, – протянул Фурухаси.

– А ты всерьез рассчитывал поплакать? Или все-таки только коротал время?

Поначалу мой новый знакомый явно ловил каждое слово, но потом бросил ручку и только подкалывал остальных гостей, и я так до конца и не понял, зачем он пришел на мероприятие. Складывалось впечатление, что он не знал, над кем бы посмеяться. Но нарочно выискивать такую необычную встречу, чтобы чем-то развеять скуку? Как будто других развлечений мало! А тут надо не просто найти, а еще заполнить анкету, зарегистрироваться, да еще добираться далеко. Нет, наверняка он пришел не просто так.

Какое-то время Фурухаси шел, не проронив ни слова. Но, когда мы уже покинули культурный центр, все же ответил:

– Я уже давно пытаюсь понять, как это работает. Почему люди плачут? Что вызывает у них слезы, почему они с их помощью выражают сочувствие? Это так странно.

Я удивился, с каким серьезным лицом он это говорил.

Меня тоже посещали подобные мысли, и не раз с тех пор, как мне поставили диагноз. Я немало настрадался от того, насколько слезы – неотъемлемая часть моей жизни. Наверное, мы с Фурухаси похожи.

– Я записался в надежде, что получу какую-то подсказку, но даже не знаю… Да ты и сам сказал, что хочешь расплакаться, а ничего не выходит.

– Угу. Хотя я-то как раз надежд не питал, поэтому не расстроился.

– Ясно. Удивительно, что в остальном там собрались такие чувствительные люди. Я не понимаю, чего их так развезло.

– Это еще что, вот я такую плаксу знаю…

– Какую? – спросил Фурухаси.

Я не нашелся что ответить. Как представил Хосино на этой встрече, расплылся в улыбке: ее бы точно приняли за подсадную утку.

– Что смешного? – еще пуще удивился Фурухаси, и на том мы добрались до станции.

⁂

У меня из головы напрочь вылетело, что завтра суббота. На каникулах вообще быстро перестаешь считать дни недели. Вчера на заседании мы с Хосино договорились навестить Момоку в больнице, но отец не пошел на работу, и встал вопрос, как мне выскользнуть из дома.

Вчера мы с ним опять немного поругались. С тех пор как он нашел книгу Хосино, отец задавал много вопросов по поводу моего досуга. На все его дознания я отвечал, что учусь с друзьями, но он не верил и наседал еще настойчивее, однако больше не мог вытянуть из меня ни слова.

Кажется, отец смутно подозревал, что я пытаюсь выжать из себя слезу. Если я объявлю во всеуслышание, что ходил на «Слезный вечер», то рискую остаток каникул просидеть в четырех стенах. Раньше, может, я безропотно стерпел бы такое, но прежняя покорность обернулась невыносимыми мучениями: дома я задыхался.

– Опять уходишь? Куда ты? – тихо спросил из-за спины отец, когда я попытался незаметно переобуться в прихожей.

– В библиотеку, заниматься. Там прохладнее, и учеба лучше идет, – не оборачиваясь, состряпал я короткий и правдоподобный ответ. Я и в рюкзак для пущей убедительности сложил тетради и учебники – на случай, если отец захочет проверить.

– Можно же дома. Зачем в библиотеку?

– Заметил, что там мне намного проще собираться с мыслями. Постараюсь вернуться пораньше, а завтра позанимаюсь дома.

– Что ж… Ладно.

Тут я все же обернулся. Отец, сгорбившись, ушел обратно в гостиную. Я не думал, что он так просто отступится, и даже разозлился. А потом мне вдруг стало его жаль и немного стыдно. Я ведь понимал, что его гиперопека вызвана страхом за мою жизнь. Мне показалось, что я втаптываю заботу отца в грязь, и с этим неприятным чувством я вышел на улицу. Лучше бы он на меня наорал.

Снаружи впервые за неделю шел дождь. Настоящая отрада среди лета.

В книге, которую мне дала почитать Момока, тоже было про дождь после долгой засухи. Я вспоминал и осмыслял этот эпизод, глядя на серое небо. В книге герой выбежал искупаться под долгожданными струями, но я воздержался. Нельзя же вымокнуть до нитки, когда идешь навещать человека в больнице. Я продолжил путь под зонтом.

– Опять ты раньше времени! – укорила меня Хосино, которая и сама уже стояла у входа, притом почему-то в форме и со школьной сумкой под мышкой. Я уже привык, что вне занятий она всегда приходит в обычной повседневной одежде с какой-нибудь прикольной сумочкой…

– Ты чего так одета?

– Потому что сегодня у нас заседание кружка, и я хочу, чтобы в палате Момоки-тян была соответствующая атмосфера! – Она радостно похлопала сумку. – Только забыла тебя предупредить.

Что ж, это все объясняет.

Момока читала у себя в койке. Пока мы к ней поднимались, успело выглянуть солнце, и лицо девушки светилось под его косыми лучами. Прямо готовая картина!

Сэмпай закрыла толстую книжку и улыбнулась:

– Спасибо, что пришел, Сэяма-кун. И тебе, Судзуна!

– Рад снова увидеться. Вот, это тебе.

Я постеснялся навещать ее с пустыми руками, поэтому заскочил по дороге в магазин и прикупил бутылочку укрепляющего смузи. Девушка приняла гостинец с широкой улыбкой и вежливо меня поблагодарила:

– Спасибо большое.

– Это совершенно лишнее, – буркнула Хосино.

– Не тебе говорить, – возразил я.

Наш короткий обмен колкостями только рассмешил Момоку. Я еще в прошлый раз обратил внимание, как тут с ними хорошо, и мне вдруг подумалось, как было бы здорово собраться такой теплой компанией не в палате, а в школе.

Тем временем Хосино уже рылась в сумке, и вскоре она водрузила на прикроватный столик знакомый белый портативный проигрыватель.

– Мы вчера с Момокой-тян посоветовались и решили сегодня устроить заседание киноклуба здесь. Мы так уже делали, – объяснила подруга, чуть не пританцовывая от радости.

Сперва мы с полчаса поболтали, но потом Хосино все же вставила диск и отлучилась перед сеансом в уборную.

Впервые мы с Момокой остались наедине, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Наверное, стоит скоротать эту короткую паузу в телефоне. Да и ее, кажется, моя компания смущала: сэмпай опустила голову.

– Сэяма-кун… Знаешь, у меня есть просьба, – вдруг с жаром заговорила сэмпай, и я тут же вытянулся по струнке:

– П-просьба? А, конечно. Какая?

– Не спускай с Судзуны глаз. – Она серьезно посмотрела на меня.

Я пытался обдумать ее слова, но их смысл от меня ускользал.

– Ей что-то угрожает?

Лично мне так не казалось, но все же Момока знала ее намного лучше и дольше, наверное, у нее есть основания для опасений. Хосино и правда немного беспечная. Но, с другой стороны, она же не маленький ребенок, чтобы «глаз с нее не спускать».

Момока тихо вздохнула и, поколебавшись, объяснила:

– Она дважды пыталась свести счеты с жизнью.

По голове точно обухом ударили. На мгновенье я даже решил, что ослышался, но все же слишком отчетливо различил страшные слова. Пыталась свести счеты с жизнью. Дважды.

Может, это у Момоки такие розыгрыши? Но перед глазами тут же всплыли коротенькие три слова из «Тетради слез». «Вот бы исчезнуть». Выведенные таким неуверенным, дрожащим почерком. Значит, отчаяние, которое просочилось на страницы, и впрямь отражало внутренний мир Хосино.

– Понимаешь…

– А вот и я-я-я! – Наша общая подруга ворвалась в палату прежде, чем Момока успела вымолвить еще хоть слово.

В тот же миг с лица старшей девушки исчезла всякая тревога, вместо нее расцвела улыбка. Они перебросились парой фраз, как будто ничего особенного не произошло, а там и до фильма дошла очередь.

– Имей в виду, кино выбирала Момока-тян!

– Д-да? Я заинтригован.

Сердце колотилось как бешеное. На экран я почти не смотрел. Все мои мысли захватили слова Момоки, и больше я ни о чем не мог думать.

Перед глазами один кадр сменял другой, и за их чередой пролетело сто двадцать минут. Я толком не следил за сюжетом, даже не понял, кем были главные герои, и не заметил, когда Хосино с сэмпаем успели тихонько расплакаться.

– Надо же, Сэяма-кун, ты и правда кремень, – прохлюпала, утирая мокрые щеки, Момока.

А меня меж тем намного больше интересовало то, что осталось недосказанным.

– Вот, а я тебе говорила! Этого монстра не свалил даже козырь из твоего арсенала! – наябедничала на меня Хосино, захлебываясь слезами.

Я обиделся, что меня сравнили с финальным боссом из какой-нибудь игрушки, но больше для вида. Если я то и дело поглядывал на Момоку, то она в мою сторону даже не глядела, только улыбалась – и мое нетерпение росло.

– А давай мы ему в следующий раз поставим запись с концерта «Ред Стоунз»? Когда ребята вспоминают Рюдзи, там тоже сердце так и трепещет, – предложила Хосино, доставая диск, и старшая девушка согласилась:

– Да, неплохая мысль.

Они быстро вернулись к девчачьим разговорам, и я им не мешал, в основном слушал. С удовольствием смотрел, как они весело болтают, но при взгляде на искренне смеющуюся Хосино все сжималось в груди. Неужели ее беззаботная улыбка – фальшивая? И может, не зря она лила все эти бесконечные слезы?

– Завтра опять приду! – пообещала она, когда пришло время прощаться.

Так в итоге и не выпало ни единой возможности спросить подробнее: при Хосино такие вопросы не обсудишь. Момока и сама, прежде чем говорить, дождалась, пока подруга не оставит нас наедине. В общем, я просто отдал ей книгу, и мы ушли.

– Сэяма-кун, завтра пойдешь со мной? – спросила Хосино, когда мы присели на остановке у больницы. Перед этим она тихонько вздохнула.

Я отозвался без энтузиазма:

– Завтра, пожалуй, пас.

– Да? Но как получится – присоединяйся. По ней не скажешь, но на самом деле Момока-тян в больнице скучает, и втроем ей наверняка веселее.

– Угу… Как получится.

– Ага! Мы с ней завтра посоветуемся, и уж в следующий раз ты у нас будешь плакать как миленький! – Хосино заулыбалась от уха до уха, и я тоже ответил ей неловкой улыбкой. Сложно было держаться как прежде после того, что я сегодня узнал.

Кажется, подруга и дальше о чем-то болтала, но ее слова влетали в одно мое ухо и вылетали из другого.

⁂

Каждый год на Обон[10] мы с отцом ездили на мамину могилу. Поначалу он боялся, что я расплачусь на кладбище, и не брал меня с собой, но в последние несколько лет я составлял ему компанию. Наверное, даже отец решил, что теперь уже можно.

По пути мы заодно оставляли поминальные цветы и во дворе, где покоилась моя любимая собака, и я за нее молился. А потом отец вез меня на машине на кладбище.

Пока ехали, я мысленно просил у Моко прощения, что так и не пролил за нее ни слезинки. Если бы не проклятая адакрия, наверняка плакал бы на ее могилке.

Путь продлился чуть меньше часа, и в дороге мы почти не разговаривали. Отец что-то спрашивал, я односложно отвечал – и так по кругу, пока мы не припарковались. Мама, наверное, расстраивалась, наблюдая с небес за нашим скудным общением, но иначе у нас с отцом не получалось.

Пока он ходил набирать воду, я прибрался вокруг могильного камня. Вырвал сорняки, протер стелу тряпкой, выкинул сухие цветы. Сегодня солнце не выглядывало из-за туч, но я все равно мгновенно взмок. Наконец мы оставили подношения и водрузили в вазы новые цветы.

Так же, как утром во дворе, я снова соединил руки в молитвенном жесте. Мама переживала из-за моего диагноза не меньше отца. Что она думает, глядя на меня теперь? Как представляю, что она узнает о моем желании нарочно расплакаться, меня тут же начинает мучить совесть. Мне вдруг пришло в голову, что я не имею права приходить на ее могилу.

По дороге домой разговор с отцом снова не клеился.

⁂

На следующий день после полудня я отправился в больницу к Момоке.

Вчера после посещения кладбища я созвонился с Хосино и узнал, что сегодня она к подруге не придет, и понял, что это мой шанс. Может, Момоке не понравятся такие неожиданные гости. Но что поделать, если у меня не было ее номера? А я во что бы то ни стало хотел знать подробности…

Подробности о двух непостижимых, но оттого не менее реальных несостоявшихся попытках свести счеты с жизнью. Днем и ночью я больше ни о чем другом не думал и совсем извелся.

Перед палатой я глубоко вздохнул и два раза постучался.

– Открыто! – ответил мне нежный голос из-за двери.

– Прошу прощения…

Сегодня Момока опять читала, сидя в койке. При виде меня у нее округлились глаза. Но потом она все поняла и улыбнулась.

– Сегодня один?

– Да. Так это правда? Хосино правда чуть не покончила с собой?

Я долго колебался, стоит ли сразу переходить к сути дела, но, как только оказался лицом к лицу с сэмпаем, не смог промолчать.

– Присядь, – пригласила она, и я устроился на табуретке у койки.

– Так… Так Хосино правда?..

– Ага, подожди минутку.

Момока взяла телефон и стала там что-то искать. Я молча следил за собеседницей, пока она не пробормотала:

– Нашла.

Затем она показала мне экран. На фотографии я увидел двух девочек в школьной форме, похожих друг на друга как две капли воды. Поначалу я опешил: «Как это – две Хосино?» – но тут же сообразил, что они близнецы. От неожиданности я потерял дар речи.

– Вот Судзуна, а это Юдзуна, ее старшая сестра-близнец. Фотка времен восьмого класса. Мы живем по соседству, поэтому я знаю их с детства.

– Ого! Я и не знал, что у Хосино есть сестра.

Я же спрашивал о семье, только она не ответила. И мне не давало покоя, почему Хосино проигнорировала тот мой вопрос.

– Уже нет.

– В… каком смысле?

– Она погибла. Осенью того же года.

– А? – только и смог выдавить я.

Момока продолжала:

– Судзуну в средней школе травили одноклассники. Я училась в другой школе, так что не знаю за что, но они заходили очень далеко. – На этом месте девушке пришлось перевести дух. То ли плохо себя чувствовала, то ли ей тяжело давался рассказ, но она поморщилась. – Юдзуна за нее вступилась, и тогда издевательства перекинулись на нее, но только ни я, ни Судзуна этого вовремя не заметили. А потом было уже поздно…

– Она… покончила с собой?

Ответом мне послужила одинокая слезинка, которая скатилась по щеке Момоки. Я протянул ей носовой платок.

– Спасибо. – Девушка вытерла глаза.

Обычно я не носил с собой ничего такого, но на «Слезном вечере» нам порекомендовали всегда иметь под рукой платок или салфетку, чтобы мы могли плакать в любое время и в любом месте, и я последовал совету.

Только тихое щелканье моих наручных часов нарушало тишину в палате. Я молча ждал, что же сэмпай скажет дальше. Время от времени промакивая лицо платком, она неспешно рассказала мне, какую жизнь прожила наша общая подруга.

Юдзуна, ее старшая сестра, всегда и училась получше, и к тому же талантливо играла на фортепиано. Даже в конкурсах побеждала, подавала большие надежды. А вот младшей близняшке никаких особых дарований не досталось: оценки ниже среднего, ни какого-то выдающегося музыкального слуха, ни спортивности. Их часто сравнивали, но Судзуна все равно не унывала и просто гордилась старшей звездочкой. Всегда повторяла, что она «просто младшая».

Когда гнев одноклассников перешел на Юдзуну, та ни словом, ни жестом этого не выдала: вела себя как обычно. Даже когда сестра и подруга заметили, что что-то не так, она притворялась, будто ей все равно, пока однажды не сломалась.

В предсмертной записке было только: «Я больше не могу. Простите».

После гибели старшей дочери их мать тронулась умом, а отец, будучи не в силах это терпеть, ушел из дома. Семьи не стало. Сейчас Хосино жила вдвоем с матерью.

Та души не чаяла в старшей, поэтому младшей дочери частенько перепадало: «Это из-за тебя Юдзуны больше нет!», «Это из-за тебя отец ушел!».

Со временем обе эти мысли накрепко въелись в душу Хосино. Она, видимо, вбила себе в голову, что недостойна жизни, и задумала покончить с собой в годовщину смерти сестры. Первая попытка не удалась, от второй – еще год спустя – ее вовремя отговорили.

Вот что мне сквозь слезы рассказала Момока.

У меня в груди рос ком. В носу странно защипало, хотя слезы все равно не потекли.

– Судзуна пока успокоилась, но ее бросает то в меланхолию, то в бурное веселье. А вдруг она в этом году опять попытается? Я пока тут застряла, и меня может не оказаться рядом. Сэяма-кун, можешь присмотреть за ней вместо меня? – Она посмотрела на меня заплаканными глазами.

Но что я могу? Я замялся с ответом.

– Ты знал, что у нее на запястье шрамы? Она их прячет, но я почти уверена, что она себя ранит.

И вдруг я вспомнил. Длинные рукава в самые жаркие дни, да и на физре она никогда не раздевалась до футболки. В тот раз, когда она все же надела кофточку с рукавами покороче, левое запястье обматывал бинт. Она еще сказала, что обожглась на кухне, – получается, солгала.

– А я могу что-то для нее сделать?

– Постарайся, чтобы она как можно больше плакала.

– Плакала? Зачем?

– Знаешь, почему я основала кружок растроганных?.. Ах да, он же теперь киноклуб. Так вот: знаешь, зачем я его основала? – спросила она, крепко сжимая платок и глядя мне прямо в глаза.

Слезы Момоки наконец остановились.

Если честно, я ни разу не задумывался, откуда взялся таинственный кружок. Наконец сэмпай объяснила:

– Когда люди плачут, их тревога и другие негативные эмоции обнуляются. Когда я об этом узнала, поняла, что Судзуне надо как можно чаще плакать. Поэтому я открыла кружок, в котором мы смотрели всякие слезливые фильмы, читали трогательные книги. И Судзуна правда стала реже вешать нос. Пожалуйста, проследи, чтобы кружок собирался как обычно.

Дальше Момока рассказала мне про действенность слез и три их вида, вегетативную систему и все то, что я уже слышал от Хосино. Наверное, она сама почерпнула все свои знания у подруги.

– Так, может, лучше ее тогда постоянно смешить?

– Я тоже сначала так думала, но, насколько я понимаю, от слез больше эффекта. К тому же, – Момока еле заметно улыбнулась, – Судзуна плакса, и так намного проще.

Тут не поспоришь.

– Только у меня одно важное уточнение, – добавила девушка, поднимая указательный палец.

– Какое?

– Пожалуйста, не показывай ей истории с плохим концом. Так ей станет только хуже.

– Понял…

А ведь и правда, почти все фильмы и книги, которые она мне давала, заканчивались хорошо. Да, что-нибудь грустное в них обязательно происходило, но для героев в конце оставался луч надежды. Хосино в основном выбирала очень добрые истории.

Я зарубил этот пункт себе на носу и глубоко вздохнул. Только теперь, кажется, я вообще смог спокойно дышать. Никогда прежде я так не уставал от простого разговора.

– Хорошо. Я присмотрю за Хосино. И прослежу, чтобы она плакала как следует.

– Ага. – Момока снова подняла глаза и улыбнулась: – Полагаюсь на тебя.

Перед тем как я ушел, мы обменялись контактами и заключили альянс по спасению Хосино.

С учетом того, что я всю жизнь избегал близких связей, сэмпай дала мне очень сложную задачу. Но я согласился без колебаний, потому что тоже не хотел, чтобы Хосино умерла.

Поначалу я стал думать, как мне довести ее до слез, но потом понял, что ничего особенного делать не нужно. Пусть все будет как раньше: она пытается меня растрогать, но лишь раз за разом сама попадается в расставленные ею сети. Мы, как и велела мне Момока, просто продолжим проводить обычные заседания кружка, на которых Хосино будет плакать, что нам, собственно, и нужно.

«Надо же, легкая победа», – кивнул я сам себе, когда подошел автобус.

Только в пути я вдруг вспомнил одну важную деталь, которую забыл уточнить, и написал Момоке: «А какого числа умерла Юдзуна?»

Ведь Хосино дважды попыталась покончить с собой именно в этот день. Такие вещи нужно уточнять заранее.

Ответ не заставил себя ждать: «16 ноября. Кстати, я забыла сказать: Судзуне об истинной задаче кружка ни слова!»

«Хорошо», – согласился я и погасил экран.

Однако вскоре снова пришло уведомление. На этот раз писала Хосино:

«На следующей неделе заседание, так что приходи к Момоке-тян. В форме! Информацию о точной дате ожидайте позднее».

Она и не знала, какие чувства обуревают меня в эту самую минуту. Думала, что продолжает выжимать из меня слезу, но на самом деле теперь и я вступаю в ту же игру. Пусть роли несколько переменились, но, в сущности, все осталось как прежде.

«Принято», – коротко отписался я, после чего спрятал телефон в карман.

⁂

До конца каникул оставалось три дня.

Сегодня мы с Хосино договорились встретиться. Она сказала, что очень хочет показать мне один фильм, пока каникулы не закончились, и я согласился. Но перед встречей снова заглянул к Момоке. Она написала вчера вечером, что надо кое-что обсудить, и утром это можно сделать без проблем.

– Сэяма-кун, заранее прости, если я ошибаюсь. Но у тебя, случайно, не адакрия? – огорошила она меня прямо с порога.

Я застыл в дверях. Вот уж какого вопроса я не ожидал…

– Как ты догадалась?..

– Ой, так это правда? Я все думала и думала о тех словах, которые Судзуна сказала, когда мы в первый раз тут все вместе собрались.

Я перешерстил воспоминания. А что она такого тогда сказала? Хосино ведь не знала о моей болезни, так как же тогда вообще мог всплыть мой диагноз? Дело было месяц назад, и я уже подзабыл детали.

– Ты ведь ей говорил, что у тебя болезнь, при которой умирают от слез? Я тоже сначала решила, будто ты так пошутил, но потом подумала: а вдруг?

Оказалось, про адакрию писали в одном из романов, которые Момока читала в последнее время. Так сэмпай и узнала, что подобная болезнь и правда существует. Вспомнила, как ей представила меня подруга, сопоставила все факты и решила уточнить.

– Почему же ты с таким диагнозом согласился вступить в кружок?

Логичный вопрос. Кто в здравом уме запишется в ряды любителей поплакать, если слезы могут его убить? В здравом уме – никто.

Смирившись, я рассказал Момоке о глодавших меня демонах. О планах умереть в течение года умолчал, но честно признался, что мне осточертело жить без слез, и я решил хоть немножко их пролить.

– Вот оно что… Не плакать – тяжело.

– Еще как. Умоляю, не рассказывай Хосино. И не давай ей эту книжку.

– Да я-то не дам, но ведь ты же умрешь, если расплачешься? Уверен, что хочешь остаться в кружке?

– Уверен. И ты уже сама убедилась, что меня ничем не проймешь. Так что за меня не бойся.

Впрочем, встретив печальный взгляд Момоки, я пожалел, что доверил ей свою тайну. Она и так переживала за подругу, а я только прибавил ей новых забот.

– Кстати, о чем этот роман?

– Ну, я пока не добралась до финала, но в целом… – Она взяла книгу со столика. На обложке я прочитал: «Крохотная слезинка». – Там о молодом человеке с адакрией, который влюбился в неизлечимо больную девушку.

Я промолчал. Краткая аннотация красноречиво давала понять, чем все закончится. Пожалуй, я не хочу читать такую книгу.

Приближалось время встречи с Хосино, поэтому я собрался на выход. Однако стоило мне шагнуть прочь, Момока вдруг бросила вслед:

– Сэяма-кун, ты ведь влюбился в Судзуну?

Вопрос застал меня врасплох, и я поспешно обернулся.

– Нет… Ничего такого.

– Просто подумала. Если что, передо мной можешь не таиться!

– Нет, правда ничего такого.

– Но ты покраснел.

Я тут же отвернулся. Только мельком позволил себе взглянуть в сторону Момоки, и она, как обычно, смеялась, изящно прикрыв рот ладошкой. Если честно, я и сам себя не понимал.

– Мне просто хочется, чтобы у Судзуны появился парень или еще кто-нибудь близкий. Может быть, ради любимого ей захочется жить, – пробормотала сэмпай как будто сама себе.

Я решил сделать вид, что ничего не услышал, и сбежал из палаты.

В автобусе до станции мне написала Момока: «Вот канал Юдзуны». К коротенькому сообщению она прикрепила ссылку на видео, на которую я и нажал. Открылось окошко, озаглавленное: «Фортепиано Юдзуны Хосино». Я тут же обратил внимание, что у нее без малого три тысячи подписчиков, и включил видео «Играю „Маленькую собачку“ Шопена».

Камера стояла позади пианистки, чтобы зрители хорошо видели ее руки, а потому в кадр не попадало лицо, но передо мной сидела девочка с хвостиком. Вскоре она начала играть. Я был поражен, до чего ловко порхали ее пальчики по черно-белым клавишам. Девочка раскачивалась в такт музыке, и из-под ее рук лилась чудесная мелодия. Кто, интересно, оператор: не Хосино ли? Изображение чуть дрожало, то есть явно кто-то держал камеру на весу.

Видео загрузили за месяц до гибели Юдзуны. Слушая прекрасные переливы, я невольно задумался: с какими чувствами она тогда играла?

⁂

Я не рассчитал время и в итоге опоздал на пятнадцать минут. Хосино, как обычно, в кофточке с длинными рукавами ждала меня у нашего привычного сферического арт-объекта.

– О, ну наконец-то! К сеансу опаздываем, так что бежим.

– Прости, что так задержался. С меня угощение.

– Тогда мне попкорн!

Я кивнул, и Хосино просияла. С тех пор как Момока рассказала мне об обстоятельствах ее жизни, мы встречались уже не в первый раз, и все же теперь я невольно подозревал в ее улыбках фальшь. Но, может, я просто привык верить в худшее?

Через несколько минут мы добрались до кинотеатра. Сегодня я во второй раз в жизни выбирался смотреть фильм на большом экране.

Первый был в седьмом классе. В тот самый день, когда мы пошли компанией из пяти человек на слезливую мелодраму и меня окрестили бессердечным сухарем. И вот сегодня Хосино захотела посмотреть какое-то стремительно набирающее популярность аниме.

Мы распечатали билеты и отправились в третий зал искать свои места.

– На большом экране эмоции намного ярче, чем на маленьком, – тихо поделилась со мной Хосино, когда мы сели в кресла. Пожалуй, и правда: я чувствовал себя иначе, чем перед пятнадцатидюймовым монитором.

Полотно экрана простиралось, насколько хватало глаз. Уже этого было достаточно, чтобы меня, будто маленького мальчика, охватило волнение. Хосино, тоже в прекраснейшем расположении духа, уплетала оплаченный из моего кошелька попкорн. Ведро мы взяли большое, потому что она предложила съесть его пополам.

Отыграла реклама киноновинок, и сеанс начался. Свет, разумеется, погасили, и мне при всем желании, кроме экрана, смотреть было некуда. Да уж, и сравнивать нечего, насколько сильнее меня поглотила история здесь, чем дома или в кабинете кружка! Так, глядишь, и расплакаться недолго…

Однако даже в новом окружении мои глаза не обожгли горючие капли. Соседи, как обычно, уже всхлипывали и шмыгали носами.

Почему же я один не в состоянии расплакаться? Я не чувствовал себя из-за этого ущербным, но до чего все-таки странно, что я, в прошлом такой чувствительный ребенок, разучился плакать даже над самыми трогательными фильмами. Вот что приводило меня в отчаяние: я чувствовал эмоции, но почему-то слезные железы отказывались на них отзываться. Казалось бы: идеально для больного с адакрией. Но я хотел спастись от этой бесслезной жизни.

В средней школе меня уже исключили из общего круга общения за то, что я не выплакал себе глаза после фильма. Я честно сказал, что он мне понравился, но одноклассников волновало лишь одно – пролиты слезы или нет.

От человека ожидают, что его душа откликается на то, что он видит и слышит. Я понимал, чего от меня пытаются добиться друзья. Но я вел себя как робот. Для робота чувства под запретом, и машины обязаны всегда оставаться бесстрастными. Даже нет: я хуже робота, потому что от них хотя бы была польза.

От мысли, что я больше никогда в жизни не пророню ни слезы, смерть казалась более заманчивым вариантом. Я не видел смысла в этом беспросветном отчаянии.

Вдруг я заметил, что на экране под эмоциональную музыку уже бегут финальные титры. Хосино тихо всхлипывала и дрожала, прижав к лицу платок. В общем, задачу довести ее до слез я опять выполнил не напрягаясь.

Потом в зале включили свет. Зрители потянулись к выходу, но вот мою соседку, кажется, ноги не держали.

– Какие эмоции… Какие эмоции!.. – всхлипывала она, и я усмехнулся.

Сел на место и принялся ждать, когда она придет в себя.

– Ну все. Идем? – спросила Хосино через несколько минут.

Теперь она уже лучилась довольством. Я много лет не чувствовал облегчения, которое охватывает душу после того, как хорошенько проплачешься, и завидовал ей от всего сердца.

Из кинотеатра мы переместились в ближайшую кофейню, чтобы поделиться свежими впечатлениями.

– Мне кажется, это лучшее кино, которое я видела за год. Жалко, Момоки-тян с нами нет, – вздохнула Хосино, отпив глоток холодного чая.

Я согласился и пригубил свой матча-латте. По языку разлилась приятная горчинка.

– Точно! Надо записать, пока не забыла! – пробормотала подруга, доставая из сумочки и раскладывая на столе блокнот.

Рядом с названием фильма она начеркала пару картинок и быстро обрисовала эмоции. Я же при виде «Тетради слез» невольно вспомнил скрытую от посторонних ее другую часть. Тем не менее в эту самую минуту я не видел ни малейшего признака того, что подруга хочет свести счеты с жизнью.

Вдруг мне в голову пришла идея. Я открыл приложение камеры и щелкнул пишущую подругу.

– Мм? Ты что-то сфоткал?

– Да, свой латте. Загружу к себе на страничку.

– Ты же его уже почти допил! – удивилась девушка, но вскоре снова сосредоточилась на «Тетради».

Я же, убедившись, что фотография не смазалась, чуть ли не впервые за год открыл твиттер. Удивительно, как меня из аккаунта до сих пор не выкинуло! Я быстро перешел в один конкретный профиль.

Несколько лет назад в Сети прославился человек под ником Зензенманн: он умел предсказывать смерть. Его имя на немецком означает «Мрачный Жнец», и, по слухам, тот, кто скрывался под аккаунтом, безошибочно определял дату гибели человека в пределах девяноста девяти дней.

Достаточно отправить Жнецу в личку фотографию, на которой видна голова человека. Он отвечал только тем, над кем увидел цифры. Я раньше уже присылал ему пару своих фоток, но ответа ни разу не удостоился.

До годовщины смерти Юдзуны оставалось не так много времени. И если Хосино в этот день умрет, Зензенманн ответит. Я приложил к сообщению свежую фотографию и отправил его.

– Все, готово! – воскликнула Хосино, и я тут же поднял голову.

Она дописала впечатления о фильме и спрятала блокнот. Я же поспешно погасил экран и залпом допил оставшийся напиток.

– Сэяма-кун, тебя даже сегодняшний фильм не довел до слез. Беда! – вздохнула подруга, мелкими глоточками попивая холодный чай.

– Тебе-то какая разница?

– Никакой, но я решила во что бы то ни стало добиться своего!

– Сомневаюсь, что у тебя получится.

Хосино надулась и в знак протеста отпила еще глоточек.

Я невольно рассмеялся. Хорошо бы и правда когда-нибудь расплакаться! С другой стороны, если это случится, я больше никогда не увижу Хосино. И ничем ей уже не помогу.

Тем временем подруга опомнилась и вернулась к обсуждению впечатлений от фильма. Я только поддакивал в нужных местах, но на самом деле думал о своем.