Громкая дискуссия трех гостей о высаживании растений привлекла человека с Венеры. Это была вечеринка миссис Хорт, устроенная для соседей в приятный майский уик-энд. Золотой дождь форзиций закончился; магнолии сорили лепестками на газон. Азалии полыхали оранжевым и пурпуром, а крушины – розовым и белым.
Карл Вандерхофф, уже со второй бутылкой пива и четвертым хот-догом в руках, сказал:
– Я не могу уделять много внимания однолетникам в этом году. Мне нужно ухаживать за треснувшим японским кленом…
Это был седеющий мужчина средних размеров, он преподавал французскую литературу в Пенсильванском университете.
Сидней Девор, самый старший из трех, зажег трубку и сказал:
– У меня три новых вида кактусов, и как только я их высажу из горшка…
Он был консультантом по инжинирингу, но теперь на пенсии.
Грузный и рыжий Билл Конверс помахал уже четвертой бутылкой пива:
– Если и есть на свете какое чудное растение, доверьте Сиднею его высадить…
Он был президентом страховой компании «Кистоун-Фиделити».
Некоторые гости вечеринки возражали против необычных методов работы Сиднея Девора с зелеными насаждениями, таких как высаживание разнообразных видов кактусов. Вандерхофф предположил, что кактусы не выживут в сырости пригорода Филадельфии. Эти же выжили благодаря прополке травы и сорняков и пересаживания кактусов в горшки на зиму.
Как сказала жена самого Вандерхоффа, Девор жил один, без жены, которая могла бы держать его в рамках общепринятого. Ну почему он не может сажать приличные ирисы, флоксы и хризантемы, как все? Из-за кактусов его участок был как бельмо на глазу…
Прежде чем Конверс успел рассказать побольше об этом чудачестве, к ним вразвалку подошел брат миссис Хорт, астронавт. Его униформа, если не приглядываться, напоминала мундир главного старшины в американском флоте. Вандерхофф считал, что Грант Оукли был в действительности кем-то вроде старшего механика на «Годдарде».
Карл Вандерхофф старался выказать интерес к венерианским делам, хотя полет «Годдарда» был уж слишком переоценен и разрекламирован. Он столько видел, слышал и читал о нем по обычным каналам информации, что ему это уже надоело.
– Вы, ребята, любите высаживать всякое? – поинтересовался Грант Оукли с ни к чему не обязывающей улыбкой; компактный, с виду знающий маленький человек с плохими зубами.
– Погоди, вот мои розы расцветут, – прогудел Конверс. – У меня есть…
– Я попробовал этот новый инсектицид, R–47, – сообщил Вандерхофф. – Говорят, что он действительно убивает японских жучков.
– Загляни ко мне, когда здесь все закончится, – сказал Девор, – и я покажу тебе мою южноамериканскую…
Поскольку говорили они все сразу, Оукли просто глазел на них со смутной улыбкой, пока они не иссякли. После этого он спросил:
– Не хотите ли посадить что-нибудь с Венеры?
– Боже правый! – воскликнул Девор. – Если бы я только мог…
– Хм, – сказал Вандерхофф. – Возможно…
– Люди решат, что я свихнулся, – заявил Конверс. – Я полагаю, растение с Венеры может заползти в твой дом ночью, как какой-нибудь осьминог?
– Нет, ничего такого, – возразил Оукли. – Растения на Венере более развиты, чем наши, но они не станут за вами гоняться. Какая бы тогда была польза сажать их?
Девор нахмурился:
– У вас что, есть такие?
Оукли улыбнулся, запустил руку в карман пальто и вытащил обратно. Он чуть приоткрыл ее, только чтобы можно было увидеть полную горсть разнообразных семян, размером от яблочного семечка до лимской фасоли.
– Ну-ка, – сказал он, – предположим, что это семена с Венеры, понятное дело, я не говорю, что это они и есть, сколько бы вы за них заплатили?
– Все зависит от того, что из них вырастет, – заметил Вандерхофф.
– Я думал, что департамент сельского хозяйства регулирует… – начал Девор, но Оукли его перебил:
– Да кто говорит о департаменте сельского хозяйства? Я не сказал, что эти семена с Венеры. Но предположим, если бы они были, как бы вы поступили?
– Ну, я полагаю, мне следовало бы… – проговорил Девор. – Да к черту это. Я хочу немного. Но не смогу вам оплатить никаких транспортных расходов.
– Я так же думаю, – сказал Вандерхоф. – А ты, Билл?
Конверс потер подбородок:
– Ну-у-у, если вы двое берете, я бы тоже взял, наверное. Но мы все небогаты, мистер Оукли.
Оукли изогнул бровь:
– Как и я. Я их привез только потому, что мне срочно нужны деньги. Что вы скажете про десять баксов за семечко?
Девор присвистнул:
– Может, вы нам сначала скажете, что это за семена?
– Вы все прочтете в бюллетене департамента сельского хозяйства, когда он выйдет. Но вот эти черные ребята – это поющий кустарник. Те, что покрупнее…
– А что делает поющий кустарник? – спросил Вандерхофф.
– Поет. Голубые – это бульдожьи кусты. Вы же понимаете, что это просто названия, которые парни для них придумали в экспедиции. Ученые дадут им латинские имена, но об этом вы прочитаете в бюллетене.
– А что это за красные? – спросил Конверс.
– Это райское дерево. На нем растут самые вкусные фрукты в мире, и оно вроде тоже безвредно. Мы постоянно их ели. Похоже, что они делают каждого счастливым и благодарным. Некоторые еще зовут его кружечным деревом из-за того, что оно вырастает в форме кувшина или старой немецкой кружки.
– А что делает бульдожий кустарник? – спросил Девор.
– Пытается укусить, как то земное растение, которое мух ловит, только это крупнее. Я бы не советовал сажать его, если у вас есть маленькие дети. Может укусить ребенка так, что будет больно.
– А если вырастет и всем нам головы пооткусывает? – спросил Конверс.
– Нет. Растет примерно вот досюда, а зубы примерно вот такие. – Оукли изобразил руками кусающий орган размером с пару человеческих кистей. – Ну, и оно не такое сильное. Так что насчет моего предложения? Может, устроим небольшой аукцион?
Затем последовал длинный тягучий спор. Было выпито еще пива и съедено еще хот-догов. Солнце заходило; местная летучая мышь принялась нарезать круги над вечеринкой миссис Хорт.
Наконец три домовладельца согласились заплатить Гранту Оукли по двадцать пять долларов каждый, за которые Конверс получит три семени райского дерева, Вандерхофф – все семена бульдожьих кустов, а Девор – все семена поющих кустов. Они спорили о том, не следует ли каждому попытаться вырастить образцы каждого из трех видов, но пришли к выводу, что по одному неземному виду на сад будет достаточно. Вандерхофф предпочел бы получить или райское дерево, или поющий кустарник, но его друзья-садоводы заявили свои претензии на них раньше, чем он, и давили на него с такой силой, что он уступил.
– Заносите их в помещение до заморозков, – сказал Оукли, – если они, конечно, не вымахают слишком большие. Они родом из полярных районов Венеры. Это единственная часть планеты, где не настолько жарко, чтобы надевать защитные костюмы. Это примерно как на экваторе на Земле. Так что растения не выносят холода.
Семена и деньги перешли из рук в руки, как раз когда появилась жена Карла Вандерхоффа Пенелопа. Билл Конверс увидел ее первым и сказал: «Привет, красотка!» – с волчьим оскалом, который у него всегда появлялся при обращении к соседским женам.
Пенни Вандерхофф жеманно улыбнулась ему и заговорила с мужем:
– Карл, нам действительно пора. Няня сказала, что останется только до семи…
Вандерхофф спрятал семена в карман и подошел к ней.
– О чем это вы говорили с мистером Оукли? – спросила Пенни Вандерхофф. – О Венере?
– Он рассказывал нам о тамошних растениях, – ответил Вандерхоф.
Он не упомянул о венерианских семенах, чтобы не начался спор. Пенни стала бы ему выговаривать за эксцентричность, «ну прямо как этот сумасшедший Сидни Девор; не понимаю, что ты нашел в этом человеке…».
Фантазируя, Карл Вандерхофф любил воображать себя древним семитским патриархом, сидящим под навесом с полотенцем, накрученным на голову, расчесывающим бороду и раздающим приказы своим женам, детям и козам. На деле он даже рядом не стоял с такой ролью, а жена и дети могли переспорить его в семейных ссорах и часто это делали. Хотя он был готов смирить детей силой, Пенни всегда выступала на их стороне. А в те времена легких разводов не могло быть и речи, чтобы воздействовать силой на жену.
Пенни не была такой красоткой, как выставлял ее Конверс своими похотливыми комплиментами, а скорее коротышкой коренастого сложения, но все же с довольно симпатичным, круглым и цветущим лицом.
На следующее утро за завтраком Вандерхофф сделал самое строгое лицо и сказал:
– Я собираюсь сегодня высаживать новые растения. Вокруг них будет проволочное ограждение, и всякий, кто наступит на одно из них, будет отшлепан. Я говорю совершенно серьезно.
Последовал хор утвердительного ворчания и угуканья, приглушенного кукурузными хлопьями.
– И, Дэн, – продолжил Вандерхофф, – ты опять разбросал бейсбольное обмундирование по всему полу. Или ты уберешь за собой, или не получишь карманных денег…
После завтрака Вандерхофф отправился сажать семена. Вся округа пробуждалась к обычной суете воскресного утра. Реву электрических газонокосилок вторили визг электропилы в подвале мистера Хорта и тарахтенье электрических триммеров для подравнивания живых изгородей мистера Занзигера. Мистер О'Райан, колотивший молотком по чему-то в своем гараже, обеспечивал сопровождение ударных.
Карл Вандерхофф побродил вокруг, прикидывая, где сажать. Если кусты действительно кусались, не стоило их располагать вдоль дорожек, чтобы они не хватали гостей и доставщиков покупок. Он все еще сомневался, надо ли было покупать эти семена, ведь кусты могут угрожать детям. Но, поскольку их младшему сыну Питеру было уже четыре и он был очень активный, Вандерхофф подумал, что риск небольшой, особенно если он поставит достаточно прочное ограждение, чтобы разделить растение и негодника. Кроме того, если Питера куснут, это только научит его подчиняться приказам, чего Вандерхофф сам никогда не мог добиться.
Он решил посадить семена перед панорамным окном, на месте зарослей старых нарциссов, которые практически перестали цвести и он все равно собирался выбросить. Он надел резиновые сапоги, достал лопату и садовую тележку и приступил к работе.
Когда нарциссов не стало, он вырыл лунки для шести семян, наполнил их смесью грибного компоста и удобрения, плотно утоптал землю и напоследок сделал в ней углубление в форме миски, чтобы собиралась вода. Он полил все шесть лунок, воткнул возле каждой из них по плоскому колышку с надписью и над каждой поставил круглую проволочную ограду.
Через три недели после того, как Вандерхофф посадил свои семена, появились пять маленьких желтых побегов. Вандерхофф не знал, что, когда шестой только проклюнулся, сквозь мягкую почву медленно протиснулась личинка жука, наткнулась на него и сожрала.
Вандерхофф прилежно полил растения. Облака на Венере оказались обычными облаками из воздушных капель, а не из формальдегида, как опасались, а поверхность планеты – именно такой мокрой, как ее описывали сочинители.
Во время следующей встречи в доме Сиднея Девора Вандерхофф поинтересовался у Девора и Конверса, как поживают их растения с Венеры. Девор, который не только жил один, но еще больше расширил зону отчуждения тем, что никогда не говорил о своем прошлом или о своих личных делах, завел привычку собирать компанию соседей для игры в покер с минимальными ставками.
Вандерхофф был его самым частым гостем. Будучи человеком мыслящим, он считал компанию Девора подходящей. Конверс был следующим по частоте посещения гостем, но не потому, что был мыслящим человеком, а потому что хотел улизнуть от собственной жены. Они не столько играли в покер, сколько находили удовольствие в выпивке и болтовне.
Конверс ответил:
– Только одно из трех семян проросло, но росток уже вымахал в полметра высотой. Когда в следующий раз будешь у меня, посмотришь на него, профессор. – Конверс всегда с долей насмешки называл Вандерхоффа профессором.
– А твои как, Сид? – спросил Вандерхофф.
– Взошли все, но не могу сказать, как они выглядят. Я посадил их с обеих сторон дорожки ко входу.
– Ты имеешь в виду эти маленькие розовые штучки, которые мы видели на входе?
– Да, я перенес кактус, чтобы освободить для них место.
Азалии отошли. Ирисы зацвели и отошли. Пионы цвели недолго, а тигровые лилии – подольше. Бульдожьи кусты Вандерхоффа росли с неземной скоростью, пока однажды в субботу Пенни не сказала:
– Карл, что это вообще за штуки? Они выглядят как венерины мухоловки, но такого смешного цвета и такие большие.
– Это растения, которые я купил у Оукли.
– У кого? А, ты имеешь в виду брата миссис Хорт, который был на Венере. Это что, растения с Венеры тогда?
– Так он говорит. Скажи детям, чтобы не тыкали в них пальцами, а то их укусят.
– Да что это такое, Карл! Я не допущу таких опасных растений в нашем саду.
– Мы их пока сохраним. Никто не пострадает, если будет делать то, что ему говорят. Я собираюсь поставить ограждение потяжелее вокруг них, а если они будут безобразничать, тогда вырублю.
– Что это? – спросила Пенни, поворачивая голову на звук. – Забавно, но на слух это как пение множества птиц на участке Девора, хотя их и не видно.
– Это, должно быть, его растения с Венеры, – сказал Вандерхофф.
– Ну, знаешь, мне кажется, ты мог бы взять поющие растения и отдать ему те, что кусаются. Это было бы более уместно, если вообще стоит заводить такие странные вещи. Почему ты все делаешь не так, как другие, все время пытаешься быть умнее и отличаться от всех? В прошлом году, когда все люди покупали «форды», тебе обязательно надо было пойти и купить «шевроле»…
– Если ты опять заведешься, я отращу бороду и буду носить берет. Тогда тебе будет на что жаловаться.
Пенни ушла в ярости, оставив Вандерхоффа трудиться над своими растениями. Он давно уже пытался – с частичным успехом – произвести на семью впечатление, что он уступчив в большинстве вопросов, но несгибаем, когда речь идет о его растениях, и страшен в гневе, если какое-то из них пострадает.
Закончив работу в саду, Вандерхофф прогулялся до дома Девора, откуда доносилось пение птиц. Он обнаружил Девора сидящим на корточках перед одним из кустов розового цвета, которые выросли из его венерианских семян.
На верхушке каждого куста торчало скрученное коричневое образование – вероятно, цветок, – стебель под ним распух в мешок в форме пузыря. Присмотревшись, Вандерхофф увидел, что эти образования как раз и пели птичьими голосами. Пузыри раздувались и опадали, а «цветы» на них дрожали и сжимались.
– Что ты делаешь, Сид? – спросил Вандерхофф. – Учишь этих ребят говорить «доброе утро»?
– Растения невозможно научить.
– Ну, в определенном смысле можно. Они же подражательны, поэтому и копируют пение местных птиц.
– Как же их учить?
Девор держал в руках банку X–53–D, новейшего удобрения.
– Им же это нравится, давай им по чайной ложке, когда они скажут что-нибудь годное. В «Ботанической газете» была статья, где писали, что они используют эти песни, чтобы привлечь венерианских летающих тварей для опыления, так же как наши цветы используют цвет и запахи.
Девор обратился к растению:
– Доброе утро, мистер Девор!
– Добутро, мист Двор!
– Хорошее растение! – сказал Девор. Он побрызгал X–53–D под кустом и разбавил удобрение из лейки. – Вот тебе награда.
– Я полагаю, что это у них венерианский акцент, – сказал Вандерхофф. – Надо будет однажды записать его фонетическую транскрипцию. Как они отличают тебя от всех остальных?
Девор пожал плечами:
– На запах или на звук, наверное. Глаз у них вроде нет. А твои кусты уже кусаются?
– Пытаются. У каждой пары челюстей есть что-то вроде антенны, торчащей над ними, как антенна радара. Похоже, что так они наводятся на свои жертвы.
– Могут до крови прокусить?
– Я не знаю. Один цапнул меня за палец однажды; довольно чувствительный щипок, хотя кожу не прокусил.
– А чем ты их кормишь? – спросил Девор.
– Похоже, им больше всего нравится тунец. Стейк и ветчину они считают неудобоваримыми.
– Привет, профессор! – послышался громкий голос Билла Конверса. – Привет, Сид. Как твоя августинова трава поживает?
– Начинает вылезать, как обычно, – сказал Девор. – А как твоя поскакушка?
Конверс, несмотря на все россказни про его опыт в садоводстве, так и не сумел истребить мыльнянку, или, как ее еще называют, «бетти-поскакушку», которая заполонила все грядки, когда он покупал свой дом.
– Ну, меня-то можешь не подкалывать, – отмахнулся Конверс. – У бетти-поскакушки хотя бы цветы есть.
– Ага, – сказал Девор. – Несчастный сорняк. Ты просто ленивый. – Он понизил голос. – Как дела с райским деревом?
Конверс закатил глаза.
– Оно уже с меня ростом. Пойдемте, покажу вам.
Тут же они и пошли. Райское дерево действительно достигало почти двух метров в высоту и имело очень необычную форму. Невысокий, около метра, ствол толщиной десять-пятнадцать сантиметров внезапно заканчивался неким органом, который свисал по одну сторону ствола и раскинулся выше и дальше, на другую сторону, веером тонких отростков с палец толщиной, с двумя рядами маленьких оранжевых листьев на каждом. Вандерхоффу растение напомнило павлина с распущенным хвостом.
Спереди этот орган имел форму кувшина, совсем как земное растение саррацения, только больше по размеру и с крышкой. Этот сосуд теперь достиг размеров ведра. Крышка быстро приросла к верху сосуда, и поднять ее было уже невозможно.
– Самое забавное, – сказал Конверс тем же тихим голосом, – это не то, как оно быстро растет, а то, что это такая твердая древесина. Обычно ждешь, что все такое быстрорастущее будет мягким и мясистым.
Конверс наклонил один из побегов, чтобы все остальные могли потрогать. Он действительно казался сделанным из крепкой древесины.
– Может быть, – заметил Вандерхофф, – из этих маленьких ягодок вырастет тот замечательный плод, о котором Оукли нам рассказывал.
– Ага, – сказал Конверс. – Такими темпами их можно будет есть ближе к сентябрю.
– Огороди дерево, или пацаны съедят все фрукты, прежде чем такие развалины, как мы, до них доберемся, – предложил Девор.
– Хорошая идея, приятель, – отозвался Конверс. – Вот что я тебе скажу! Когда они поспеют, я устрою вечеринку для соседей и мы все их съедим.
Уильям Конверс действительно огородил дерево, которое продолжало расти как бобовый стебель Джека. Соседские грядки с флоксами зацвели алым и белым. Бульдожьи кусты Вандерхоффа стали больше и прожорливей. Пенни Вандерхофф поранила палец, когда их кормила, и затеяла перебранку с мужем, требуя избавиться от кустов.
Любопытно, что ни бульдожьи кусты, ни райское дерево не вызвали интереса у соседей. Панорамное окно Вандерхоффа располагалось под правильным углом, и кусты, посаженные под ним, не были видны с улицы. Вандерхофф грозил детям суровыми наказаниями, если они расскажут посторонним о его чудесных растениях, и очевидно, что они послушались.
Райское дерево было на виду. Но, хотя его странная форма вызывала много вопросов к Конверсу, всех устроил его небрежный ответ: «О, да это просто южноафриканское кружечное дерево».
Сидней Девор, однако, не остался незамеченным. Сначала его поющие кусты чирикали, подражая птицам, которых слышали. Один даже принялся ухать как совка, только, в отличие от совки, растение ухало целый день, а не строго ночью, как всякая порядочная сова.
Затем Девор научил их приветствовать себя словами «Доброе утро, мистер Девор», когда он проходил по дорожке. Когда соседи спрашивали, что происходит, он отделывался шуточными или загадочными репликами, говоря, что оборудовал кусты динамиками. Однако поведение растений было таким вопиющим, что этим объяснениям не поверили. По мере роста тональный диапазон и четкость произношения кустов увеличились. Тогда Девор принялся учить их более изощренному репертуару. Сначала он развил утреннее приветствие с простого «Доброе утро, мистер Девор» до таких фраз, как «О, король, живи вечно!» и «Да здравствует ваше императорское величество!».
Когда их приветствия стали такими высокопарными, каких только мог пожелать самый самовлюбленный параноик, он начал учить их петь «Клементину». Было непросто заставить их петь в унисон, но он справился. Каждый вечер соседи собирались, чтобы посмотреть на Девора, который расхаживал по дорожке туда и обратно, выстукивая ритмы на маленьком индийском барабане и вразумляя свои растения.
– Вот увидишь, – сказала Пенни Вандерхофф мужу. – Скоро на нас налетит рой из фэбээровцев и газетных репортеров. Они всех вас троих заберут в тюрьму, а репортеры будут сочинять истории, из-за которых ты лишишься работы.
Но в это лето случилось так много разного – почти война между Индией и Китаем за Непал, гибель президента Трингстада в авиакатастрофе, возвращение «Бержерака» с Марса, – что газетчикам было чем заняться. В любом случае хризантемы и гладиолусы распустились и ничего особенного не случилось, когда Билл Конверс, отведав плод райского дерева, объявил, что он поспел, и пригласил соседей на вечеринку в субботу вечером, чтобы съесть весь урожай.
Это был уик-энд после Дня труда. В этот уик-энд Международный совет ассоциаций преподавателей языка, действующий под эгидой ЮНЕСКО, собрался в Нью-Йорке. Карл Вандерхофф отправился туда в качестве делегата, намереваясь вернуться к вечеру воскресенья.
Так получилось, что Билл Конверс прочитал в «Популярном садоводстве» статью о венерианских растениях в целом и о райском дереве в частности. В Северной региональной исследовательской лаборатории департамента сельского хозяйства в Пеории, штат Иллинойс, теперь выращивалось достаточное количество этих растений, чтобы прийти к некоторым заключениям о них. Конверс, который все чаще поглядывал через свои окна на дом Вандерхоффа, никому об этом не рассказал, даже своим друзьям-садоводам Девору и Вандерхоффу.
В день вечеринки у Конверсов Пенелопа Вандерхофф позвонила миссис Конверс.
– Мэри? Мне очень жаль, но я не смогу прийти на вашу вечеринку сегодня.
– О, – сказала Мэри Конверс, – какая жалость!
– Моя сестра меня подвела, а Карла нет, так что я должна остаться дома с детьми, – объяснила Пенни.
– Да они же уже большие, разве нельзя оставить их одних?
– Ну, Дэну восемь, а Элеонор шесть, но, если их оставить одних, они начинают драться, кричать, гонять друг друга, разбивать окна, переворачивать мебель и устраивать в доме разруху. Я представления не имею почему – я всегда позволяла им делать все, что им было угодно, как пишут в книжках, – но так уж сложилось. Так что мне придется пропустить…
Затем разговор перешел на обычные дамские темы. Когда Мэри Конверс сообщила мужу, он ответил:
– О! Очень жаль. Я отнесу ей несколько плодов.
– Если это все, что ты планируешь там делать, я не против, – сказала Мэри Конверс.
– К черту! – прокричал Конверс. – Почему я должен терпеть твои беспочвенные подозрения…
Угощение на вечеринке Конверсов состояло из коктейлей «мартини» и плодов райского дерева. Гости срывали плоды прямо с дерева, забор вокруг которого Конверс убрал. Плоды выглядели как сливы, но оказались без косточек. Они так восхитительно и соблазнительно пахли, что у гостей просто слюнки текли всякий раз, когда они получали свою порцию. Вкус плодов вызывал ахи, возгласы с закрыванием глаз и другие выражения восторга.
Дерево теперь поднялось до высоты в полтора метра, а кувшин спереди достиг размеров бака для белья. Крышка этого органа почти полностью отделилась, держась на единственном соединении, похожем на дверную петлю. Края крышки оказались немного волнистыми, так что можно было заглянуть в пустоту кувшина.
Пучок тонких побегов был усыпан сотнями плодов. Любое меньшее количество гости съели бы мгновенно. Все почти позабыли о своих коктейлях, торопясь насытиться венерианскими фруктами. Когда нижние ветви веера побегов обобрали, Билл Конверс с покрасневшим от мартини лицом вытащил из гаража стремянку и взобрался на нее, чтобы собрать и передать вниз побольше плодов.
Сам Конверс совсем их не ел. Когда поток запросов на новые плоды почти иссяк, он достал из кармана бумажный пакет, развернул и сложил в него дюжину плодов. Затем он спокойно спустился с лестницы и ушел с вечеринки в направлении дома Вандерхоффов.
Он позвонил в дверной звонок. Пенелопа вышла.
– Вот немного плодов, Пенни.
– О, благодарю вас, – сказала она. – Не зайдете?
– Конечно. Может быть, вы захотите выложить их на тарелку и попробовать прямо сейчас?
Пенелопа достала тарелку, вывалила на нее плоды и съела один:
– Боже, да они восхитительны. Никогда не пробовала ничего подобного. А вы разве не будете?
– Спасибо, – сказал Конверс, – но я уже съел сколько смог.
Тем временем на вечеринке гости, набив животы плодами, сидели и стояли вокруг с сонным видом, вытирая сок с рук и попивая мартини. Единственными не съеденными оставались несколько плодов на самой высокой части дерева, до которых было не достать со стремянки.
По дорожке медленно подошли двое мужчин, оглядываясь вокруг. Один был худым, с лицом топориком; другой – коренастым коротышкой в очках с толстыми стеклами. Хотя все мужчины на вечеринку надели рубашки, вновь прибывшие были в костюмах. Тот, что покороче, сказал:
– Вот этот дом, а это одно из тех растений.
Оба переместились к группе, стоявшей вокруг райского дерева. Высокий спросил мистера Занзигера:
– Простите, а кто тут мистер Конверс?
– Билла сейчас здесь нет. Он пошел к Вандерхоффам.
– А мистер Вандерхофф и мистер Девор здесь?
– Мистера Вандерхоффа нет, но я думаю, что мистер Девор… да вот же он.
Занзигер указал на седеющего мужчину с квадратной челюстью и с трубкой.
– Я миссис Конверс, – подошла Мэри. – Я могу вам помочь?
Человек с лицом топориком сказал:
– У меня ордер на арест вашего мужа. Также мистера Вандерхоффа и мистера Девора. Вот мои документы… – Он вытащил значок заместителя маршала США и добавил: – Меня зовут Джейкобсон, а это Х. Брекенридж Бинг из департамента сельского хозяйства. Где…
Девор выступил вперед:
– Кто-то сказал, что меня разыскивают?
– К сожалению, да, – подтвердил Джейкобсон, доставая бумаги из внутреннего кармана пиджака. – Вот ордер на ваш арест по обвинению в приобретении объектов, запрещенных для ввоза Указом о контроле за импортом растений от 1963 года, с дополнениями 2989 года. Так что, если…
– Да что это, я понятия не имею, о чем вы говорите. – Девор нарочито изобразил невинное изумление.
– Хм… – сказал крепкий коротышка. – Он говорит об Amphorius tentatius, – Бинг указал на райское дерево, – а также о некоторых образцах Faucifrons mordax и Cantodumus mimicus. Наше расследование показывает…
Девор прервал его:
– Вы тот самый Х. Брекенридж Бинг, который писал в «Ботанической газете» о реквалификации Pteridophyta в свете последних палеоботанических свидетельств?
– Ну… хм… да.
Девор пожал ему руку:
– Это была восхитительная статья, но я бы никогда не подумал, что ее автор придет, чтобы меня арестовать.
– Ну… э-э-э… уверяю вас, что я бы предпочел не участвовать в вашем аресте, но меня послали, чтобы опознать контрабандные растения.
Джейкобсон сказал:
– Если вы мне сообщите, где находятся мистер Конверс и мистер Вандерхофф, я отвезу вас в офис ФБР в моей машине и вас отпустят под залог через несколько минут.
– А что они сделают мистеру Конверсу и другим? – спросила Мэри Конверс.
– Вероятно, просто оштрафуют, – ответил Джейкобсон.
– О, – сказала Мэри Конверс разочарованно.
Заместитель маршала продолжал:
– Это отчасти зависит от того, будут ли они сотрудничать в преследовании Гранта Оукли, который продал им эти семена. Он тот, кого мы действительно хотим прижать. Он сейчас под арестом.
– Мой брат в тюрьме! – воскликнула миссис Хорт, но никто ее не слушал.
– Я полагаю, департамент сельского хозяйства пришлет грузовик, чтобы забрать все венерианские растения? – уточнил Девор.
Бинг кротко блеснул глазами за стеклами очков:
– Все верно. Достаточно опасно привозить из каких-то мест на Земле экзотические растения, свойства которых до конца не известны, и в сотни раз более рискованно привозить растения с другой планеты. Никогда не знаешь, что может случиться. Они… э-э-э… могут распространиться, как колючий грушевый кактус в Австралии. Или они могут быть заражены болезнями, которые набросятся и уничтожат весь урожай пшеницы.
– О! – спохватился Девор. – Об этом я не подумал.
– Ладно, Брек, достаточно, – сказал Джейкобсон и распорядился: – Покажите мне дом Вандерхоффов.
Гость по имени Дайец, который уже перебрал мартини, пробормотал:
– Не беспокойся, прекрасное растение, мы не позволим этим парням забрать тебя от нас.
Х. Брекенридж Бинг продолжал, будто ничего не услышал:
– Вот этот Amphorius, например, обладает странными свойствами. Я полагаю, что вы знаете, что биохимия высших венерианских организмов оказалась почти такой же, как у земных позвоночных?
Девор энергично кивнул; другие кивнули более сдержанно.
– Тогда вы помните, что в 1970 году Печников выделил «гратисон», гормон благодарности, который вырабатывается шишковидной железой. Он встречается в таких крохотных количествах, что его не сразу заметили, но он влияет на поведение животных, подобно тому, как пролактин стимулирует материнскую любовь. Благодаря ему становится возможна семейная жизнь и образование сообществ. Так вот, плоды Amphorius содержат значительные количества гратисона или почти идентичного ему вещества. В результате если кто-нибудь съест плоды Amphorius, то вскоре он будет охвачен непреодолимым желанием сделать приятное той вещи или персоне, от которой плод получен. Если вы съедите его с дерева, вы захотите отблагодарить дерево.
– Эй, Брек! – Джейкобсон потянул Бинга за рукав. Но Х. Брекенридж Бинг был не тот человек, кто добровольно лишится аудитории, разве что под угрозой природного катаклизма. Он продолжал: – Далее: Amphorius – это плотоядное растение, как и Faucifrons, но вместо того, чтобы ловить свою жертву, оно убеждает жертву скормить себя этому растению. Небольшие позвоночные, которые съели плоды, забираются в амфору, – Бинг указал на кувшинообразный орган, – и перевариваются. Высшая форма венерианской жизни – похожий на гиббона желтый Sauropithecus xanthoderma, слишком умен, чтобы залезать в амфору. Вместо этого племя хватает самого слабого из своих членов, чтобы принести его в жертву, и засовывает его в этот сосуд. С другой стороны, если вы получите плод от другого человека, вы…
– Боже мой! – закричала Мэри Конверс. – Мой ни на что не годный муж понес пакет с этими штуками Пенни Вандерхофф! Догадайтесь с трех раз, ради чего!
Дайец, пьяный гость, сказал:
– И как раз это самое мы должны сделать с вот этими мистером Бингом и мистером Джейкобсоном. Нашему дереву ничего не жалко, даже федерала.
Бинг принужденно улыбнулся:
– Я не думаю, что человеческие существа дойдут до таких крайностей, как венерианские ящероприматы…
– Да неужели? – крикнул другой гость. – Конечно, выдирайте наше растение и забирайте его!
– Так, послушайте… – начал Джейкобсон.
– В кувшин их! – завопил один из гостей, и крик его был подхвачен.
Круг начал сжиматься вокруг федеральных служащих, которые попятились к улице. Заместитель маршала вытащил из-под мышки пистолет:
– Вы все аресто…
Справа от него стоял молодой Джон С. Моузли, который должен был стать звездой, играя хавбеком за команду «Перм» в этом сезоне. От пинка Моузли пистолет взлетел на десять метров и приземлился возле конверсовской пахизандры. Гости сомкнулись, протягивая руки. Со стороны дома Вандерхоффа послышался звон разбитого стекла, но никто не обратил на это внимания.
Карл Вандерхофф вернулся домой не в воскресенье, как планировал, а в субботу вечером. Он представил свой доклад утром в субботу; он повидал всех, кого хотел, к концу субботнего ланча; он обнаружил, что встречи и доклады, запланированные на воскресенье, были малоинтересными; и, наконец, профессор Джуниус Уайт из университета Вирджинии предложил подбросить его до дому, если он согласен уехать в субботу после обеда. Мысль о том, чтобы сэкономить на билете на поезд и вернуться домой, захватив конец вечеринки у Конверсов, определила решение Вандерхоффа о раннем отъезде.
Он прогулялся полквартала от того места, где его высадил Уайт, который не захотел зайти в дом, открыл свою дверь, вошел и бросил на пол портфель с бумагами, пижамой и другими принадлежностями для конференции. Он почти споткнулся об облегченную бейсбольную биту юного Дэниэля, раздраженно хмыкнул, прислонил ее в углу и сделал мысленно пометку не забыть наказать Дэниэля.
Затем он набрал воздуха в грудь, чтобы прокричать: «Привет, семья!», но закрыл рот и выдохнул воздух, когда услышал приглушенные звуки человеческой активности, доносящиеся из гостиной.
Нахмурившись, Вандерхофф сделал три шага к порогу гостиной. На диване сидела его жена, заключенная в пылкие объятья их соседа Конверса.
Конверс поднял взгляд, услышав, что вошел Вандерхофф. Тот просто тупо таращился. Затем его житейские навыки заставили губы изогнуться в улыбке сердечного приветствия, и в то же время волна ярости исказила эту автоматическую улыбку, превратив ее в выражение, на которое Конверс взирал с видимым ужасом.
Вандерхофф шагнул вперед. Конверс, хотя и был тяжелее профессора французской литературы на десять килограммов, оторвал себя от Пенелопы, украдкой огляделся и нырнул в панорамное окно. Дзынь!
Снаружи в кустах завязалась некоторая борьба. В то же мгновение с другого направления прилетели крики и топот толпы, преследовавшей кого-то вдоль улицы.
Вандерхофф не обратил на это внимания, отвлеченный громкими криками из-под окна, за которыми последовал вопль:
– Оу-у-у! Помогите! Они меня поймали!
Вандерхофф поспешил к окну. Конверс упал в бульдожьи кусты, которые немедленно его схватили. По две челюсти вцепились в его ноги или по крайней мере в брюки, которые их покрывали, а пятая держала его за складку спортивной рубашки.
Конверс на четвереньках отполз от зарослей насколько смог и пытался уползти еще дальше, пока другие челюсти кустов делали выпады и щелкали зубами, как головы змей. Он сбил пару проволочных ограждений, которые Вандерхофф установил перед кустами. Его правая рука кровила, видимо, от пореза, полученного в результате прыжка из окна. Осколки стекла, отражавшие золотистый закат, мерцали на траве среди кустов.
Вандерхофф стоял с надутыми губами, рассматривая разные варианты нападения. Он не хотел убивать Конверса, а только избить его до полусмерти, поэтому мысль использовать кухонный нож для разделки он отбросил. Если он просто кинется на него с кулаками, Конверс сам его схватит и отлупит, пожалуй, еще похуже. Затем он вспомнил про бейсбольную биту Дэна. Он вернулся в прихожую, взял биту, выбежал через заднюю дверь и приблизился к распростертому Конверсу, плененному кустами.
– Эй! – закричал Конверс. – Не делай этого, Карл. Давай останемся цивилизованным людьми! Я не хотел причинить никакого вреда! Я просто…
Удар тяжелым тупым предметом по голове прервал его объяснения. Почти минуту Вандерхофф возвышался над Конверсом, широко расставив ноги и размахивая битой, зажатой в обеих руках, как Роланд, вознесший свой меч Дюрандаль над язычником. Конверс выл и стонал, но не мог уползти в кусты, где ему было бы еще хуже. После того как бита сломала ему нос, он старался, как мог, прикрывать лицо и голову руками, пока его, не разбираясь куда, осыпали новыми ударами.
Когда Вандерхофф отступился, чтобы перевести дыхание, его внимание привлекли звуки с улицы. Он обошел угол дома и увидел странную процессию, направлявшуюся к дому Конверсов.
Первым вышагивал Сидни Девор, бьющий в свой индийский барабан. За ним следовали четверо соседей, которые держали за руки за ноги толстого коротышку – тот сопротивлялся.
За ними шли другие соседи, мужчины и женщины, исполняя нечто вроде змеиного танца. Когда эта цепочка проходила мимо дома Девора, его поющие кусты разразились песней: «Дорогая, дорогая дорогая Клементина! Потерялась и пропала, как мне жаль, о Клементина!»
Все это: и картина, и звуки – показалось Вандерхофу таким странным, что, на время отказавшись от дальнейшего отмщения, он последовал за процессией с битой на плече.
Участники марша доплясали до дома Конверсов. Один из гостей приподнял крышку кувшина на райском дереве, а другие четверо, которые держали маленького человека, приготовились его туда засунуть. Вандерхофф поравнялся с головой процессии и спросил Девора:
– Эй, Сидней, что происходит? Вы что, с ума посходили?
– Не-ет, мы просто собираемся вознаградить это дерево за его чудесные плоды.
– Ты имеешь в виду, что они собираются принести в жертву этого человека? И кто это, кстати?
Девор объяснил насчет Х. Брекенбриджа Бинга:
– Другой убежал. Он гораздо быстрее бегает.
– А что будет с этим?
Девор пожал плечами:
– Его переварят, я полагаю. И поделом ему. Это должно безмерно стимулировать дерево.
– Вы все безумцы, – сказал Вандерхофф и протолкался через толпу к дереву.
Четверо здоровяков наконец засунули Бинга в амфору, несмотря на его сопротивление и то, что он входил только впритирку. Приглушенные крики доносились изнутри. Еще видны были пальцы Бинга, которыми он цеплялся за края кувшина, пытаясь выбраться обратно, но растение удерживало его крышкой. Амфора оставалась закрытой, хотя то тут, то там выпирала от пинков и ударов Бинга.
– Прочь! – сказал Вандерхофф, отталкивая гостей Конверсов и хватаясь за край крышки.
– Эй, не делай этого! – Дайец схватил Вандерхоффа за руку. – Оставь наше дерево в покое, или мы тебя самого ему скормим.
Вандерхофф тут же треснул Дайеца по голове битой. Дайец отшатнулся, держась руками за голову, но несколько других гостей бросились на Вандерхоффа. Тот атаковал битой, круша руки, головы и костяшки с такой силой, что через мгновение нападающие отступили, оставив футболиста Моузли лежащим на газоне без сознания.
Вандерхофф повернулся к райскому дереву, краем глаза следя за людьми – не нападут ли снова. Попытка поднять крышку не удалась, и он принялся лупить по бокам кувшина. Это исторгло вопли страданий изнутри, но не ослабило хватку растения.
Тогда Вандерхофф вытащил карманный нож и набросился на петлю, удерживающую крышку кувшина. Он резал поперек волокон снова и снова по одному и тому же месту. После того как он пропилил сантиметр плоти, он заметил, что петля ослабла достаточно, чтобы поднять крышку.
Бинг выбрался наружу. Его очки потерялись, а редкие волосы растрепались. Кожа его была покрыта красными точками, а одежда вся в пятнах от пищеварительного сока дерева. Он близоруко сощурился на Вандерхоффа и спросил:
– Это вы меня вытащили? Спасибо. Что же касается всех остальных…
Мэри Конверс потрясла головой и сказала:
– Я не знаю, что в нас вселилось, мистер Бинг. Я бы никогда не совершила ничего такого ужасного.
– Гратисон в вас вселился, вот что, – пояснил Бинг. – Теперь вы понимаете, почему мы не можем позволить кому попало высаживать внеземные растения.
Другие, похоже, тоже отходили от своего безумия.
– Позвольте нам оплатить химчистку вашего костюма, – предложил мистер Хорт.
– Лучше мы ему купим новый костюм, – сказал Дайец. – Пищеварительный сок растения проест в этом полно дыр.
– И очки тоже… – заметил кто-то еще.
В итоге договорились, что мистер О'Райан выступит в качестве казначея и оценит, какие расходы потребуются, чтобы компенсировать ущерб, причиненный мистеру Бингу. Как только достигли этого соглашения, подъехала одна из местных патрульных машин. Из нее вылезли заместитель маршала Джейкобсон и двое местных полицейских с пистолетами в руках. Джейкобсон прорычал:
– Вы все арестованы за угрозу нападения на офицера США!
– Они не могли этому сопротивляться, Джей, – сказал Бинг. – Это все плоды. Я не собираюсь выдвигать никаких обвинений.
– Почему нет? – спросил Джейкобсон.
– Ну, мистеру Девору понравилась моя статья. Я не думал, что кто-то вообще будет ее читать.
В тот вечер Карл Вандерхофф вернулся домой поздно, после того как его и Девора увезли в служебной машине Джейкобсона, а Конверса, освобожденного из кустов, в «скорой помощи». Он сказал жене:
– Они разрешили мне внести залог самому. Похоже, они думают, что я вроде как герой, потому что спас этого маленького ботаника, так что я должен легко отделаться. А Конверс ни слова не сказал обо мне, так что они думают, что это кусты сделали из него отбивную. Вот и правильно! Теперь что ты мне можешь про это сказать?
– Я… я не знаю как объяснить… должно быть, я потеряла голову… я никогда никого не любила, кроме тебя.
– Да ладно, – смилостивился Вандерхофф и рассказал ей о гратисоне. – Теперь, когда все закончилось, пришли-ка мне сюда детей. Дэн будет наказан за то, что оставил биту на полу, и весь дом теперь будет у меня ходить на цыпочках. И никаких возражений ни от кого.
– Да, дорогой, – сказала Пенелопа.
– И если я захочу отпустить бороду, я это сделаю.
Долго исполнять роль древнего семитского патриарха, сидящего под навесом и раздающего приказы женам, детям и козам, Вандерхоффу, может, и не удастся. Вероятно, семья постепенно вернет его в обычное кроткое состояние. Но пока он обладал этой властью, он собирался ею насладиться в полной мере.